Я уже не помню, когда в последний раз чувствовал, что у меня есть история: что я откуда-то появился, был частью чьей-то жизни, что в отношении меня были какие-то чувства и надежды. Наверняка это ощущение, пусть и не вполне осознанное, было в детстве. Я помню, как мать доставала из серванта старый советский фотоальбом с тяжелой бархатной обложкой малинового цвета и мы вместе разглядывали черно-белые карточки. На них была запечатлена ее молодость, друзья и родные — значительная часть её прошлого, которое, очевидно, имело отношение и ко мне. И вот на днях я взял в руки этот альбом. Он — то немногое, что осталось у меня от старой квартиры.
Образы на фотографиях обладали какой-то особенной плотностью, осязаемостью. Чувство это было каким-то непривычным, полузабытым. Но это и удивляет. Ведь сегодня образ близкого человека доступен всегда. Его цифровой двойник живет в смартфоне, и мы в любой момент можем пролистать сотни его фотографий. Мы знаем, где человек побывал и что он ел на завтрак. Кажется, что такая полнота должна рождать небывалую близость, включённость в историю этого человека. Но почему же тогда, скользя пальцем по стеклу экрана, перебирая эти бесконечные изображения и короткие видео, не испытываешь и тени того благоговейного трепета, что охватывает, когда держишь в руках одну-единственную, пожелтевшую от времени фотографию? Откуда берется эта магия?
Я продолжал перелистывать альбом. На обратной стороне некоторых фотокарточек я заметил однотипные надписи: «от Саши на добрую память» или «от Кати на вечную память». От таких формулировок веет чем-то загробным. Пожалуй, это неспроста. Жизнь непредсказуема, и если сегодня ты получил письмо с фотокарточкой от дальнего друга или родственника, то кто знает, когда получишь его снова. И получишь ли. Так, над временем, над расстоянием, надо всем преходящим возвышается в нашей памяти светлый образ близкого человека. Выражение «светлый образ» примечательно, ведь если его слегка изменить, то получится «световой образ». Первое указывает на эмоциональную окраску; второе – на физический процесс. И в этом созвучии таится неочевидная связь. На человека ложится свет, щёлкает затвор. Световой отпечаток посредством плёнки переходит на бумагу. Человек берёт фотокарточку в руки и бережно кладёт её в конверт. Адресат же получает символическую возможность прикоснуться и к этому свету, и к этому человеку. Такой сенсорно-символический опыт недостижим в случае экрана смартфона. Да, фотографию по-прежнему нельзя получить без света. Но технология автообработки (которая, вопреки расхожему мнению, всегда включена), не говоря уже о постобработке, неизбежно снижает ощущение прикосновения к реальности.
Но есть и более существенное различие. Поверхность фотокарточки безраздельно принадлежит тому, кто на ней изображен. Поверхность и образ едины. И это соответствие делает фотокарточку вещественной, основательной. Экран смартфона работает иначе — это «блудливая» поверхность. Она никому не хранит верность. Вот пиксели складываются в лицо матери, а через мгновение — в рекламный баннер, затем — в ленту новостей. Эта поверхность физически не может быть сакральной. Казалось бы, такая универсальность экрана обеспечивает полноту. Но это морок. У поверхности смартфона нет содержания. Смартфон демонстрирует свою подлинную сущность лишь тогда, когда он выключен. Экран гаснет, и у нас в руках остается кусок черного стекла и холодного пластика. Это пустота, которая может только притворяться своей противоположностью.
Если реальность, которую транслирует поверхность смартфона, лишена основательности, то, быть может, это компенсируется её актуальностью? Бесконечные сторис и фотографии повседневности словно пытаются охватить всё время человека, слиться с этим временем, создать некое подобие реалити-шоу. Однако такая попытка устранить любую дистанцию между жизнью и её фиксацией отнюдь не прибавляет жизни. Фиксированная реальность сама по себе – это мёртвый объект. И только наша внутренняя реальность способна его оживить. Но для этого необходим зазор, пространство для воображения и памяти. Однако современный визуальный поток не оставляет для них места. То, что мы должны были бы вообразить или вспомнить, предъявляется нам в следующей порции снимков. Память отчуждается, растворяясь в сотнях бесконечных фотографий. Она ускользает, и мы всё никак не можем с нею встретиться. Когда мы отправляем фотографию в мессенджер, нам ничего не мешает сделать приписку «на долгую память». Но такая надпись в нашу цифровую эпоху будет выглядеть совершенно неуместно.
Для того чтобы образ ожил, нужна не только временная дистанция. Требуется пространство статичности и тишины. Фотоальбом с лёгкостью решает эту проблему. Вокруг него складывается целый ритуал: нужно подойти к серванту, щёлкнуть ключиком; затем поудобнее расположиться на диване и погрузиться в неспешное созерцание. Со смартфоном это не работает. Он – предмет по определению повседневный. Он не может создать «зону ритуала». Экран, эта универсальная поверхность, то и дело будет отвлекать нас новым постом или иным уведомлением. В этой суете невозможно расслышать голос прошлого. Но там, где ритуал всё же состоялся, фотография перестаёт быть просто изображением и обретает вес личного свидетельства.
Я закрываю альбом. Сейчас я не чувствую прилива ностальгии или тепла — лишь привычную отстраненность. Но эта отстранённость бессильна перед фактом существования альбома. Он — вещественное доказательство того, что я не возник из ниоткуда. Это знание не приносит мне тепла. Но тлеющий уголёк, что хранится под толщей картона, не позволяет холоду стать тотальным.
