Зашла в ванную, а муж стирает свои трусы и плачет. Я глянула в таз: вода была густо-красная, словно он разделывал там тушу, а из кармана джинсов, брошенных на машинку, торчал чек из ювелирного.
— Ты кого там растворяешь в кислоте, Сережа? — спросила я, опираясь плечом о косяк и скрестив руки на груди.
Муж вздрогнул всем телом, и мыльная багровая жижа выплеснулась на светлый кафель. Он не прекращал остервенело тереть ткань, хотя вода уже напоминала борщ. Это была катастрофа вселенского масштаба, запертая в пяти квадратных метрах хрущевки.
Я молча вытянула чек из кармана его джинсов и поднесла к глазам. Бумага была теплой и мятой.
— Пять тысяч восемьсот рублей, — прочитала я вслух ледяным тоном. — ИП «Злотоверхов». Перстень мужской «Император». Размер двадцать два.
Сережа замер, уронив руки в пену, и его плечи безнадежно поникли. Он выглядел как школьник, пойманный за курением, только вместо сигареты у него был таз с красной водой.
— Марин, это не то, что ты думаешь, — прошелестел он, не смея поднять на меня взгляд. — Я не хотел ничего плохого.
— А что я должна думать? — я подняла бровь, чувствуя, как начинает пульсировать висок. — Что ты купил себе кольцо «Император», а потом решил отметить покупку ритуальным уничтожением белья?
— Я его постирал, — выдохнул он с таким трагизмом, будто сообщил о гибели цивилизации. — Вместе с футляром.
— С каким еще футляром?
— Бархатным! Красным! Подарочным! — взвыл Сережа, наконец повернувшись ко мне. — Я забыл его в кармане домашних шорт, а шорты кинул к светлому белью, машинка зависла, я достал, а там... всё красное.
Он выудил из воды нечто бесформенное, напоминающее размокшую губку, и шлепнул на край ванны. Взрослый мужик, тридцать восемь лет, инженер-технолог, стоит и рыдает над испорченными трусами, пока мы третий месяц откладываем каждую копейку на ремонт балкона.
— Сережа, — мой голос стал спокойным и опасным. — У меня два вопроса. Первый: черт с ним, с бельем, почему вода такая ядовитая? И второй, самый интересный: зачем тебе, мать твою, сдался перстень «Император»?
Он опустил глаза в таз, где плавали розовые разводы.
— Ну... для авторитета. Чтобы на работе серьезнее воспринимали.
— Для авторитета? — я почувствовала, как дергается левое веко. — Ты работаешь в цеху, где все ходят в масле и стружке. Ты перед кем там сверкать собрался? Перед фрезерным станком?
— Ты не понимаешь, — он снова начал вяло полоскать несчастную тряпку. — Петрович купил себе печатку, ходит теперь, пальцем по чертежам стучит, и все его слушают. Уважение вызывает, понимаешь? А я чем хуже?
— Петрович живет с мамой и алименты не платит, — напомнила я жестко. — А у нас ипотека и балкон, с которого скоро лыжи улетят на головы прохожим, потому что ограждение сгнило.
Сережа засопел, шмыгнул носом и обиженно отвернулся.
— Я хотел как лучше, думал, буду выглядеть солиднее, может, бригадиром назначат. Хотел соответствовать.
Я подошла ближе и заглянула в таз: вода была не просто красной, она была химически-ядовитой, неестественного оттенка.
— А почему ты руками стираешь в этом кипятке? — спросила я, игнорируя его оправдания про бригадирство.
— Так машинка же встала! Я хотел спасти... залил пятновыводителем, думал, отойдет, пока не въелось намертво.
— Спасти трусы за триста рублей ценой кольца за шесть тысяч? Гениальный бизнес-план.
— Это мои любимые! — в его голосе прорезались истеричные нотки, от которых мне захотелось не то смеяться, не то плакать. — С якорями!
Я глубоко вздохнула, пытаясь унять сердцебиение. В этой нелепой ситуации отражалась вся наша жизнь: мелкие, бессмысленные траты, грандиозные планы, разбивающиеся о быт, и вечное спасение какого-то хлама.
— Показывай, — потребовала я, протягивая ладонь.
— Что?
— Кольцо. «Императора» своего доставай.
Сережа вытер мокрые красные руки о свою майку, окончательно испортив и её, порылся в кармане джинсов и протянул мне изделие. Я взяла его двумя пальцами, словно ядовитое насекомое.
Тяжелое, желтый металл слишком ярко блестел для золота, а посередине торчал огромный, размером с лесной орех, красный камень.
— Сереж, — я поднесла кольцо к лампе, щурясь от бликов. — А ты уверен, что это золото?
— Конечно! — обиделся он, выпятив грудь. — Там проба стоит! И чек есть, ты же видела!
— А камень?
— Рубин! Синтетический, правда, но настоящий рубин!
Я посмотрела на камень, потом на таз с красной водой, где плавали ошметки "бархата", потом снова на камень. Что-то в его блеске было подозрительно тусклым, словно он устал притворяться драгоценностью.
— Дай-ка сюда, — я взяла с полки старую зубную щетку.
— Ты что делаешь? — испугался муж, пытаясь перехватить мою руку. — Поцарапаешь же!
— Эксперимент провожу.
Я сунула кольцо под струю воды и начала тереть «рубин» щеткой, не жалея сил. Сначала ничего не происходило, но потом с камня потекла розовая струйка, смешиваясь с мыльной пеной. Через минуту «рубин» стал прозрачным, как слеза младенца.
Мы оба смотрели на совершенно бесцветный кусок стекла в дешевой желтой оправе. Вся «императорская» роскошь стекла в раковину, оставив нас с голой правдой.
— Вот тебе и разгадка, — сказала я, вытирая руки полотенцем и бросая щетку в стакан. — Это не футляр покрасил воду так сильно. Это твой «Император» полинял от пятновыводителя.
Сережа стоял с открытым ртом, и вид у него был такой, словно на его глазах рухнул не просто камень, а вся его картина мира.
— Как... полинял? — прошептал он побелевшими губами. — Это же ювелирный...
— Это ларек в подземном переходе, Сережа. Тебе продали крашеное стекло в латуни, покрытое лаком для ногтей.
Он выхватил кольцо, поднес его к глазам, потом попытался потереть пальцем, надеясь вернуть цвет. Стекло скрипнуло, оставаясь предательски прозрачным.
— Пять тысяч... — пробормотал он, оседая на край ванны. — Пять тысяч восемьсот...
— Плюс испорченное белье, — добавила я безжалостно, добивая его аргументами. — И майка. И, кажется, мои последние нервные клетки.
Теперь он действительно выглядел несчастным человеком, которого жестоко обманула реальность, а не тем театральным страдальцем. Я смотрела на него, и злость уходила, уступая место какой-то щемящей, горькой жалости к этому большому ребенку.
— Я просто хотел быть значимым, — тихо сказал он, не глядя на меня. — Понимаешь, Марин? Чтобы смотрели и думали: вот идет серьезный человек, с ним считаться надо.
Я взяла таз с красной жижей и вылила содержимое в унитаз. Вода ушла с шумным всхлипом, унося с собой и «статус», и мечты о бригадирстве, и пять тысяч восемьсот рублей.
— Вставай, «Император», — сказала я, протягивая ему руку. — Пошли ужинать, котлеты стынут.
— А трусы? — спросил он растерянно.
— Выкинь. Куплю тебе новые, синие, чтобы под цвет твоей тоски подходили.
— Чек не выкидывай, — сказала я уже в дверях.
— Зачем? — с надеждой спросил он, поднимая голову. — Вернем? Пойдем разбираться?
— Нет. В рамочку вставим и повесим на балконе, когда доделаем. Будет нам напоминание: авторитет не покупается в переходе, а уважение не носят на пальце.
Сережа остался в ванной, и я слышала, как звякнуло о дно мусорного ведра тяжелое, фальшивое кольцо. Потом зашумела вода — он умывался, смывая с лица следы своего фиаско.
Через минуту он вышел на кухню, лицо было красным, но уже не от слез, а от жесткого махрового полотенца.
— Марин, — сказал он, садясь за стол и беря вилку. — А давай этот балкон вообще снесем к чертям? Сделаем панорамное остекление, в пол?
Я поставила перед ним тарелку с гарниром.
— Ешь, мечтатель. Панорамное остекление он сделает... Сначала научись отличать рубин от леденца.
Он улыбнулся — криво, виновато, но совершенно искренне. В доме пахло котлетами и немного той самой химической «клубникой», которой красили дешевые подделки, но этот запах уже выветривался в открытую форточку.