Нездешняя жизнь

Нездешняя жизнь

В самом начале 90-ых годов прошлого века снимал телевизионную программу о томских писателях. Они, как и все их русские коллеги, были необычайно оживлены в то время, еще не зная, что новые времена готовят не только свободу слова, но и свободу забвения.

Многим тогда казалось, что уж теперь, когда отменили цензуру и унизительные лимиты на издание книг, их творчество найдет дорогу к широким читательским массам и возникнет народная любовь, многотысячные тиражи и миллионные гонорары.

Писатели еще жили ощущениями, которые выразил как-то обласканный властью и женщинами советский классик: «Поэт в России больше, чем поэт!» А оказалось нет. Меньше.

Писатели того времени мнили себя властителями дум, затевали и выступали в общественно-политических дискуссиях, ссорились до крови, мирились на водке, недоумевали, почему их рукописи не только не горят, но и не печатаются. Мгновенно возникали творческие обиды, союзы и группировки, раздоры из-за копеечных подачек власти, грантов, гонораров. Писатели, услышав, что у них хотят взять интервью, с болезненной мнительностью выясняли, с кем еще состоялся или состоится разговор, в каких интерьерах будет снято и, узнав, что в домашних, вдруг начинали откладывать съемки на день-другой-третий.

Я тогда был молод и с трудом понимал, что одинокий неблагодарный труд писателя в провинции делает из него пленника домашнего быта, поденщика, запирает в четырех стенах, лишает общения и других прелестей жизни. Квартира превращается в родной каземат, в который и пустить постороннего человека страшно.

Писателей приходилось долго уговаривать на интервью, сыпать доводами, льстить, обещать скрытую рекламу их самих и их творений. Естественно, что участники интервью, включая меня, оказывались потом обманутыми в своих ожиданиях, а некоторые еще и выражали своё недовольство не столько результатом, сколько процессом телевизионной съемки.

Только один человек спокойно, не перебивая, выслушал просьбу об интервью и просто сказал:

- Приезжайте, когда вам будет удобно. Я живу в Академгородке… , - и продиктовал адрес.

Это был Вадим Николаевич Макшеев.

Летом 1993-го года мы выгрузились с нашей громоздкой тогда телевизионной аппаратурой у типовой пятиэтажки на зеленой окраине самого тихого тогда района Томска и поднялись в квартиру к писателю, о котором я, по молодости, ничего не знал, кроме стандартной, оброненной кем-то фразы: «Макшеев – это величина! Какая программа про писателей без Макшеева…»

Сухонький опрятный человек небольшого роста встретил нас. Мы усадили его в мягкое кресло, и разговаривали около получаса – больше не позволяли 30-минутные импортные видеокассеты SONY профессионального формата Betacam. Они были в страшном дефиците и выдавались мне режиссером по счету. В ту доинтернетовскую эпоху, стыдно вспомнить, мы, журналисты, часто ехали к человеку даже не представляя, кто он такой, не зная отчества, точки рождения, обстоятельств времени и места. Вот и Макшеев был абсолютно неизвестным мне материком. Я задавал вопросы вслепую и вдруг попадал то в молочный туман эстонского счастливого детства, то в ужас спецпоселения, где умирали на его мальчишеских глазах сестра и мама.

Под тихое журчание лентопротяжного механизма, которое слышал краем уха, я понимал, какой огромной, невыносимо тяжкой плитой может придавить тебя биография. Сколько сил, терпения надо приложить, чтобы выбраться из-под этого гнета, пережить, спастись самому, не озлобиться, не спиться, сохранить честь, достоинство, профессиональную форму.