Осень семьдесят девятого наваливалась на областной центр серой промозглой тоской. Дождь барабанил по крышам хрущёвок, стекал грязными ручьями по асфальту, смывая окурки и жёлтые листья в канализационные решётки. Участковый Семёнов поднимался на первый этаж пятиэтажки на улице Строителей, морщась от запаха, который сочился из приоткрытой двери квартиры номер три.
Запах этот он не забудет никогда — смесь лекарств, безысходности и чего-то ещё, чего не определишь словами. Может быть, так пахнет само горе, когда оно въедается в обои, в занавески, в потёртый линолеум.
— Товарищ участковый! — соседка Марья Кирилловна хваталась за сердце, крестилась. — Там... там мальчик... Илюша...
Семёнов толкнул дверь. Квартира встретила его мёртвой тишиной. В комнате на продавленном диване лежал тринадцатилетний Илья Петров. Лысый, худой, как скелет обтянутый кожей. Саркома кости не щадит никого. Рука безвольно свисала вниз, пальцы почти касались пола.
На столе — перевёрнутый стакан с водой, пустой флакон из-под каких-то таблеток. А рядом, придавленная граненым стаканом, записка. Семёнов надел очки, прочитал кривые детские буквы: «Мама, прости, больно. Очень больно. Я больше не могу терпеть. Лекарства нет. Я не хочу быть обузой. Люблю тебя».
Участковый сложил записку, спрятал в карман. Сердце ёкнуло — где мать? Он прошёл на кухню, заглянул в ванную. Пусто. Вернулся в комнату, огляделся внимательнее. На тумбочке — фотография: Илюша до болезни, с волосами, с улыбкой, с мячом в руках. Обычный советский мальчишка. Таких миллионы.
Только этот больше не будет играть в футбол. Не вырастет. Не станет космонавтом или инженером.
Входная дверь распахнулась. На пороге стояла Антонина Петрова — мать Илюши. Сумка с продуктами выпала из рук, картошка покатилась по полу.
— Илюша... — прохрипела она и рухнула на колени возле дивана.
Антонина Петрова не плакала. Она сидела на полу, обнимая холодное тело сына, и молчала. Семёнов стоял рядом, не зная, что сказать. Какие тут слова? Никакие слова не вернут мальчика.
— Антонина Васильевна, — тихо начал он, — мне нужно... нужно составить протокол. Вы когда последний раз видели Илюшу живым?
Она подняла на него глаза. Пустые. Мёртвые.
— Утром. Я ушла на работу в семь. Он спал. Я оставила ему завтрак, лекарство... — голос сорвался. — Лекарство! У него был запас на неделю! Целая неделя! Ампулы с обезболивающими, я вчера достала, переплатила спекулянтам втридорога!
— Где эти ампулы? — Семёнов оглядел комнату.
— Вот! — Антонина кинулась к тумбочке, выдвинула ящик. — Здесь должны быть... Господи, их нет! Их нет!
Она перевернула ящик, содержимое рассыпалось по полу. Бинты, вата, пустые пузырьки, но ампул с обезболивающим не было.
— Его убили, — Антонина произнесла это спокойно, почти буднично. — Убили. Забрали лекарства. Он не мог терпеть боль, понимаете? Саркома — это когда кости горят изнутри. Когда каждый вдох — как удар ножом. А они забрали у него лекарство.
— Кто «они»? — Семёнов достал блокнот.
— Волков. Дима Волков и Стас Зубов. Сволочи малолетние. Мажоры. — В голосе Антонины появились стальные нотки. — Они издевались над моим мальчиком месяцами. Отбирали лекарства, смеялись, когда он падал. Я жаловалась их родителям, но...
Она замолчала, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцей.
— Родители кто? — участковый продолжал писать.
— Волков Валерий Иванович — второй секретарь горкома партии. Зубов... Зубова Зинаида Павловна, жена директора горторга. Элита, понимаете? А мой Илюша — никто. Сын раскройщицы меха. Инвалид. Лысый урод, как они его называли.
Семёнов закрыл блокнот, тяжело вздохнул.
— Антонина Васильевна, я понимаю ваше горе, но... доказательства нужны. Свидетели. Вы видели, как они забирали лекарство?
— Нет.
— Тогда это только ваши подозрения.
— Подозрения? — Антонина медленно поднялась с пола. — Мой сын мёртв. Лекарство пропало. Записка написана в отчаянии. А вы говорите — подозрения?
Она работала раскройщицей на меховой фабрике двадцать лет. Руки привыкли к острым ножам, к точным движениям, к холоду меха. Эти руки сейчас дрожали — не от горя, а от ярости.
— Я сама поговорю с их родителями, — сказала она. — Если закон не защитит моего ребёнка, я сама найду справедливость.
Семёнов хотел что-то возразить, но взглянул в её глаза и промолчал. В этих глазах он увидел то, что видел только раз — в сорок третьем, когда партизаны вели пленных полицаев на расстрел.
Антонина наклонилась, поцеловала сына в холодный лоб.
— Прости, Илюша, — прошептала она. — Прости, что не уберегла.
До болезни Илюша Петров был обычным советским пацаном. Гонял в футбол во дворе, собирал марки, мечтал стать лётчиком. В шестом классе учился на четвёрки, дрался с мальчишками, таскал девчонок за косички. Жизнь текла, как у всех.
Потом началась боль в ноге. Сначала терпимая, ноющая. Антонина водила сына по врачам — растяжение, говорили, мол, бегает много. Давали мазь, отправляли домой. Но боль не уходила, а нарастала, как волна перед штормом.
Когда в областной онкологии поставили диагноз — саркома кости, остеосаркома правой бедренной, — Антонина не поверила. Не может быть. Не её Илюша. Ему тринадцать, господи, всего тринадцать!
Операция. Химиотерапия. Волосы посыпались клочьями на подушку. Илюша смотрел на себя в зеркало и плакал — тихо, в подушку, чтобы мать не слышала. Лысый, худой, с шрамом через всю ногу. Ходил с тростью, еле переставляя ноги.
В школе всё изменилось мгновенно. Вчера был своим, сегодня — изгой. Мальчишки отворачивались, девчонки шептались за спиной. А Дима Волков и Стас Зубов нашли в Илюше идеальную мишень.
Волков и Зубов учились в соседней школе — элитной, для детей номенклатуры. Форма у них была чище, портфели — кожаные импортные, а в карманах звенели монеты на мороженое и газировку. Отцы — при должностях, матери — при связях. Мир принадлежал им, и они это знали.
Первый раз они столкнулись с Илюшей у подъезда. Октябрь семьдесят восьмого, сырой хмурый вечер. Илюша возвращался из поликлиники, еле волоча ногу. Волков шёл с компанией — Зубов, ещё пара пацанов, две девчонки-старшеклассницы.
— Смотрите, Кощей Бессмертный! — гавкнул Волков, показывая на Илюшу.
Компания захохотала. Илюша попытался пройти мимо, но Зубов подставил ногу. Трость улетела в сторону, Илюша рухнул на асфальт. Боль пронзила бедро, он застонал.
— Ой, упал! — Волков театрально всплеснул руками. — Помочь, товарищ инвалид?
Он протянул руку, но когда Илюша потянулся, отдёрнул её и щёлкнул пальцами перед самым носом.
— Лысая крыса, — процедила одна из девчонок. — Противно смотреть.
Илюша пополз к трости. Зубов пнул её дальше. Снова пополз. Снова пинок. Четыре раза. На пятый Илюша добрался до трости, поднялся, держась за стену. Слёзы текли по щекам, но он молчал.
— Чё, мамке пожалуешься? — Волков приблизился вплотную. — А мамка кто? Шубы шьёт? Шкуры дерёт? Может, тебя тоже ободрать?
Компания заржала. Илюша развернулся и поплёлся к подъезду. Волков крикнул вслед:
— Ещё увидимся, Кощей!
И они виделись. Снова и снова. У школы, у магазина, у подъезда. Пинки, толчки, плевки, насмешки. А потом Волков узнал про лекарства.
Это случилось в ноябре. Илюша выходил из аптеки с пакетом. Волков с Зубовым курили у входа.
— Что там? — Волков выхватил пакет, заглянул внутрь. — О, ампулы! Это что, наркота?
— Отдай, — прохрипел Илюша. — Это обезболивающее. Мне нужно.
— Нужно? А нам не нужно? — Зубов подхватил тему. — Мы тоже хотим обезболиться. От вида лысых уродов, например.
Волков вытащил ампулу, поднёс к свету.
— Сколько это стоит?
— Не знаю... мама достаёт...
— Мама, значит. — Волков спрятал ампулу в карман. — Ну, передай мамке спасибо. За подарок.
Антонина узнала об отобранных лекарствах вечером. Илюша сидел на диване, бледный, кусал губы от боли. Пакет из аптеки лежал пустой.
— Где ампулы? — спросила она, и сердце ёкнуло от предчувствия.
— Потерял, — соврал сын. — Уронил, разбились.
Но Антонина видела — он врёт. Видела страх в глазах, дрожь в руках. Она села рядом, обняла за худые плечи.
— Илюша, скажи правду. Кто забрал?
Он молчал. Потом не выдержал, расплакался и рассказал всё. Про Волкова и Зубова, про издевательства, про отобранные лекарства. Антонина слушала, и внутри неё что-то холодело, каменело.
На следующий день она пошла к Волковым. Жили они в центре, в новой девятиэтажке для номенклатуры. Лифт работал, подъезд пах свежей краской. Антонина поднялась на седьмой этаж, позвонила в дверь с табличкой «Волковы».
Открыл сам Валерий Иванович Волков — второй секретарь горкома. Высокий, представительный, в домашнем костюме. Посмотрел на Антонину сверху вниз.
— Вы по какому вопросу?
— По поводу вашего сына, — Антонина держалась спокойно, хотя внутри всё кипело. — Дмитрия. Он издевается над моим ребёнком, отбирает лекарства. Мой сын болен, ему нужны обезболивающие, а ваш...
— Стойте-стойте, — Волков поднял руку. — Какие лекарства? Какие издевательства? У вас есть доказательства?
— Мой сын сказал...
— Ваш сын? — Волков усмехнулся. — Дети фантазируют. Мой Дима — отличник, комсомолец, спортсмен. Зачем ему какие-то таблетки? Может, ваш мальчик сам их теряет, а вы на моего сына наговариваете?
— Он не теряет! Их отбирают! Ваш сын...
— Хватит! — Волков повысил голос. — Моя семья — порядочные советские люди. А вы пришли с клеветой. Если ещё раз появитесь, вызову милицию. Поняли?
Дверь захлопнулась перед носом.
Антонина стояла на лестничной площадке, дрожа от унижения и бессилия. Потом пошла к Зубовым.
Зинаида Павловна Зубова встретила её в дверях — крашеная блондинка в халате с драконом, увешанная золотом даже дома. Выслушала Антонину и рассмеялась — противно, визгливо.
— Вы, голубушка, того... поаккуратнее с обвинениями, — она говорила, как продавщица, отпускающая дефицит. — Мой Стасик — золотой мальчик. Учится хорошо, воспитанный. А ваш... ну, сами понимаете, больные дети часто всякое выдумывают. Может, вам к психиатру сводить его?
— Мой сын не выдумывает!
— Не кричите. Соседи услышат. — Зубова прищурилась. — Знаете что, уважаемая? Идите работайте, шкурки свои кроите. А воспитанием детей не занимайтесь, раз не умеете. И клевету на порядочных людей не возводите, а то ведь по статье можно и привлечь.
Хлопок двери. Тишина лестничной клетки.
Антонина спускалась вниз медленно, держась за перила. Руки тряслись. В груди разрастался холодный комок — понимание. Защиты нет. Справедливости нет. Есть только они — сильные, при власти, неприкасаемые. И есть она — раскройщица, мать умирающего ребёнка, никто.
Вечером она вернулась домой и обняла Илюшу.
— Прости, сынок, — прошептала она. — Прости, что не смогла.
Стена безвыходности окружала их со всех сторон. Но Антонина ещё не знала, что через месяц эта стена рухнет — вместе с её прежней жизнью.
Декабрь семьдесят девятого выдался морозным. Снег скрипел под ногами, окна затягивало ледяными узорами. Илюша ходил в поликлинику каждую неделю — за рецептом, за лекарством. Боль усиливалась, врачи качали головами, но вслух не говорили того, что знали все: времени у мальчика оставалось мало.
Тринадцатого декабря, в четверг, Антонина ушла на работу рано — предновогодний аванс, авралы, заказы. Илюша проводил её до двери.
— Мам, а ты успеешь ёлку купить? — спросил он, и в голосе звучала не надежда, а просто желание поговорить о чём-то обычном.
— Успею, сынок. Самую красивую куплю, — она поцеловала его в макушку. — Ты сегодня в поликлинику пойдёшь?
— Угу. Рецепт получу, в аптеку зайду.
— Осторожно на льду. И сразу домой, ладно?
— Ладно, мам.
Это был их последний разговор.
Илюша вернулся из поликлиники к обеду. Рецепт в кармане, пакет с ампулами в руке. Боль пульсировала в ноге тупыми ударами, каждый шаг давался с трудом. Он мечтал добраться до дивана, вколоть лекарство, уснуть.
У подъезда его ждали.
Волков, Зубов, две девчонки-старшеклассницы — та же компания. Курили, болтали, хохотали. Увидели Илюшу и стихли, как волки, учуявшие добычу.
— О, Кощей идёт! — Волков шагнул навстречу. — Что в пакете?
Илюша попытался пройти мимо, прижимая пакет к груди. Зубов перегородил путь.
— Спрашивают тебя культурно — что в пакете?
— Отстаньте, — прохрипел Илюша. — Пустите.
— А если не пустим? — Волков выхватил пакет одним движением. Илюша попытался удержать, но сил не хватило. Трость выскользнула из руки, он упал на колени.
Волков заглянул в пакет, присвистнул.
— Ампулы! Опять ампулы! Сколько тебе этой дряни можно?
— Отдай... пожалуйста... мне больно... — Илюша тянулся рукой, но Зубов пинком отбросил его на снег.
— Больно? — передразнил Зубов. — А нам не больно смотреть на тебя, лысую крысу?
Девчонки захихикали. Одна из них, в модной дублёнке, скривилась:
— Фу, он же ползёт. Как червяк.
Волков достал из пакета ампулу, поднёс к свету. Илюша пополз к нему по снегу, оставляя за собой красный след — кровь сочилась из разбитого колена.
— Отдай... мама достала... мне нужно...
— Нужно? — Волков присел на корточки, посмотрел Илюше в глаза. — А знаешь, что я думаю? Ты притворяешься. Никакой боли нет. Ты просто слабак и нытик.
Он вскрыл ампулу и вылил содержимое на снег. Прозрачная жидкость растеклась, впиталась. Илюша замер, не веря.
— Нет... — прошептал он. — Нет...
Зубов вскрыл вторую ампулу. Третью. Четвёртую. Выливал одну за другой, смеясь. Волков помогал. Девчонки визжали от восторга.
— Стоп, стоп! Оставьте одну! — крикнула одна из них. — Пусть хоть одна будет!
Волков задумался, потом кивнул.
— Ладно. Одну оставим. — Он бросил последнюю ампулу в снег, рядом с Илюшей. — Держи, Кощей. С Новым годом.
Компания ушла, хохоча. Илюша остался один в луже лекарства и крови. Боль накатывала волнами, застилала глаза. Он поднял ампулу дрожащими пальцами — цела.
Дополз до подъезда, поднялся по лестнице, опираясь на стены. Ключ выпадал из рук три раза. Наконец открыл дверь, вполз в квартиру.
Сил на укол не осталось. Боль пожирала изнутри. Илюша добрался до стола, нашёл бумагу, ручку. Писал, превозмогая дрожь: «Мама, прости, больно. Очень больно. Я больше не могу терпеть. Лекарства нет. Я не хочу быть обузой. Люблю тебя».
Потом нашёл мамины таблетки от давления, высыпал всё в рот, запил водой. Лёг на диван, закрыл глаза.
В последний момент он подумал не о боли. Он подумал о матери — как она вернётся, увидит, заплачет. «Прости, мама», — прошептал он в пустоту.
Тишина квартиры поглотила его последний вздох.
Похороны прошли тихо. Декабрьский мороз сковал землю, могильщики долбили промёрзшую землю ломами. Гроб опускали в яму под серым небом, из которого сыпал мелкий снег. Люди стояли кучкой — человек десять, не больше. Соседи, несколько работниц с фабрики, участковый Семёнов.
Антонина не плакала. Стояла у края могилы в чёрном платке, смотрела, как гроб с её единственным сыном уходит в мёрзлую землю. Лицо каменное, глаза сухие. Соседка Марья Кирилловна шептала:
— Бедная, в себя не придёт, в шоке совсем...
Но это был не шок. Это было что-то другое — холодное, выжигающее душу изнутри.
Дело закрыли быстро. Милиция признала смерть несчастным случаем — передозировка лекарств на фоне тяжёлого заболевания. Участковый Семёнов пытался поднять вопрос об отобранных ампулах, но его осадили сверху. «Нет состава преступления, товарищ Семёнов. Доказательств нет. Закрывайте дело и не высовывайтесь».
Антонина вернулась с кладбища, сняла чёрный платок, повесила на гвоздь. Села на диван, где ещё неделю назад лежал Илюша. Пустая квартира давила тишиной. Никто не позовёт: «Мам, ты пришла?» Никто не спросит про ёлку.
Она достала из кармана пальто скорняжный нож — узкий, острый, с удобной деревянной ручкой. Двадцать лет работы научили её обращаться с ножом виртуозно. Резать точно, быстро, не оставляя лишних порезов на шкуре.
Потом взяла листок бумаги, написала два имени:
«Волков Валерий Иванович.
Зубова Зинаида Павловна».
Не дети. Родители. Те, кто породили чудовищ и защитили их. Те, кто захлопнули перед ней дверь, когда она просила о справедливости.
Антонина сложила листок, спрятала в карман вместе с ножом. Встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение — сорок два года, седые пряди в тёмных волосах, морщины у глаз. Обычная советская женщина. Работница. Мать.
Была мать.
— Илюша, — прошептала она отражению, — прости меня. Я не уберегла тебя при жизни. Но я отомщу за тебя. Обещаю.
На следующий день она вернулась на работу. В ателье встретили её молча, с сочувствием. Директриса Вера Игоревна хотела дать отпуск, но потом вспомнила про предновогодний аврал и промолчала.
— Антонина Васильевна, вы как? — спросила коллега Люся, раскройщица из соседнего цеха.
— Работаю, — коротко ответила Антонина и прошла к своему столу.
Коллеги переглянулись. Что-то изменилось в Антонине. Взгляд стал другим — жёстким, холодным. Руки, державшие нож, двигались с пугающей точностью. Она кроила мех так, будто резала живую плоть.
Несколько раз её взгляд останавливался на двери в подвал, где стоял холодильник для шкур. Минус десять градусов постоянно. Ледяной поток воздуха. Дверь закрывается плотно, изнутри не открыть без ключа.
Люся заметила этот взгляд и поёжилась. Антонина улыбнулась — впервые за неделю. Страшная улыбка, от которой стыла кровь.
Через три дня после похорон раздался телефонный звонок. Директриса Вера Игоревна крикнула через цех:
— Антонина! К тебе заказ индивидуальный! Зубова Зинаида Павловна хочет воротник к пальто! Норка!
Антонина медленно подняла голову. Её лицо оставалось бесстрастным, но глаза... В них вспыхнул огонь — холодный, как лёд.
— Когда приедет? — спросила она ровным голосом.
— Сказала, через неделю, перед Новым годом. Шкурки выберет сама, говорит, у неё вкус.
— Хорошо, — Антонина вернулась к работе. — Я её встречу.
Нож в её руке блеснул, разрезая мех ровно по линии. Точно. Беспощадно.
Маховик судьбы начал раскручиваться.
Зинаида Павловна Зубова приехала в ателье двадцать восьмого декабря, за три дня до Нового года. Влетела в цех, как царица — в роскошной дублёнке с лисьим воротником, вся увешанная золотом: серьги, кольца, браслеты. Духи дорогие, импортные, шлейфом тянулись за ней.
— Где тут у вас Петрова? — спросила она у директрисы звенящим голосом. — Мне говорили, она лучшая раскройщица.
— Антонина Васильевна, к вам! — крикнула Вера Игоревна.
Антонина подняла голову от стола. Увидела Зубову и улыбнулась — приветливо, по-рабочему.
— Здравствуйте. Проходите, пожалуйста.
Зубова не узнала её. Прошёл месяц с их встречи на лестничной площадке, да и кто запоминает лица простых людей? Антонина была для неё никем — очередной мастерицей, которая должна угодить.
— Мне нужен воротник, — Зубова села, закинув ногу на ногу. — Норковый. К пальто. Только шкурки выбирать буду сама, у меня глаз намётан.
— Конечно, — Антонина кивнула. — Шкурки у нас в холодильнике, в подвале. Пройдёмте, покажу.
Они спустились по узкой лестнице. Подвал пах сыростью и мехом. Антонина открыла тяжёлую дверь холодильника — оттуда пахнуло ледяным воздухом. Минус десять по Цельсию. Стеллажи со шкурами, тусклая лампочка под потолком.
— Ого, холодрыга, — Зубова поёжилась, но вошла. — Ну, показывайте, что есть.
Антонина прошла за ней, закрыла дверь. Щёлкнул замок. Зубова не заметила — разглядывала шкуры, перебирала, щупала мех.
— Эта хорошая. И вот эта. А вот эта какая-то облезлая, вы что, мне барахло подсовываете?
— Нет, что вы, — Антонина стояла у двери, держа руку в кармане халата. — Только лучшее.
Зубова повернулась, и её взгляд упал на лицо Антонины. Что-то мелькнуло в памяти — знакомые черты, но откуда?
— Мы вроде встречались? — нахмурилась она.
— Встречались, — Антонина шагнула ближе. — Месяц назад. Я приходила к вам. Просила заступиться за моего сына.
Зубова побледнела.
— Вы... та самая... с больным мальчиком...
— С мёртвым мальчиком, — поправила Антонина. — Ваш сын и его дружок Волков вылили последнее лекарство на снег. Илюша не выдержал боли. Покончил с собой. Тринадцать лет. Помните?
Зубова попятилась к двери, дёрнула ручку. Заперто.
— Что... что вы делаете? Откройте! Откройте сейчас же!
— Помните, что вы мне сказали? — Антонина достала из кармана моток верёвки. — «Идите работайте, шкурки кроите. А воспитанием детей не занимайтесь». Помните?
— Я... я вызову милицию! Охрану!
— Кричите, — Антонина шагнула вперёд. — Здесь никто не услышит. Стены толстые.
Зубова метнулась в сторону, но Антонина была быстрее. Двадцать лет работы со шкурами, с тяжёлыми тушами — руки сильные, цепкие. Она повалила Зубову на пол, связала руки за спиной, ноги у щиколоток. Заткнула рот обрезком норки.
Зубова дёргалась, мычала, глаза расширены от ужаса. Антонина выпрямилась, отряхнула халат.
— Знаете, какая температура здесь? — спросила она спокойно. — Минус десять. Человек в лёгкой одежде замерзает за несколько часов. Особенно если полить водой.
Она взяла ведро с ледяной водой — стояло у стены для размачивания шкур — и вылила на Зубову. Та задёргалась, захлебнулась криком сквозь кляп.
— Мой Илюша тоже кричал, — Антонина присела на корточки, посмотрела в глаза Зубовой. — Только его никто не слышал. Он умирал один, на холодном полу, в луже лекарства. А вы захлопнули передо мной дверь.
Она поднялась, посадила Зубову у дальней стены, где сильнее всего дул ледяной воздух из вентиляционной решётки. Мокрая одежда уже начинала покрываться ледяной коркой. Зубова трясло мелкой дрожью, зубы стучали.
— Сидите тихо, — сказала Антонина. — Думайте о том, что ваш Стасик сделал с моим мальчиком.
Она вышла из холодильника, закрыла дверь на ключ. Повесила на неё табличку: «Санобработка. Не открывать до 3 января».
Поднялась в цех. Коллеги спросили:
— Ну что, выбрала шкурки?
— Выбрала, — Антонина села за свой стол. — Сказала, сама заберёт после праздников.
Впервые за месяц ей стало тепло. Внутри, в груди, где раньше был ледяной ком, появилась крошечная искра. Не радость. Не облегчение. Просто тепло.
Первый долг отдан, Илюша.
Антонина взяла нож и принялась кроить воротник. Ровно. Точно. Беспощадно.
Тело Зинаиды Зубовой нашли третьего января. Уборщица тётя Клава открыла холодильник и заорала так, что слышно было на три этажа. Зубова сидела у стены, покрытая инеем, синяя, с открытыми остекленевшими глазами.
Милиция, эксперты, переполох. Официальная версия — сердечный приступ. Женщина зашла выбирать шкурки, дверь случайно захлопнулась, она не смогла выбраться, сердце не выдержало холода. Несчастный случай на производстве.
Но верёвки исчезли до приезда экспертов. Кляп тоже. Антонина всё зачистила ещё утром первого января, когда ателье пустовало. Следов не осталось.
Слухи, правда, ползли по коллективу. Люся шептала на кухне во время обеденного перерыва:
— Странно всё это. Зачем ей дверь закрывать? И табличку кто повесил?
Но никто не решался говорить вслух. Да и кому жалко Зубову? Жена директора торга, спекулянтка, хапуга. Сколько она народу обсчитала, обвесила, дефицитом торговала?
Антонина работала спокойно. Кроила мех, шила воротники, улыбалась покупателям. Внутри — тишина. Впервые за месяц она спала без снов, без криков Илюши, без его последнего взгляда.
Один долг отдан. Остался второй.
Валерий Иванович Волков, второй секретарь горкома, узнал о смерти Зубовой и взбесился. Не из-за жалости — какая жалость к чужой жене? — а из-за страха. Зубова умерла при странных обстоятельствах. А что, если это не случайность?
Он позвонил в КГБ, потребовал проверки. Но эксперты развели руками: следов насилия нет, причина смерти — переохлаждение и остановка сердца. Дверь могла захлопнуться сама, замок старый.
Волков не поверил, но доказательств не было.
Он решил отвлечься. Январь — время охоты. Волков обожал охоту: азарт, власть над жизнью зверя, мужская компания, коньяк у костра. Он уже планировал выезд на дачу — пригласил друзей из обкома, егеря заказал.
Но тулуп старый совсем износился. Нужен новый, добротный, из волчьего меха.
Он позвонил директрисе ателье.
— Вера Игоревна, мне тулуп нужен. К третьему января. Из волка. Можете?
— Товарищ Волков, срок маленький...
— Можете или нет? — голос стальной, не терпящий возражений.
— Можем, конечно. Антонина Васильевна Петрова сошьёт, она лучшая.
— Вот и отлично. Жду третьего числа.
Директриса повесила трубку и вызвала Антонину.
— Срочный заказ. Валерий Иванович Волков, секретарь горкома. Тулуп из волчьего меха. Успеешь?
Антонина посмотрела на директрису долгим взглядом. Потом кивнула:
— Успею.
В тот вечер она забрала домой шкуры полярных волков — серебристые, с густым мехом. Тяжёлые, пахнущие дикостью. Дома, в старом сундуке отца, хранились реактивы. Отец Антонины был военным химиком, умер десять лет назад, а реактивы остались — в запечатанных пробирках, с пожелтевшими этикетками.
Антонина перебирала пробирки, читала названия. Остановилась на одной: «Аконитин. Алкалоид. Кристаллический. Осторожно: яд».
Она помнила, как отец рассказывал: аконитин — один из сильнейших растительных ядов. Проникает через кожу, особенно при нагреве и потоотделении. Вызывает жжение, онемение, паралич, остановку сердца. Противоядия нет.
Антонина открыла пробирку, развела кристаллы в спирте. Получился бесцветный раствор без запаха. Она пропитала им подкладку тулупа — байку, которая хорошо впитывает и отдаёт влагу. Высушила, прогладила. Никаких следов.
Потом шила трое суток без сна. Резала, сшивала, подгоняла. Тулуп выходил добротный — тёплый, красивый, смертельный.
Второго января она закончила. Повесила тулуп на вешалку, посмотрела на своё творение. Обычный тулуп. Но стоит Волкову надеть его, вспотеть — и яд начнёт впитываться через кожу.
— Илюша, — прошептала Антонина, — скоро я буду с тобой.
Она знала: после Волкова её схватят. Расстреляют или посадят. Но это не важно. Важно отдать второй долг.
Третьего января Антонину вызвали к телефону. Водитель Волкова, грубый мужик с прокуренным голосом:
— Товарищ Волков требует примерку. Сейчас. На даче. Адрес записывай.
Антонина записала. Дача за городом, в сосновом бору, для номенклатуры. Она не планировала ехать туда — хотела, чтобы Волков умер позже, не при ней. Но раз зовут...
Она взяла тулуп, завернула в бумагу. В карман халата положила скорняжный нож. На всякий случай. Если яд не подействует быстро — прирежет сама.
Водитель приехал на чёрной «Волге». Вёз молча, поглядывая в зеркало с недоверием. Антонина сидела на заднем сиденье, прижимая к груди свёрток. Снег за окном, сосны, тишина.
Дача оказалась крепостью — высокий забор, ворота с охраной, овчарки на цепях. Водитель провёл Антонину внутрь. Дом двухэтажный, рубленый, с резными наличниками. Пахло дымом, жареным мясом, дорогим табаком.
В гостиной сидели Волков и трое его друзей — такие же номенклатурные, краснолицые, с рюмками коньяка. На столе — закуски, рулетики, икра. Смеялись, травили анекдоты про Брежнева.
— А, мастерица! — Волков поднялся, шагнул навстречу. — Показывай, что принесла.
Антонина развернула бумагу. Тулуп лежал перед ним — серебристый, роскошный, с густым мехом. Волков присвистнул:
— Ого! Красота! Давай примерю.
Он снял пиджак, накинул тулуп. Застегнул пуговицы — Антонина пришила их намертво, толстыми нитками, чтобы не оторвались. Тулуп сел идеально, по фигуре.
— Отлично! — Волков повернулся перед зеркалом. — Как влитой!
— Носите на здоровье, — тихо сказала Антонина.
Волков прошёлся по комнате, расправил плечи. Друзья одобрительно загудели. Но через минуту Волков поморщился:
— Жарковато что-то.
— Это нормально, — Антонина кивнула. — Мех плотный, греет хорошо. Я ещё пропитку горчичную добавила, для согрева.
— Горчичную? — Волков потёр шею. — А чего жжёт немного?
— Первое время жжёт, потом привыкнете.
Но жжение усиливалось. Волков расстегнул ворот, провёл рукой по шее — кожа красная, горячая. Сердце забилось быстрее.
— Что за... — он попытался расстегнуть тулуп, но пуговицы не поддавались. — Чёрт, не расстёгивается!
— Сейчас помогу, — один из друзей попытался оторвать пуговицу. Не вышло.
Волков задышал чаще. Лицо багровело, вены на шее вздулись. Жжение переросло в огонь, пожирающий кожу изнутри. Онемение пошло по рукам, по груди.
— Снимите... снимите это... — он дёрнул тулуп, но мех словно прирос к телу.
Ноги подкосились. Волков упал на колени, хватая ртом воздух. Лицо из багрового стало синим. Глаза выкатились, язык вывалился.
— Валера! — друзья кинулись к нему, пытались стащить тулуп. Но он сидел как вторая кожа.
Волков упал на бок, забился в конвульсиях. Его взгляд встретился со взглядом Антонины. И он узнал её. Вспомнил — та женщина, что приходила месяц назад, просила за сына-инвалида. Он выгнал её из кабинета, не дослушав.
В глазах Волкова мелькнул ужас понимания. Антонина смотрела на него спокойно, без злорадства. Просто смотрела.
Волков дёрнулся последний раз и затих. Тишина. Один из друзей пощупал пульс, отшатнулся:
— Он... он мёртв...
С лестницы послышались шаги. Дима Волков, пятнадцатилетний сын, спускался на шум. Увидел отца на полу, застыл.
— Пап? — голос дрогнул. — Пап!
Он упал на колени рядом с телом, тряс за плечи. Потом поднял голову, увидел Антонину. Узнал — та самая тётка, мать лысого урода.
Антонина шагнула к нему. В кармане нащупала нож. Можно прирезать и его. Закончить всё. Сын убийц тоже виноват.
Но она остановилась. Посмотрела на Диму — мальчишку, испуганного, трясущегося. Он плакал, уткнувшись в грудь мёртвого отца.
Илюша тоже был мальчишкой. Илюша тоже плакал.
Антонина разжала пальцы, отпустила нож.
— Твой отец умер, — сказала она Диме тихо, но так, что он вздрогнул. — Умер из-за тебя. Ты отнял у моего сына лекарство. Вылил на снег. Смеялся, пока он ползал по грязи. Помнишь?
Дима молчал, весь трясся.
— Илюша покончил с собой, — продолжала Антонина. — Ему было тринадцать. Он не вынес боли. А твой отец защитил тебя, назвал мой рассказ клеветой. Вот и получил по заслугам.
Она наклонилась, посмотрела Диме в глаза.
— Я могла бы убить и тебя. Но не буду. Живи. Живи с этим грузом. Знай, что твой отец умер из-за твоих рук. И каждый раз, когда увидишь больного человека — вспоминай Илюшу.
В гостиную ворвались охранники, водители. Началась суматоха. Кто-то схватил Антонину за руку, заломил назад. Она не сопротивлялась.
— Вызывайте милицию, — сказал один из друзей Волкова. — И КГБ. Это отравление. Она его отравила.
— Вызывайте, — спокойно согласилась Антонина. — И скорую. Хотя уже поздно.
Её скрутили, посадили на стул. Дима Волков сидел на полу, обняв колени, и раскачивался, как маятник. В глазах — пустота.
Антонина смотрела в окно. За стеклом падал снег, тихий, белый, чистый.
«Илюша, — подумала она, — я выполнила обещание. Теперь я буду с тобой».
Её увезли в областное управление КГБ. Эксперты нашли на подкладке тулупа следы аконитина — сильнейшего яда. Полковник Краснов допрашивал её трое суток. Антонина созналась во всём: и в Зубовой, и в Волкове.
— Почему? — спросил он. — Вы же понимали, что вас поймают.
— Понимала, — она смотрела ему в глаза. — Но мне было всё равно. Мой сын мёртв. Его убили. А я — мать. Я просто сделала то, что должна была.
Дело попытались засекретить. Смерть второго секретаря горкома от руки простой работницы — скандал. Но слухи поползли по городу. Антонина стала легендой. Народ шептался: «Она отомстила за сына. Правильно сделала. Мажоры совсем обнаглели».
КГБ поняло: тихо расстрелять её нельзя. Народ взбунтуется. Нужен суд.
Суд назначили на конец января. Антонине дали государственного адвоката — Илью Соколова, молодого, но принципиального. Он прочитал материалы дела и пришёл к ней в СИЗО.
— Антонина Васильевна, — сказал он, — я буду защищать вас. Не как убийцу, а как мать, доведённую до отчаяния.
— Не надо, — она покачала головой. — Я виновна. Пусть расстреляют.
— Нет, — Соколов стукнул кулаком по столу. — Виновны те, кто довёл вас до этого. Система, которая защищает мажоров и плюёт на простых людей. Я превращу этот суд в судилище над ними.
И он сдержал слово.
Зал суда был переполнен. Милиция оцепила здание — толпа собралась у входа, скандировала: «Свободу Петровой! Смерть мажорам!» Прокурор Громов требовал высшей меры — расстрел за двойное убийство.
Но адвокат Соколов поднялся и начал речь, от которой в зале повисла тишина.
— Преступление началось не в декабре семьдесят девятого, — сказал он. — Оно началось раньше. Когда Дмитрий Волков и Станислав Зубов издевались над больным ребёнком. Когда их родители защищали сыновей и плевали на чужое горе. Когда система закрыла глаза на травлю инвалида.
Он достал дневник Ильи Петрова, зачитал страницы. В зале плакали. Женщины утирали слёзы, мужчины сжимали кулаки.
— Волков и Зубова убили Илью Петрова, — гремел Соколов. — Они лишили его лекарства, они довели до самоубийства. А Антонина Петрова — всего лишь исполнила приговор, который должен был вынести закон, но не вынес!
Прокурор вскочил:
— Это оскорбление памяти погибших!
— Памяти убийц! — отрезал Соколов.
Он вызвал свидетеля — Дмитрия Волкова. Мальчишка вышел бледный, дрожащий. Соколов спросил в лоб:
— Вы отбирали у Ильи Петрова лекарства?
— Нет, — пролепетал Дима.
— Вы лжёте! — в зале кто-то крикнул. Началась давка. Судья объявил перерыв.
Народные заседатели отказались подписывать смертный приговор. Суд совещался шесть часов. Наконец вынесли вердикт: убийство в состоянии сильного душевного волнения, превышение пределов необходимой обороны. Восемь лет колонии общего режима.
Антонина поблагодарила Соколова. Ей было всё равно — восемь лет или расстрел. Илюша не вернётся.
Её отправили в женскую колонию в Мордовии. Начальник — майор Журавлёв, получил приказ сверху: «Гноить». Партия не простила смерти функционера.
В лагере встретили настороженно. Танька Каток, местная авторитетка, получила указание прессовать Антонину. Начался ад: тяжёлые работы, украденная пайка, избиения.
Но Антонина не ломалась. Она работала на швейном производстве, перевыполняла норму вдвое. Когда Танька попыталась сломать её машинку, Антонина приставила ей к горлу ножницы:
— Ещё раз тронешь — зарежу. Мне терять нечего.
Танька отступила. После этого Антонину зауважали.
Слух о её мастерстве дошёл до администрации. Жёны начальства просили перешить шубы, подогнать дублёнки. Антонина стала незаменимой. Журавлёв скрипел зубами, но ничего не мог сделать.
Адвокат Соколов писал каждый месяц. Присылал лекарства, новости. В одном письме сообщил: «Дмитрий Волков поступил в медучилище. Работает санитаром в хосписе для онкобольных. Говорят, искупает вину».
Антонина не почувствовала злорадства. Только усталость.
В восемьдесят седьмом началась перестройка. Амнистия. Срок Антонины сократили — отпустили весной восемьдесят восьмого.
Журавлёв вызвал её перед освобождением:
— Ну что, Петрова, пожалела, что натворила?
Антонина посмотрела ему в глаза:
— Ад был в глазах моего сына, когда он умирал. А здесь — просто жизнь.
Журавлёв понял: эту женщину нельзя наказать. Она сама себя наказала больше любого срока.
Утром её выпустили. Антонина вышла за ворота с маленьким узелком. У калитки стояли двое: адвокат Соколов и... Дима Волков.
Дима был в белом халате медбрата, худой, с глубокими морщинами у глаз — старше своих лет. Он держал в руках что-то блестящее. Антонина замерла.
Дима упал на колени, протянул ей серебряную ложку — фамильную, с вензелями.
— Антонина Васильевна, — голос дрожал, — простите меня. Я... я не могу жить с этим. Каждый день вижу больных, умирающих. И вспоминаю Илюшу. Простите...
Он плакал, уткнувшись лбом в грязь.
Антонина стояла, глядя на него. В душе боролись ненависть и жалость. Илюша бы простил? Нет. Илюша бы хотел, чтобы этот мальчик мучился всю жизнь.
Но она устала ненавидеть.
— Встань, — сказала она. — Серебро забери. Оно краденое.
— Я украл у матери... для вас...
— Не надо. — Антонина обошла его стороной. — Живи, Дмитрий. Живи так, чтобы Илюша видел: ты искупаешь вину. А если нет — я вернусь.
Она села в машину Соколова. Уехали.
Дима остался на коленях, сжимая серебро.
Антонина поселилась в деревне, которую купил для неё Соколов. Работала портнихой, шила односельчанам. Никогда не улыбалась.
Через два года у неё нашли рак лёгких. Умерла в девяностом, тихо, во сне.
Похоронили рядом с Илюшей. На памятнике выбили:
«Антонина и Илья Петровы. Теперь не больно».
Дима Волков стал медбратом в хосписе. Работал до конца жизни. Пациенты называли его «святым Дмитрием» — он сидел с умирающими ночами, держал за руку, читал молитвы.
Перед смертью, в две тысячи пятом, он приехал на кладбище, к могиле Петровых. Положил цветы.
— Илья, — прошептал он, — я отдал свою жизнь за твою. Простишь?
Ветер качнул ветки берёзы. Тишина.
Дима постоял, перекрестился и ушёл.
Прошлое не отпускает, пока мы не заплатим по счетам. А самая страшная сила на земле — это любовь матери, загнанной в угол.