Карина облокотилась о перила яхты, глядя на заходящее солнце над островом Литл-Сент-Джеймс. Джеффри стоял рядом, потягивая минеральную воду.
«Ты хочешь, чтобы всё здесь было идеально для них. Для важных гостей», — сказала она, не глядя на него.
Эпштейн кивнул: «Идеальность — единственная приемлемая валюта».
«Тогда дай мне ключи от казны, Джеффри, — мягко произнесла она, наконец повернув к нему лицо. В её глазах не было и тени подобострастия. — Ты строишь им рай. А я сделаю так, чтобы они, попав в него, уже не захотели думать ни о чём другом. О деньгах, о власти. Только о том, чтобы вернуться сюда снова».
Он задержал на ней долгий, оценивающий взгляд. «Хорошо, — наконец ответил он. — Распоряжайся. Но отчёты...»
«Отчёты будут безупречны», — она улыбнулась, и это была улыбка не подчинённой, а партнёра. Соучастника.
История Карины Шуляк и Джеффри Эпштейна — не история любви. Это история симбиоза, холодного расчёта и странного, мучительного захвата власти в извращённой вселенной, созданной “pdf”-миллиардером. Их путь начался не на солнечных пляжах, а в промозглом Париже.
2005 год. Джеффри Эпштейн, несмотря на уже начавшееся первое расследование в Палм-Бич, чувствовал себя непотопляемым. Его давняя спутница, Гислейн Максвелл, «светская львица» и дочь медиамагната, была его хозяйкой салонов и главной сводницей. Их отношения были деловым партнёрством на почве разврата. Но Гислейн всё чаще бывала в отъезде, и Эпштейну, патологическому нарциссу, требовалось новое отражение. Не только для постели, но и для демонстрации контроля.
Они познакомились на просторах интернета. После этого они вели долгую переписку. Джеффри предложил Карине переехать в США, строить карьеру стоматолога. Предложение было очень заманчивым — квартира, виза и свой стоматологический кабинет.
Карина, уроженка Белоруссии, была на двадцать лет младше Эпштейна. Она не походила на тех юных, запуганных девочек, которых он обычно вербовал. Карина была взрослой, образованной, поразительно спокойной и амбициозной. Она хорошо говорила на английском, разбиралась в искусстве и, что важнее всего, обладала ледяной, почти хирургической проницательностью.
«Мне нужен ассистент, — как-то сказал ей Эпштейн за ужином в дорогом ресторане. Гислейн в тот вечер не было. — Кто-то, кто может организовать всё: от расписания самолётов до украшения дома. Работа в США. Виза, конечно, будет продлена». (Срок её визы подходил к концу)
«Что именно потребуется организовывать на острове?» — спросила Карина, её взгляд скользнул по его лицу, будто изучая карту.
«Приём гостей. Обеспечение их комфорта. Создание… особой атмосферы, — Эпштейн говорил намёками, но она, судя по её невозмутимому лицу, понимала с полуслова. — Это будет твой проект. Ты сможешь проявить себя».
Он заманил её не деньгами в прямом смысле, а возможностью. Возможностью войти в круг сильных мира сего, прикоснуться к роскоши, которой он так щедро, почти вульгарно, размахивал. Он предлагал ей не работу, а со-управление его приватной империей порока.
И она согласилась.
К моменту её появления в жизни Эпштейна его система была отлажена. Были девушки-«массажистки» вродя Вирджинии Джуффре, завербованной Гислейн, чья трагическая история позже потрясёт мир. Были другие, чьи имена остались в полицейских протоколах: несовершеннолетние, запутанные, сломанные. Карина стояла особняком. Она никогда не была жертвой в том же смысле. Она была менеджером.
Сначала её обязанности казались административными: покупка мебели, контроль за персоналом, планирование графиков. Но очень быстро её влияние стало расти. Она изучила Эпштейна как сложный прибор. Его мании: безглютеновая диета, страх перед микробами, патологическая потребность в контроле. Его слабости: тяга к лести, к ощущению себя меценатом и философом.
И она стала ему необходимой. Пока Гислейн Максвелл вращалась в высшем свете Лондона и Нью-Йорка, выполняя роль связующего звена с элитой, Карина Шуляк управляла самой «фабрикой грёз» — особым островом Литл-Сент-Джеймс и другими владениями.
Именно здесь её власть стала почти абсолютной. Она начала свободно распоряжаться его деньгами. Не просто тратить, а инвестировать в образ. Заказывала эксклюзивную мебель из Индонезии. Контролировала строительство теперь уже печально известного «Храма» — странного куполообразного здания с сауной и настенными росписями. Она нанимала и увольняла садовников, поваров, строителей. Её подпись становилась нужной для оплаты счетов.
«Джеффри хочет новый павильон у бассейна. Мрамор должен быть только такого оттенка, — говорила она подрядчику, показывая образец. — И никаких вопросов. Счёт пришлёте мне».
Она обустраивала остров не как курорт, а как ловушку для чувств. Всё здесь должно было усыплять бдительность, намекать на полную вседозволенность и оторванность от мира. Она покупала диковинные растения, устанавливала экзотические статуи, организовывала поставки дорогих вин и продуктов. Это был «рай», спроектированный не для Эпштейна, и даже не для гостей, а для их самых тёмных инстинктов. И Карина была его смотрительницей.
Она сопровождала Эпштейна в поездках, присутствовала на встречах, вела его переписку. Постепенно она стала фильтром, через который проходило всё. Некоторые из прежних девушек, теперь уже взрослых, с тревогой и недоумением наблюдали, как эта тихая, всегда безупречно одетая женщина с холодными глазами взяла бразды правления в свои руки. Она не кричала. Не угрожала. Она отдавала распоряжения ровным, не терпящим возражений голосом, и Эпштейн лишь кивал.
Её власть зиждилась на том, что она сделала его жизнь безупречно комфортной и взяла на себя всю грязную работу по поддержанию машины эксплуатации. Она освободила его от быта, чтобы он мог всецело отдаться своим извращённым фантазиям и интригам. Она стала его тенью, но тенью, которая, в конце концов, начала диктовать условия.
Когда в 2019 году Эпштейна арестовали, Карина Шуляк исчезла из публичного поля. Её не обвиняли в вербовке, как Максвелл. Она осталась за кадром — фигурой таинственной и зловещей. Её история — это история о том, как в аду тоже нужны управляющие. Не демоны-искусители вроде Гислейн, а эффективные, безэмоциональные администраторы, которые следят, чтобы в аду горел свет, работал кондиционер и всегда было в запасе чистое полотенце для очередного «почётного гостя».
И пока Эпштейн томился в камере, а потом был найден мёртвым, его последняя девушка, Карина, растворилась в мире, который они вдвоём так старательно обустраивали. Она была не жертвой и не палачом. Она была архитектором соблазна и хранителем ключей от ада, который, как она сама когда-то сказала, должен был быть идеальным.
Но исчезновение Карины Шуляк было иллюзией. Она не растворилась, а совершила идеальный стратегический отход. Пока мир сходил с ума от новостей об аресте Эпштейна в июле 2019-го, пока Гислейн Максвелл в панике металась, пытаясь спастись, Карина была спокойна. Она давно видела трещины в стене.
Они разговаривали за несколько недель до ареста. Эпштейн, уже нервный, параноидально проверяя каждый шорох в особняке на 71-й Ист-Стрит, сказал ей: «Всё рушится. Эти идиоты… они не умеют молчать».
Карина, составляя инвентарную опись предметов искусства, даже не подняла глаз. «Ничто не рушится, если это правильно оформлено. У тебя есть фонды, трасты. Они существуют отдельно».
«Но им нужен управляющий, — пробормотал он, глядя на неё. В его взгляде была тень былого расчёта и новая, непривычная зависимость. — Только ты знаешь, как всё устроено».
Она молча кивнула. Это была не просьба. Это было назначение. И она его приняла.
Когда его арестовали, она не убежала. Она замкнулась в роскошной квартире на Манхеттене - её он приобрел на имя Шуляк годы назад — один из многих «подарков», которые теперь выглядели как продуманные активы. Карина Шуляк наняла лучших, самых дорогих и молчаливых адвокатов из мира корпоративного права, а не громких криминалистов. Её целью была не защита в уголовном деле (к ней, к удивлению многих, так и не предъявили обвинений), а битва за наследство.
После его смерти в камере 10 августа 2019 года началась другая война — война за его состояние, оцениваемое более чем в 600 миллионов долларов. И Карина была в самой её гуще. Она не была простой подругой. Она была назначенным им самим доверенным лицом и бенефициаром. Фонд Джеффри Эпштейна (не тот, что для науки, а его личный траст), различные холдинговые компании — её подпись значилась в десятках документов. Она предъявила суду завещание, подписанное Эпштейном уже после ареста, где она фигурировала как наследница и соуправляющая.
«Мисс Шуляк не просто присутствовала в жизни мистера Эпштейна, — заявляли её адвокаты на закрытых слушаниях. — Она была его ключевым бизнес-администратором на протяжении полутора десятилетий. Она обладает полным пониманием структуры его активов, что жизненно необходимо для их ликвидации в пользу кредиторов».
«Кредиторы» — это было холодное, юридическое слово для тех, чьи жизни он сломал. Фонд жертв, созданный по решению суда, требовал продажи всего имущества Эпштейна для выплаты компенсаций. И тут Карина оказалась в парадоксальной позиции. Чтобы получить «свой» жирный кусок, ей нужно было помочь продать всё остальное. Она стала, по сути, главным ликвидатором империи, которую сама же помогала строить.
Она распоряжалась деньгами и теперь. Но не для покупки мрамора или пальм. Она оплачивала команды оценщиков, аукционные дома, охранные фирмы, охранявшие опустевшие особняки. Она координировала продажу его зловещего острова Литл-Сент-Джеймс, его самолетов, его коллекции странного искусства. Каждый проданный лот — это были деньги в фонд для её же потенциальных «конкурентов» по наследству — жертв. И одновременно — шаг к высвобождению «очищенных» средств, которые по планам траста могли отойти ей.
Диалог из той эпохи, воссозданный на основе известных позиций её адвокатов:
На одном из совещаний с адвокатами фонда жертв, проходившем по видеосвязи (она сама никогда не появлялась), её представитель говорил ровным голосом:
«Мисс Шуляк предоставляет полный доступ ко всем счетам и документам. Её единственная цель — эффективная ликвидация активов для максимально быстрого наполнения фонда компенсаций. Однако, согласно независимым договорённостям с покойным, её собственное вознаграждение за многолетнюю работу и переданные ей активы должно быть учтено и защищено».
Адвокат жертв парировал: «Каждая сумма, которую она удержит, — это сумма, которую недополучит женщина, которой он нанес травму в 14 лет».
На что последовал ледяной ответ: «Мы говорим о фактах и контрактах, а не о риторике. Факты таковы: без её сотрудничества процесс затянется на годы, а стоимость активов упадет. Она — часть решения, а не проблемы».
И в этом был весь циничный гений её позиции. Она сделала себя необходимой. Без её паролей, её знаний о зарубежных счетах, её понимания структуры, распутать этот клубок было почти невозможно. Она торговалась за каждый доллар, который мог перетечь к ней, но делала это так, словно это была просто сложная финансовая операция, не имеющая отношения к страданиям и преступлениям.
Её «жирный кусок» — это особняк в Нью-Йорке, средства на счетах в офшорах, возможно, драгоценности и предметы искусства, уже находившиеся в её владении. Чтобы сохранить это, ей пришлось стать могильщиком мира Эпштейна. Она, обустраивавшая остров для оргий власти, теперь составляла каталоги его имущества для аукционов, на которые не пришёл бы ни один респектабельный человек.
Она не растворилась. Она отсиживалась в своей крепости на Манхэттене, наблюдая, как публично распродают обломки королевства её бывшего короля. Каждый проданный стул, каждая вырученная для жертв сумма были для неё и поражением, и победой. Поражением её прежней жизни. И победой её холодного, беспристрастного расчёта, который позволил ей выйти из адской машины не в наручниках, как Гислейн, а с чеком в руке — чеком, отпечатанным на той же бумаге, что и чеки для компенсаций его жертвам. Две стороны одной чудовищной монеты, вышедшей из печати под её безразличным взглядом.