Я никогда не верила в силу слов, пока не почувствовала на губах мертвенный холод.
Кладбище встретило нас неестественной тишиной. Воздух там казался плотнее, чем в городе, а запах старой хвои и сырого камня забивал легкие. Светлана разлила вино по пластиковым стаканчикам. Мы сидели на узкой лавке у могилы Константина. С портрета на меня смотрел молодой мужчина с удивительно глубоким, но надломленным взглядом.
— Он всегда был слишком чувствительным, — всхлипывала Света. — Слишком сильно любил, слишком быстро сдался.
Вино быстро ударило в голову. Когда мы уже собирались уходить, какая-то темная, пьяная удаль толкнула меня в спину. Я прикоснулась губами к портрету. Керамика обожгла холодом, словно я поцеловала кусок льда.
— Что ж ты тут один, красивый такой? — прошептала я, чувствуя, как кружится голова. — Приходи ко мне жить. Будешь моим верным женихом...
Ночью я проснулась от странного звука: мерного, глухого стука, будто чьи-то ботинки слабо ударялись о деревянную стену. Горло пересохло. На кухне, в полосе лунного света, стоял он. Высокий, неестественно прямой, с головой, чуть склоненной набок — так, будто шея не могла её держать.
— Кто ты? — мой голос сорвался на хрип.
— Костя, — ответил силуэт. Голос не доносился извне, он звучал прямо внутри моих костей. — Ты сама открыла дверь. Ты сама обещала.
Он подошел ближе. От него веяло не просто холодом, а пустотой. Когда его рука легла мне на плечо, я почувствовала, как жизнь буквально вытекает из меня через это прикосновение. В ту ночь я не смогла закричать — язык словно превратился в комок ваты.
Шли дни, которые я почти не помню. Я перестала чувствовать вкус еды — всё казалось серым пеплом. Моя кожа стала бледной, почти прозрачной, а под глазами разлились глубокие чернильные тени. Каждый раз, глядя в зеркало, я видела за своим плечом едва заметное колыхание тени.
Константин был рядом всегда. Я чувствовала его присутствие по запаху — тяжелому, сладкому аромату увядающих лилий. По ночам он ложился рядом, и я слышала его прерывистое, свистящее дыхание. Он ничего не требовал, просто забирал моё тепло, по капле заменяя кровь ледяной тоской. Мама плакала, глядя на меня: «Доченька, ты же таешь! В кого ты влюбилась? Почему он так тебя мучает?»
Старая цыганка, встретившая меня у метро, вцепилась в мой локоть мертвой хваткой. Её глаза, похожие на мутные бусины, расширились от ужаса.
— Смерть за тобой по пятам ходит, дурная! Он уже петлю на твою шею накидывает, — прошипела она.
Мы поехали на кладбище в сумерках. Старуха заставила меня встать в ногах могилы Константина. Она достала из платка пучок сухой полыни и подожгла его. Дым был едким, черным, он не поднимался вверх, а стелился по земле, обвивая надгробие.
— «Земное — земле, прах — праху, мертвым — тлен, живым — свет!» — выкрикивала она, втыкая в могильную землю старый нож с костяной ручкой.
Земля под моими ногами вдруг дрогнула. Я услышала жуткий звук — глубокий, утробный стон, переходящий в скрежет зубов. Воздух вокруг стал таким холодным, что иней выступил на моих волосах. На мгновение я увидела Костю. Он стоял по ту сторону ограды, его лицо исказилось от ярости и боли, шея была багрово-синей, а из глаз текли темные слезы. Он тянул ко мне руки, но невидимая стена не давала ему подойти.
— Уходи! — крикнула цыганка. — Не оглядывайся!
Я бежала до самых ворот, чувствуя, как за спиной что-то лопается с оглушительным звоном.
Константин исчез. Ко мне вернулся аппетит, румянец и сон. Но я изменилась. Теперь, проходя мимо зеркал, я всегда отворачиваюсь. И иногда, в полной тишине, я всё еще слышу этот тихий, едва уловимый скрип... словно где-то в пустой комнате под весом невидимого тела медленно натягивается веревка.
Я надеюсь, он обрел покой. Но больше всего я надеюсь, что он никогда не вспомнит мой адрес.