История подруги.
Эту историю я пронесла через двадцать лет, как зашитый в подкладку талисман от чего-то тёмного. Нам тогда было чуть за двадцать — три пары, вырвавшиеся из душного города на выходные. Мы жаждали дикости, настоящего костра и полной отрезанности от мира. Иван, муж нашей заводилы Лены, где-то вызнал про глухое место у Медвежьего Ручья. Название манило обещанием нетронутости.
Дорога убила два часа и все наши коленки. «Нива» Иванa буксовала в лесных колеях, мы выскакивали, толкали, смеялись, и от этого чувство приключения только крепло. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись к своему Сашке, и ловила летящие в лицо ветки через открытое окно. Запах хвои, прогретой земли и молодой травы кружил голову круче любого вина. У Лены тогда был её «здоровый период» — никакого алкоголя, только сок, и она с наслаждением делала вид, что терпеть не может наш дымный, пьяный гул, хотя глаза смеялись.
Место оказалось не просто красивым — оно было поглощающим. Поляна, будто специально выкошенная невидимым косцом, крутой спуск к воде. Сам ручей был узким, стремительным и невероятно шумным. Он вырывался из-под земли и сразу нырял в широкую, поросшую мхом бетонную трубу, артефакт какой-то забытой мелиорации. Эта труба делила мир: наш берег, солнечный, и тот — заросший густым, почти синим ельником.
Разгрузились. Мужики, с азартом мальчишек, пошли ломать сухостой. Мы с девчонками, под пересмешки сойки, возились с палаткой. Лена, наша перфекционистка, выверяла каждый колышек. Потом был костёр, шашлык, первая, вторая, третья рюмка. Смех становился громче, анекдоты — рискованнее. Вспоминали студенчество, первые съёмные квартиры, истории, которые уже стали семейными легендами. Я откинулась на одеяло, смотрела, как языки пламя лижут сумеречное небо, и чувствовала себя безмерно счастливой.
И вот тогда, сквозь наш гомон и вечный рокот воды, я его услышала впервые. Чистый, серебристый смех. Не наш, грубоватый и с хрипотцой. А именно что девичий, переливчатый, как падение стекляшек. Он шёл оттуда, из-за трубы, из того синего ельника. Я привстала на локте.
— Там кто-то есть? — спросила я у Лены, которая как раз разливала сок.
Она послушала, склонив голову. Но в этот момент наши мужья грохнули очередной тост, и она только пожала плечами: «Эхо, Свет. Место глухое и кроме нас здесь нет никого, пешком не дойти а машина кого то ещё была бы поставлена здесь. Расслабься».
Я попыталась расслабиться. Но смех повторился. И к нему добавилось пение. Без слов, на одних гласных — «а-а-о-э-и». Мелодия была леденяще красивой и абсолютно чужой. Она не звучала весело или грустно — она звучала зовуще. По спине пробежали мурашки. Я оглядела подруг: Наталья курила, щурясь от дыма, Ира резала сыр. Никто, кроме меня, его не слышал. И я промолчала. Не хотела быть той «истеричкой», которая портит всем настроение на первой же вылазке.
Солнце село, но небо светилось матовым перламутром — начались белые ночи. Иван, уже изрядно «подогретый», объявил, что хочет окунуться. Лена попыталась его отговорить — вода-то ледяная, — но он только махнул рукой и побрёл вдоль ручья, ища удобный спуск. Его фигура растворилась в сумерках у кромки леса.
Мы с Ленкой стали укладывать её брата, который уснул, как убитый, прямо у костра. Я ещё раз прислушалась. Тишина. Только ручей. И от этой внезапной тишины стало ещё не по себе.
Он вернулся через пятнадцать минут. Мы с Леной как раз стелили спальники. Иван стоял на краю света от костра, и я сначала не поняла, что не так. Он был мокрый с головы до ног, волосы липли ко лбу. Но дело было не в этом. Вся его уверенность, весь его размашистый пьяный кураж испарились. Лицо было серым, восковые и совершенно трезвое. Он смотрел не на нас, а сквозь нас, и в его глазах стоял такой первобытный, животный ужас, что у меня сжалось всё внутри.
— Всё, — сказал он хрипло, и его голос был чужим. — Сворачиваемся. Едем. Сейчас же.
Наступила тишина. Даже ручей будто притих.
— Вань, что ты… — начала Лена.
— СЕЙЧАС ЖЕ! — Он не кричал. Он прорычал. И в этом рыке была такая неоспоримая правда, что мы все вздрогнули.
Никаких вопросов больше не было. Мы, словно во сне, начали бесшумно и быстро собираться. Будили других, те мычали, не понимая. Палатку скомкали, вещи побросали в багажник. Иван сам, с неестественной силой, залил костер землёй и водой из канистры. Мы уезжали, оставляя за собой только потравленную траву и тишину, которая теперь казалась гулкой, настороженной.
В машине все, кроме нас с Иваном и Леной, почти сразу провалились в тяжёлый, пьяный сон. Он сидел за рулём, вцепившись в него так, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела в его профиль, не отрываясь. Я смотрела в тёмное окно, и мне слышался тот смех. Он теперь звучал у меня в голове.
Дома, разбросав вещи в прихожей, я пошла заваривать чай, чтобы прогнать дрожь. Лена уже ставила стирку. Из ванной вдруг раздался её голос, плоский и без интонаций:
— Ваня. А где твои трусы?
Я замерла у чайника. Наступила долгая пауза. Потом послышался скрип половицы и его голос, тихий, сдавленный, будто ему было больно говорить:
— Они… там остались.
— Как это?
— Она… Она сорвала. Там, в воде.
Я не дышала, прижав ладонь ко рту.
— Я разделся, — голос Ивана был монотонным, как будто он зачитывал протокол. — Зашёл по колено. Холодно, до костей. И вдруг увидел… не своё отражение. В луне, в воде. Другое лицо. Женское. Бледное-бледное. И чёрные глаза. Пустые. Оно улыбалось. Потом… рука. Холодная, как смерть. Не схватила. Просто провела… по бедру. А когда я рванул, она… зацепилась. И сорвала. Будто на память.
Больше он не сказал ни слова. И Лена — тоже. Они так и простояли в темноте прихожей, я видела их силуэты.
На следующее утро мы все сделали вид, что ничего не было. Что просто устали, что Иван перебрал и ему почудилось. Но мы больше никогда не ездили туда. И как-то так вышло, что и компания наша вскоре распалась — жизнь, дела, дети. Только иногда, встретив взгляд Лены на случайной вечеринке, я видела в нём тот же вопрос, что и у меня.
А вопрос был простой: почему я молчала? Почему не сказала тогда, что тоже слышала смех и пение? Может, если бы мы сложили наши страхи вместе, они стали бы просто нелепым испугом? Или, наоборот, признание сделало бы призрак ещё реальнее?
Я так и не узнаю. Но с тех пор я не могу слушать шум ручья. И в свете луны на воде мне всегда чудится не отражение, а взгляд. Чужой, пустой и знающий, что мы когда-то убежали, но помнящий всё до последней детали. И я до сих пор не сказала об этом никому. Никогда. Пока не сказала сейчас.