— Ешь, Света, ешь, не пропадать же добру, оно хоть и заветрилось немного, но для своих сойдет, мы же не гордые. Галина Петровна с грохотом поставила передо мной глубокую миску, в которой печально перемешались остатки вчерашнего застолья.
В этой неаппетитной каше угадывались куски селедки, утонувшие в пожелтевшем майонезе, и поникший укроп, напоминавший водоросли в мутном пруду. А то сейчас Петровы приедут, перед ними неудобно такое на стол метать, им я свежего нарезала, а мы люди простые, нам и так вкусно.
Она подмигнула мне, вытирая руки о засаленный передник, и этот жест выглядел как издевательское приглашение к соучастию в собственной униженности. Я посмотрела на свою тарелку, потом на Галину, и внутри меня разлилось холодное, спокойное понимание финала.
Никакой дрожи в руках или желания разрыдаться не было, только четкое осознание, что лимит моего терпения исчерпан полностью.
— Галина Петровна, я, пожалуй, не голодна, спасибо за заботу, — я отодвинула миску, стараясь не касаться липких краев.
— Да брось ты, «не голодна», тощая вон какая, мужики кости не любят, может, потому твой Витька и сбежал на тот свет раньше времени? Удар был ниже пояса, классика жанра для человека, который самоутверждается за счет чужой боли.
Мой муж умер три года назад, Галина это прекрасно знала, но сейчас ей нужно было уколоть побольнее, чтобы почувствовать свое превосходство хозяйки положения. Мы находились на их даче, где проходил второй день свадьбы наших детей — моего сына Антона и ее дочери Иры.
Галина взяла на себя организацию стола, кричала месяц назад, что лучше знает, как надо, ведь у нас в городе «одна химия», а у нее все свое, натуральное. Я не спорила и старалась вообще не отсвечивать ради спокойствия сына, который просил потерпеть тяжелый характер тещи.
Я терпела критику моего платья, которое она назвала «бедненьким», терпела распределение гостей, где мою родню отправили на задворки. Но сейчас, глядя на это майонезное месиво, я поняла, что игра в одни ворота закончилась.
— Петровы — это кто такие, позвольте узнать? — спросила я ровным тоном, просто чтобы заполнить паузу.
— Как кто? Иван Кузьмич с супругой, он же в администрации района сидит, человек важный, ему особое уважение нужно. А мы с тобой, Светка, обслуживающий персонал сегодня, бабки, так сказать, наше дело — подъедать и посуду мыть.
Ей было пятьдесят пять, мне — сорок восемь, и бабкой я себя точно не чувствовала, как и не планировала наниматься в прислугу.
— Ира! — гаркнула Галина в сторону дома так, что с яблони упало несколько перезревших плодов. — Неси парадные тарелки, Иван Кузьмич звонил, через десять минут будут!
Выбежала Ира, запыхавшаяся, с красными пятнами на щеках, и виновато посмотрела на меня.
— Мам, ну зачем ты так кричишь, Антон еще отдыхает, они же только под утро легли.
— Отдыхает он, пусть встает, помогает столы двигать, а то привыкли на всем готовом! Вон, бери пример со свекрови, сидит, доедает, не жужжит, экономит копейку.
Ира попыталась вмешаться:
— Светлана Игоревна, вы не слушайте маму, я сейчас вам нормального положу, свежего...
— Не сметь! — рявкнула Галина, перекрывая звон посуды. — Нормальное — гостям, а это куда девать? У нас скотины нет, Света доест, ей полезно, она же на пенсии поди, каждая крошка на счету.
Я работала главным бухгалтером в крупной строительной фирме, но Галина этого не знала, так как мы мало общались, а я не считала нужным козырять должностью. Я приехала сюда на такси, потому что свою машину отдала в сервис на полировку, чтобы к выписке внуков все было идеально.
Галина же в своей картине мира решила, что машины у меня нет, а такси — это признак расточительности при бедности.
— Я не на пенсии, — спокойно возразила я, глядя ей прямо в переносицу.
— Ну, значит, зарплата маленькая, раз на такси ездишь, а не на своей, ничего, не стыдись, бедность не порок. Вот доешь салатик и помоги мне скатерть погладить, утюг в сарае, там розетка искрит, но ты справишься.
Она сунула мне в руку грязную вилку, жирную и непромытую, словно ставя печать на моем статусе приживалки. Это было так гротескно, что даже смешно: она реально считала, что имеет право командовать мной из-за своих шести соток.
— Галина Петровна, — я встала, и стул противно скрипнул по деревянному полу веранды. — Я не буду это есть и гладить ничего не стану.
— Ишь ты, цаца какая, гордая нашлась! — она уперла руки в боки, и ее лицо пошло красными пятнами. — В чужой монастырь со своим уставом? Я тут готовлю, стараюсь, ночей не сплю, а она нос воротит от угощения?
Она начала заводиться, оседлав своего любимого конька жертвенности, утверждая, что вложила душу, пока я дала молодым лишь «конвертик». Я дала молодым ключи от трехкомнатной квартиры в центре, но мы договорились с Антоном сделать сюрприз вечером.
Теперь я сомневалась, стоит ли вообще оставаться до вечера и метать бисер перед... Галиной.
— Садитесь, — сказала она приказным тоном, указывая пальцем на стул. — Пока не доешь, из-за стола не выйдешь, у нас так заведено, тарелки должны быть чистыми.
В этот момент к воротам с натужным ревом подъехала старенькая иномарка серого цвета, из которой важно выходил грузный мужчина.
— Ой, Петровы! — всполошилась Галина, мгновенно меняя маску мегеры на слащавую улыбку. — Ира, беги встречай! Света, быстро убери это с глаз долой, спрячься на кухне, не позорь меня своим кислым видом!
Она схватила мою миску и сунула мне прямо в руки, да так резко, что майонез капнул на мою блузку из натурального шелка. Я посмотрела на жирное пятно, потом на Галину, которая уже летела к калитке, расплываясь в приторном приветствии.
— Иван Кузьмич! Дорогой! Как добрались? Какая честь для нашего дома!
Я поставила миску с салатом на край стола, медленно вытерла руки салфеткой и взяла сумочку. Сватья демонстративно дала мне доедать салаты, но она не знала, что этот салат станет последним блюдом в нашем общении.
Я пошла не к калитке, где Галина лобызалась с важными гостями, а к заднему выходу в переулок.
— Света? Вы куда? — окликнула меня Ира, но я лишь бросила «Прогуляюсь» и вышла за территорию участка.
Воздух пах нагретой пылью и полынью, где-то вдалеке лаяла собака, и этот простой дачный шум успокаивал. Я достала телефон и набрала номер сервиса, который должен был пригнать мою машину к соседней улице.
Вчера я просила оставить машину у знакомых дачников, чтобы не смущать Галину и не устраивать парад тщеславия, хотела быть «своей». Зря я это затеяла, нельзя притворяться тем, кем ты не являешься, потому что люди чувствуют фальшь и начинают проверять границы на прочность.
Я дошла до соседнего участка, и вот она стояла там — моя красавица, новенькая, белоснежная, огромная. Большой внедорожник, китайский премиум-класс, выглядел здесь, среди покосившихся заборов, как космический корабль.
Хром сверкал на солнце так, что больно было смотреть, а запах новой кожи в салоне мгновенно вытеснил воспоминания о прокисшем оливье.
— Светлана Игоревна, все готово, блестит как зеркало, — парень из сервиса передал мне ключи. — Я тогда на такси?
— Да, спасибо, двойной тариф за мной, — я села за руль, ощущая привычную тяжесть брелока в руке.
Мой мир, где никто не смеет указывать мне, что доедать и где стоять, вернулся ко мне вместе с прохладой климат-контроля. Я завела двигатель, и он заурчал мягко, но мощно, готовый сорваться с места по первому требованию.
Мне нужно было проехать как раз мимо дома сватьи, чтобы выбраться на трассу, и я не собиралась красться. Машина плавно поплыла по ухабистой дороге, подвеска глотала ямы, я их даже не чувствовала, словно парила над этой суетой.
Подъезжая к забору Галины, я увидела картину маслом: она стояла у накрытого стола на веранде, что-то живо рассказывая гостям. В руках у нее была большая, красивая тарелка с мясной нарезкой, она изображала радушную хозяйку, королеву бала.
Она увидела меня, точнее, она увидела огромный белый внедорожник, который медленно полз вдоль ее штакетника. Галина замерла с открытым ртом, пытаясь разглядеть, кто это такой важный едет по их глуши.
Наверняка думала, что это сам губернатор заблудился или какой-то олигарх ищет дорогу к реке. Я нажала кнопку, и тонированное стекло плавно поползло вниз, открывая ей мое лицо.
Я сняла солнечные очки, и взгляд Галины встретился с моим — в ее глазах сменилась целая гамма эмоций: узнавание, недоверие, шок, страх. Она не могла поверить, что «бедная родственница», которой она пять минут назад скармливала объедки, сидит за рулем этого крейсера.
Я притормозила прямо напротив калитки, и важный гость Иван Кузьмич тоже вытянул шею, забыв про вилку.
— Галина Петровна! — сказала я громко, и мой голос звучал спокойно, уверенно, перекрывая деревенские звуки.
Она молчала, руки с тарелкой предательски дрогнули, но она все еще цеплялась за реальность.
Я молча вышла, села в свой новый джип и посигналила ей: она выронила тарелку.
Точнее, я была уже внутри, но эффект от этого не изменился — я нажала на клаксон.
Фа-а-а-а!
Звук был мощный, низкий, как гудок океанского лайнера, требующего уступить фарватер. Галина дернулась всем телом от неожиданности, и тарелка с элитной нарезкой выскользнула из ее ослабевших пальцев.
Звон разбитой посуды был слышен даже через шум мотора, колбаса и буженина веером разлетелись по пыльному полу веранды. Соседский кот, дремавший на заборе, мгновенно оценил ситуацию и спрыгнул прямо в центр мясного изобилия.
— Ох... — только и смогла выдохнуть Галина, хватаясь за сердце, пока гость с интересом разглядывал упавшую закуску.
Я улыбнулась ей самой лучезарной улыбкой, на которую была способна.
— Приятного аппетита, Галина Петровна! Салатик там, в миске, не забудьте, вы же говорили — экономия должна быть экономной.
Я нажала на газ, и машина рванула с места, подняв легкое облачко пыли, которое медленно осело на парадный стол. В зеркало заднего вида я видела, как Галина стоит, опустив руки, посреди разгрома, а Ира прикрывает рот ладонью, скрывая улыбку.
Мой телефон звякнул сообщением от сына: «Мам, ты просто космос, мы вечером к тебе приедем, без тещи». Я выехала на трассу, впереди был город, свобода и хороший ресторан, где я закажу себе самый свежий стейк.
Спустя месяц Галина Петровна позвонила. Голос был тихий, заискивающий, она спрашивала рецепт маринада для шашлыка, но я знала, что это лишь повод. Я продиктовала рецепт, вежливо попрощалась и положила трубку, потому что границы, однажды выстроенные белым внедорожником, сносить никому не позволено.