Эта ночь на пустыре перевернула все мое представление о мире. Огромная черная собака, возникшая из ниоткуда, спасла меня от пьяной толпы. А наутро соседка-старуха, попивая со мной чай, вдруг сказала словно вскользь: «Ты бы так поздно не приезжала, а то мало ли какая пьянь встретится. А я уже старенькая, реакция плохая...» И многозначительно улыбнулась. Тогда-то мне и стало по-настоящему страшно. Потому что я вспомнила, с чего все началось.
А началось с обычного везения, которое в один миг обернулось крахом. Мне в наследство от двоюродной бабушки достался маленький домик в деревне под городом. Сначала я обрадовалась, сразу решила продать и вложить деньги в что-то стоящее. Но покупатели как будто обходили его стороной — то цена не нравилась, то участок. А потом на работе случились сокращения, и моя должность попала под раздачу. Аренда городской квартиры стала неподъемной, и выбор был небогат: либо возвращаться к родителям, либо ехать в ту самую деревню. Я выбрала деревню.
Домик оказался стареньким, ветхим. Передняя калитка еле держалась на одной петле, забор пошатнулся, а огород больше походил на джунгли из лопухов и крапивы. Но транспорт ходил регулярно, до города было чуть больше часа езды — жить можно. Соседи присматривались ко мне с любопытством. В основном доброжелательные люди: семья учителей напротив, две подружки-пенсионерки по улице, дедулька-садовод через дом. Все они быстро представились, предложили помощь.
И только одна старуха, чья изба стояла через два участка от моей, держалась особняком. Она не выходила на общие посиделки на лавочках, не отвечала на приветствия, если было можно этого избежать. Я лишь мельком видела ее — сухую, сгорбленную, всегда в темном платке, даже летом. Она медленно шла по своей территории, не поднимая головы, будто что-то выискивая в траве. Ее взгляд, случайно поймавший мой однажды, был пустым и холодным, как лед на луже в ноябре.
Оставшись без работы, я с головой погрузилась в ремонт. Это был мой способ не сойти с ума от тревоги. Одним из первых дел я решила покрасить забор. Купила яркой синей краски, чтобы хоть как-то разбавить унылость серых стен. Работала до самого вечера, уже в сумерках, когда длинные тени делали все вокруг незнакомым и чуть-чуть зловещим.
И тут я увидела ее. Старуха стояла у калитки своего участка и смотрела на меня. Не на забор, а именно на меня. Так пристально и долго, что у меня по спине пробежали мурашки. Решила, что пора наконец познакомиться. Мало ли, вдруг что случится, а я даже имени соседки не знаю.
— Добрый вечер, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я ваша новая соседка, Валя.
Она не ответила. Простояла еще с минуту, и мне казалось, что ее взгляд сканирует меня, пытается проникнуть под кожу, рассмотреть каждую мысль. Потом кивнула. Еле заметно.
— Помогаю привести все в порядок, — продолжила я, чувствуя неловкость. — Вот, забор крашу. Могу и вам заодно покрасить что-нибудь — краски много осталось. Бесплатно, конечно.
Ее брови чуть приподнялись. Казалось, она снова долго обдумывала мое предложение, взвешивая каждый слог. Наконец, губы ее дрогнули, и послышался тихий, хриплый голос.
— Ладно... Покрась мою калитку. Сама я уже не могу, руки не слушаются.
Я тут же согласилась. На следующий день, закончив со своим забором, я взяла кисть и банку с краской и пошла к ее дому. Так началось наше странное общение.
Ее калитка была еще более ветхой, чем моя, и покраска явно не обновлялась с советских времен. Я работала молча, чувствуя на себе ее взгляд. Она сидела на крылечке, завернувшись в потертый платок, и наблюдала за каждым моим движением.
— Спасибо, — вдруг сказала она, когда я закончила. Голос по-прежнему напоминал скрип несмазанной двери. — Заходи, чай пить.
Отказаться было невежливо, да и любопытство грызло меня изнутри. Ее дом внутри оказался неожиданно... правильным. Не было ни паутины в углах, ни запаха затхлости, как я почему-то предполагала. Чисто, почти аскетично. На полках — старые книги в потрепанных переплетах, на стене — вышитое полотенце с незнакомыми узорами, похожими на сплетение трав и звезд. Пахло сушеными яблоками, древесной корой и чем-то глубоко земляным, укорененным.
— Садись, — указала она на лавку у стола.
Она налила чай из глиняного закопченного чайника. Напиток был светло-зеленым, прозрачным, с плавающими в нем мелкими листочками и цветочками.
— Это что за травы? — спросила я, ожидая рассказа про мяту или зверобой.
— Разные, — уклончиво ответила она. — Для спокойствия.
Чай оказался горьковатым, но приятным, с долгим послевкусием. После первой же чашки напряжение в плечах и правда отпустило.
— Звать-то меня как? — спросила я.
— Зовут... Агафья. — Она произнесла свое имя нехотя, будто выдавая секрет.
С этого дня я стала заходить к ней регулярно. Сначала по делу: то забор прохудился в одном месте, то ставню оторвало ветром. Потом и просто так — от одиночества и тишины, которая в моем домике начинала давить на уши. Агафья почти никогда не начинала разговор первой, но если я спрашивала — отвечала. Коротко, но обстоятельно. Прошла всю войну ребенком здесь, в этой деревне. Про то, как после войны лес кормил: грибы, ягоды, корешки.
— Ты все травки знаешь? — как-то спросила я, видя, как она разбирает связки сушеных растений.
— Знакомые — знаю, — сказала она, и в ее глазах мелькнула тень. — А незнакомые трогать не стоит. Сила в них разная бывает. Есть накормящая, а есть... отводящая.
Она часто говорила загадками. Когда я прибила отвалившуюся доску на крыльце, она, глядя на мои руки, произнесла:
— Руки рабочие. Это хорошо. Добро от таких рук — материальное. Оно вес имеет.
Я тогда не поняла, но кивнула. В ответ на мою помощь она всегда предлагала еду: краюху темного, невероятно душистого хлеба, тарелку тушеной картошки с лесными грибами или пирожки. Те самые, с яблоками. Они были особенными: кисло-сладкая начинка всегда имела легкую, едва уловимую горчинку, как от щепотки полыни. Было необычно и вкусно.
— Вы так вкусно готовите, Агафья Ивановна, — говорила я.
— Старость не радость, а есть готовить надо, — отмахивалась она. — Да и... одинокому человеку еда безвкусной кажется. А когда делишься — она иначе пахнет.
Ее слова одиночество отзывалось во мне болезненным эхом. Я чувствовала, что мы в какой-то степени родственные души — две одинокие женщины, застрявшие в этом тихом месте каждая по своей нужде. Мой первоначальный страх перед ней растворялся, заменяясь жалостью и уважением. Она казалась мне просто глубоко уставшей, мудрой и не понятой соседями старухой. Колдунья? Какая чушь. Так я думала тогда.
Однажды, выходя вечером от Агафьи, я встретила соседа напротив, Николая Петровича, того самого дедульку-садовода. Он как раз поливал свои георгины.
— Опять у нашей Агафьи-знахарки в гостях? — спросил он, и в его голосе прозвучала непривычная ему ирония.
— Да, помогаю немного, — ответила я.
— Помогать — дело благое, — сказал он, помолчав. — Только ты бы поосторожнее с ней. Не все то золото, что блестит, и не всякая старушка — просто старушка.
— Что вы имеете в виду? — насторожилась я.
Он оглянулся, будто проверяя, нет ли кого вблизи, и понизил голос.
— Говорят, она из тех... которые знаются. Мать ее, и бабка, и еще дальше. Не просто травки собирали. Люди шептались, что могли и порчу навести, и беду отвести... если захотели. Плата, говорят, за такое — особая. Не деньгами.
Я рассмеялась, хотя смех получился нервным.
— Да бросьте, Николай Петрович! Какая порча в двадцать первом веке? Она просто одинокая и странная от возраста. Я ей калитку покрасила, она меня пирожками кормит. Все дела.
Он покачал головой, смотря на меня с жалостью, как на заблудшую овцу.
— Ладно, ладно. Предупреждал. А ты запомни: у нее собаки никогда не водилось. Но иногда, ночью, со стороны ее участка... будто бы крупный зверь рычит. Так что думай сама.
Он повернулся к своим цветам, закончив разговор. Я пошла к себе, отмахиваясь от его слов как от назойливой мухи. Суеверия деревенские. Ветер в старых досках скрипит, а им — собаки. Но где-то в глубине души, мелкой дробью, застучало беспокойство. Я решила его заглушить. Завтра нужно было помочь Агафье подвязывать малину — кусты грозились обрушиться под тяжестью ягод.
Предупреждение Николая Петровича засело у меня в голове колючей занозой. Каждый раз, заходя к Агафье, я ловила себя на том, что разглядываю ее избу с новым, нездоровым интересом. Не прячется ли где сушеный ворон? Не висит ли в углу связка корешков странной формы? Но ничего подобного не было. Только книги, травы, простая деревенская утварь. А сама Агафья казалась еще более хрупкой и беззащитной, особенно когда просила помочь подвязать ту самую малину.
Ее руки, узловатые от артрита, плохо слушались, и она молча, с упрямой сосредоточенностью, пыталась справиться с бечевкой. Я просто взяла ее из рук и принялась за работу. Мы трудились молча, под жарким полуденным солнцем. Потом она, как всегда, позвала на чай.
Но в тот день все было иначе.
Чай в чашке был не привычного травяного цвета, а темным, почти как черный кофе, но с багровым отливом. От него шел пряный, сложный аромат, в котором угадывались нотки имбиря, гвоздики, но было что-то еще, неуловимое и горьковато-терпкое.
— Что-то новый чай? — спросила я, прежде чем отпить.
Агафья сидела напротив, сложив свои натруженные руки на столе. Ее взгляд был не пустым, а каким-то тяжелым, насыщенным. Она смотрела на меня так, словно видела не только мое лицо, но и что-то за ним.
— Особенный, — тихо ответила она. — Для особого случая.
— А какой случай? — улыбнулась я.
— Ты добро делаешь. Без задней мысли. Редко это нынче.
Я смутилась от таких слов.
— Да что вы, Агафья Ивановна, пустяки. Мне не сложно.
— Для тебя — пустяки. А для меня... — она замолчала, будто подбирая слова. — Добрым людям добро возвращается. Иной раз — сторицей. Пей.
Ее слова прозвучали не как поговорка, а как констатация факта. Как прогноз погоды. Я сделала глоток. Напиток обжег губы, но жар был приятным. Вкус оказался глубоким, теплым, с долгим послевкусием, согревающим изнутри. Я выпила чашку до дна, чувствуя, как по телу разливается странное, бодрящее спокойствие.
— Спасибо, вкусно необычно, — сказала я искренне.
Агафья лишь кивнула, и в уголках ее глаз леглись лучики морщин — подобие улыбки.
После того чаепития события начали разворачиваться с головокружительной скоростью. Сначала на электронную почту пришел ответ на одно из моих старых резюме. Я уже и забыла, что рассылала его в ту крупную фирму, куда мечтали попасть многие мои знакомые. Мне предложили не просто собеседование, а сразу тестовое задание. А через неделю — звонок: «Вы приняты. Когда сможете выйти?». Зарплата была такой, о которой я боялась даже мечтать. Я списывала все на удачное стечение обстоятельств: мол, кому-то мое резюме просто понравилось.
Затем, в одну из суббот, когда я приехала в город за стройматериалами, в автобусе закончилась зарядка у телефона. Я растерянно копалась в сумке, пытаясь найти бумажку с адресом магазина, и случайно задела локтем парня, сидевшего рядом.
— Простите! — вырвалось у меня.
— Ничего страшного, — ответил он. И, видя мое беспокойство, спросил: — Вы что-то ищете?
— Да адрес одного магазина... Записала, а телефон сел.
— Я местный, может, подскажу? — он улыбнулся, и улыбка была поразительно светлой и открытой.
Его звали Сергей. Он не просто подсказал адрес — он оказался архитектором и, узнав, что я ремонтирую старый дом, с интересом расспрашивал о нем, дал кучу практических советов. Мы проговорили всю дорогу, а потом он, смущаясь, попросил мой номер. «Чтобы сбросить вам ссылки на те материалы, о которых говорил». Это была не ложь. Ссылки он прислал. А потом пригласил на кофе, чтобы обсудить проект. И это уже была не просьба архитектора, а приглашение мужчины.
Все происходило так легко и естественно, будто мир наконец-то расступился и пропустил меня на ту дорогу, по которой я должна была идти. Работа, любовь... Казалось, жизнь за неделю сделала крутой вираж от отчаяния к немыслимому счастью.
Сидя с Сергеем в уютной кофейне, смеясь над его шутками, я вдруг вспомнила темный пряный чай и слова Агафьи: «Добрым людям добро возвращается. Иной раз — сторицей».
По спине пробежал холодок. Совпадение? Цепочка невероятных совпадений? Я отогнала эту мысль, выпила глоток капучино. Нет, просто мне наконец повезло. Просто я встретила хорошего человека. Агафья — просто добрая, одинокая старушка, которая сказала красивую пословицу. Все логично.
Но где-то в глубине, под слоем радости и удивления, шевелился тихий, настойчивый вопрос: а что, если это не пословица? Что если это было... обещание?
Новая работа поглотила меня с головой, а отношения с Сергеем развивались стремительно и светло. Казалось, я наконец обрела ту самую точку опоры. Но домик в деревне я не бросила. Он стал моим тихим убежищем, местом, где можно было перевести дух от городского ритма. Почти каждые выходные я приезжала туда, чтобы проветрить дом, полить скромные цветы на палисаднике и навестить Агафью.
Сергей ездил со мной пару раз, но ему, горожанину до мозга костей, деревенская тишь быстро наскучивала. Да и работы у него всегда было много.
— Ты там одна будь осторожнее, — говорил он, провожая меня на автобус. — Все-таки глушь.
— Да какая глушь, — смеялась я. — Там милейшие соседи. И моя подруга Агафья, которая кормит меня волшебными пирожками.
Он качал головой, не понимая моей привязанности к этому месту и к той странной старухе. А я и сама до конца не понимала. Но чувствовала, что должна возвращаться. Как будто невидимая нить связывала меня с этим старым домом и с его соседкой. Я по-прежнему привозила ей гостинцы из города — печенье, хороший чай, иногда кусок дорогой колбасы. И по-прежнему помогала по мелочи. Она принимала это с тем же молчаливым, немного отстраненным кивком. Никогда не спрашивала про мою новую жизнь, словно уже все знала. А я не рассказывала, опасаясь сглазить свое счастье.
В одну из пятниц на работе задержался срочный проект. Выехать удалось только ближе к вечеру. Автобус шел пустой, за окном быстро сгущались сумерки, переходя в густую, почти осязаемую темноту. Я вышла на своей остановке, когда вокруг уже не было ничего видно дальше десяти шагов. Фонарь на столбе горел тускло и мигающе, освещая лишь клочок разбитой дороги.
Между остановкой и деревней лежал обширный пустырь, поросший бурьяном и мелким кустарником. Тропинка через него была самой короткой дорогой. В светлое время суток я ходила только так. Сейчас же, глядя на эту непроглядную темень, я заколебалась. Но идти длинной окружной дорогой по обочине в полной темноте казалось еще более безумным. Я глубоко вздохнула, достала из сумки телефон, включила фонарик и шагнула на тропу.
Тишина была гнетущей. Лишь мои шаги хрустели по мерзлой земле да ветер шелестел сухими стеблями. Я ускорила шаг, сердце начало стучать где-то в горле. И тут до меня донеслись голоса. Грубые, громкие, пересыпанные нечленораздельным матом. Смех, от которого похолодело внутри. Где-то справа, в глубине пустыря, мерцал тусклый огонек — видимо, от зажигалки или телефона. Компания. Пьяная и, судя по тону, агрессивная.
Я замерла, надеясь, что они меня не заметят в темноте. Но в следующую секунду луч моего фонарика дрогнул и скользнул по бутылке в чьей-то руке.
— О, народ! — проревел кто-то. — Кто это у нас тут шастает?
— Баба одна, — раздался другой голос. — Эй, куда спешишь, красавица? Иди к нам, выпей!
Я выключила фонарь и, не раздумывая, бросилась бежать по тропке к деревне. Сзади послышался громкий гогот и топот ног. Они побежали за мной.
— Да мы тебя догоним, не ори!
Панический ужас сковал легкие. Я бежала, спотыкаясь о кочки, ветки кустов хлестали по ногам. Голоса приближались. Я уже почти видела силуэты домов впереди, когда из темноты прямо передо мной выросли две фигуры, перекрыв тропу. Они пришли с другой стороны.
— Куда, милая? — один из них тяжко дышал, от него несло перегаром.
Я отпрянула, оглядываясь. Еще двое подходили сзади. Четверо. Я оказалась в кольце. Мысли путались, в голове звенела одна лишь животная мольба о спасении.
И спасение пришло. Но не такое, о каком можно было бы молиться.
Из густой тени кустов справа вышла собака. Вернее, она возникла — бесшумно и мгновенно. Она была огромной. Огромнее любой овчарки или дога, которых я видела. Ее шерсть была матово-черной, поглощающей даже тот скудный свет, что падал с неба. Она не лаяла. Она тихо рычала, и этот звук был низким, исходящим будто из-под земли, и от него замирало сердце.
Псы позади меня замерли.
— Что это за хреновина? — пробормотал один.
Собака медленно, с невозмутимой, хищной уверенностью, встала между мной и ближайшим мужчиной. Ее холка была высоко вздыблена, силуэт казался неестественно крупным и плотным в темноте. Но самое страшное были глаза. Они не отсвечивали, как у обычных животных. Они были просто черными провалами, но из этих провалов на пьяную компанию смотрела такая леденящая, разумная ненависть, что у меня похолодели даже пальцы.
— Пошла вон, тварь! — крикнул самый дерзкий, делая нерешительный шаг вперед и замахиваясь пустой бутылкой.
Собака двинулась. Не прыгнула, а именно двинулась — стремительным, скользящим шагом. Раздался короткий звук — не лай, а скорее грозное утробное урчание, — и бутылка вылетела из руки мужика, звонко разбившись о камень. Он вскрикнул и отпрянул, хватаясь за кисть.
— Она укусила! Чертовщина!
Собака, не сводя с них своих невидящих и всевидящих глаз, начала медленно двигаться по кругу, заставляя их отступать. Она направляла их, как пастух непокорных овец. Ее движения были слишком точными, слишком расчетливыми. В них не было звериной ярости — была холодная, методичная работа.
— Давайте свалим отсюда! — панически крикнул кто-то.
И они, толкаясь и спотыкаясь, бросились назад, в темноту пустыря. Собака проводила их взглядом, затем повернула ко мне свою массивную голову. На миг мне показалось, что в этих черных глубинах мелькнула искра — не светлая, а густо-багровая, как тот чай Агафьи. Она тихо ткнулась холодным и чуть влажным носом мне в ладонь. Прикосновение было кратким и четким, как печать. Потом она развернулась и бесшумно скрылась в тех же кустах, из которых появилась. Будто растворилась в ночи.
Я стояла, трясясь как в лихорадке, не в силах пошевелиться. Потом, собрав всю волю, побрела к своему дому. Я не оглядывалась. Я боялась увидеть, что те черные глаза все еще следят за мной из темноты.
Дома я долго сидела на кухне, обхватив руками кружку с чаем, который никак не мог согреть. Николай Петрович говорил: «У нее собаки никогда не водилось. Но иногда... будто бы крупный зверь рычит». И я вспоминала ее слова в самом начале: «Есть сила накормящая, а есть... отводящая».
На столе лежала привезенная для Агафи пачка дорогого индийского чая. Я смотрела на нее и понимала, что больше не могу объяснять происходящее совпадениями. Слишком много их стало. И последнее было уже не везением, а чем-то иным. Чем-то, что пришло из той самой темноты, в которую смотрели глаза Агафьи.
Утро застало меня в том же кресле на кухне. Я не сомкнула глаз. Каждый шорох за окном, каждый скрип старого дома заставлял меня вздрагивать. В голове непрерывно крутились обрывки мыслей, воспоминаний, страхов. Но сильнее страха было другое чувство — необходимость понять. И понять можно было только у одного человека.
Я умылась ледяной водой, попыталась привести себя в порядок. Под глазами легли темные тени, руки слегка дрожали. Я взяла пачку чая, купленного для Агафьи, и вышла из дома. Солнце светило ярко, вымывая из памяти ужас прошлой ночи. Деревня жила своей обычной жизнью: где-то стучал молоток, с огорода доносился запах дыма от костра из прошлогодней ботвы. Все было так обыденно и прочно, что ночные события начали казаться дурным сном.
Но это не был сон. Я это знала.
Агафья, как всегда, сидела на крылечке. Она что-то чистила в миске — похоже, лесные коренья. Увидев меня, она отложила работу и внимательно, оценивающе посмотрела. Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на синяках под глазами. Она все видела. Все понимала.
— Заходи, — сказала она просто, отодвигая миску.
Внутри избы пахло так же, как всегда: сушеными травами, древесной золой, теплом печки. Я молча поставила пачку чая на стол. Она кивнула, принимая дар, и принялась хлопотать у печки. Движения ее были неторопливыми, точными. Она не спрашивала, что случилось. Не спрашивала, почему я так бледна.
Мы сидели за столом. Она налила мне обычного травяного чая, того самого, «для спокойствия». Я взяла чашку, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает от тепла.
Я собралась с духом. Сейчас. Сейчас я спрошу ее прямо. Про собаку. Про ночь. Про то, что это было.
Но она заговорила первой. Спокойно, будто продолжая наш вчерашний разговор.
— Ты вчера поздно приехала.
Это было не вопрос, а утверждение. Я только кивнула, сжав чашку покрепче.
— Так не делай больше, — сказала она, глядя не на меня, а в окно, на свой залитый солнцем огород. — Мало ли какая пьянь встретится на пустыре. Темно там, никого. Нехорошее место.
Во мне все сжалось. Как она могла знать? Я же никому не рассказывала. Я сама еще не могла толком об этом думать.
— Агафья Ивановна... — начала я, и голос мой прозвучал хрипло. — Вчера... там...
Она медленно повернула ко мне голову. И в ее глазах не было ни удивления, ни любопытства. Было лишь глубокое, древнее знание. Знание, которое ждало моего вопроса, чтобы не ответить на него.
— Я же старая уже, — тихо перебила она меня. — Глаза плохо видят, ноги не ходят. И реакция... плохая. Не успею, если что. Не услежу.
Она произнесла это с такой простотой, с такой обыденной грустью, словно речь шла о том, что не успевает вовремя полить грядки. Но каждое слово падало мне на сердце тяжелым, отчеканенным свинцом. «Не услежу».
Я смотрела на ее руки. Узловатые, в темных пятнах, с толстыми, искривленными суставами. Руки, которые с трудом удерживали чашку. Руки, которые не могли бы отогнять четверых пьяных мужчин. И я представила другие руки — лапы, черные, мощные, с когтями, вонзающимися в мерзлую землю. И те же самые, эти старческие руки, неторопливо заваривающие пряный чай из темных листьев. «Добрым людям добро возвращается».
Вопросы, которые я готовила, рассыпались в прах. Они были уже не нужны. Ответ витал в воздухе этой избы, пропитывал собой запах трав и древесного дыма, светился в ее спокойном, ничего не выражающем взгляде.
Она не колдунья в том страшном, сказочном смысле. Она — нечто иное. Хранительница. Тот, кто соблюдает древний, непонятный мне баланс. Добро, оказанное без расчета, имеет для нее вес. И оно требует оплаты. Но не деньгами и не службой. Оно требует... ответного дара. Работы мечты. Любви всей жизни. И защиты в темноте, когда реакция старой женщины уже «плохая».
Я опустила глаза в свою чашку. Травяной настой был золотистым и прозрачным.
— Я буду осторожнее, — тихо сказала я. — Обещаю.
Агафья молча кивнула, и в уголках ее губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Потом она потянулась к миске с кореньями, снова погрузившись в свое обычное дело. Разговор был окончен.
Я допила чай и вышла. Солнце пригревало по-настоящему по-весеннему. Я шла к своему дому и чувствовала не страх. Я чувствовала тихий, леденящий душу трепет. Трепет перед непостижимыми правилами мира, который оказался гораздо глубже, теснее и загадочнее, чем я могла предположить.
Я не знаю, что приходило ко мне в образе черной собаки. Дух ли предков, о котором шептались соседи, темная ли сила, с которой Агафья ведет свой тихий торг, или что-то еще, не имеющее имени. Я знаю лишь одно: в этом мире есть иные законы. И за чужое добро, даже самое маленькое, искреннее, здесь умеют платить. Сторицей.
Я посмотрела на покрашенную мной калитку Агафьи. Синяя краска ярко блестела на солнце. Завтра я снова привезу ей гостинцы из города. И, может быть, помогу подвязать отяжелевшие от ягод ветви малины. Потому что я больше не боюсь своей соседки. Я ее уважаю. И я благодарна. Но я всегда буду помнить о цене. И о том, что в ее темных, знающих глазах отражаются не только стены старой избы, но и тени, бродящие по ночному пустырю.
Я так и не спросила ее ни про собаку, ни про чай, ни про колдуний. Ответы, которые я могла получить, пугали меня больше, чем незнание. А молчаливое понимание, повисшее между нами после того утра, оказалось самой честной формой диалога.
Жизнь постепенно вернулась в свое русло, но оно уже было другим, более глубоким и с невидимыми подводными течениями. Я работала, встречалась с Сергеем, и мы начали говорить о совместном будущем. Домик в деревне оставался моей тихой пристанью. Я приезжала почти каждые выходные, но теперь никогда не задерживалась допоздна. Если же получалось иначе, я шла длинной окружной дорогой, где горели фонари и изредка проезжали машины. Пустырь я больше не пересекала.
Каждый мой приезд заканчивался чаепитием у Агафьи. Теперь мы говорили еще меньше. Чаще просто сидели в тишине, которая была не неловкой, а наполненной, как созревший плод. Я помогала ей по хозяйству: то крышку на погреб починить, то дрова сложить под навес. Она по-прежнему угощала меня пирожками, но тот пряный чай больше никогда не появлялся на столе. Только обычный, травяной, «для спокойствия». Я понимала — особый случай исчерпан. Плата произведена. Баланс соблюден.
Однажды, в ясный сентябрьский день, я привезла ей теплую кофту и пару хороших носочков. Осень обещала быть холодной. Она приняла подарок, погладила мягкую шерсть кофты своими шершавыми пальцами.
— Спасибо, — сказала она просто. И после паузы добавила: — Ты не like others. Не забываешь.
— Как можно забыть, — ответила я, и мы обе понимали, что речь не только о кофте.
Перед отъездом я остановилась на пороге и обернулась. Она стояла у стола, небольшая и сгорбленная, залитая косым золотым светом из окна. Этот свет делал ее похожей на древнюю, пожелтевшую икону, где черты уже стерлись, но сила взгляда осталась.
— Агафья Ивановна, — спросила я вдруг, неожиданно для себя самой. — А что бывает с теми, кто делает добро... с расчетом?
Она подняла на меня свои бездонные глаза. В них не было ни осуждения, ни удивлия. Лишь холодная, чистая ясность, как у лесного родника.
— С расчетом — это уже trade, — произнесла она четко. — А в trade всегда есть risk. Можно и прогадать.
Она отвернулась, чтобы поставить чашки в сторону, давая понять, что разговор окончен. Я вышла, и ее слова отдавались во мне медным звоном. «Можно и прогадать». Я думала о своих бывших коллегах, о городских знакомых, чья доброта всегда имела четкий ценник. И мне стало их чуточку жаль.
Прошло еще несколько месяцев. Зима вступила в свои права, замела поля и крыши пушистым снегом. Я приехала в деревню под Рождество. Домик был холодным, и я быстро затопила печь. Потом, взяв банку домашнего варенья, отправилась к Агафье.
Дверь ее избы была приоткрыта. Это меня насторожило. Она никогда не оставляла дверь открытой. Я осторожно вошла.
— Агафья Ивановна?
Она сидела в своем кресле у печки, укутанная в тот самый платок. Казалось, она дремала. На столе стоял недопитый чай. Я окликнула ее еще раз, но она не ответила. Лицо ее было спокойным, строгим и невероятно далеким. Я поняла, что ее больше нет. Она ушла тихо, как и жила, оставив после себя только тепло в печи и тишину, в которой, мне показалось, замерло эхо тысячелетних шепотов.
Я не стала кричать, звать соседей. Я села на лавку напротив и просидела так, может, час, а может, несколько минут. Прощалась. Благодарила. Просила прощения за свой мимолетный страх. В этой избушке, пахнущей травами и древностью, я в последний раз чувствовала присутствие того иного мира, в который она теперь ушла навсегда.
Потом я пошла за Николаем Петровичем. Деревня занялась похоронами со всей своей общинной, немного показной, но искренней заботой. Вспоминали разное. В основном — что была странная, нелюдимая, но никому злого слова не сказала. Никто, конечно, не заикнулся о колдуньях. Это осталось подспудным, неозвученным знанием, которое теперь, с ее уходом, окончательно уходило в область баек и суеверий.
Когда все закончилось, я зашла в ее избу в последний раз, чтобы взять те самые глиняные чашки — на память. Комната была пустой и безликой, как скорлупа от ореха. Дух ушел. И лишь на полке, среди прочей утвари, я нашла маленький, туго скрученный свиток, перевязанный темной ниткой. Рядом лежала записка, написанная корявым, но четким почерком: «Для той, что калитку красила».
Сердце заколотилось. Я развязала нитку. Это был рецепт. Не на бумаге, а на выбеленном лоскуте бересты. Там были перечислены травы: зверобой, душица, чабрец, и еще несколько названий, которых я не знала. И в конце, другим почерком, будто добавленным позже, стояло: «И щепотка полыни, для горечи правды. Пить для спокойствия. И для памяти».
Я прижала берестяной свиток к груди и заплакала. Не от горя, а от щемящего понимания завершенности. Это был ее последний дар. Последняя часть платы.
Теперь я знаю наверняка. Мир устроен сложнее, чем пишут в учебниках. В нем есть невидимые весы, и на их чаши ложится не золото, а поступки. Добро, сделанное от чистого сердца, имеет невероятный вес. И за него умеют платить. Работой, которая греет душу. Любовью, которая окрыляет. И защитой в кромешной тьме, когда уже, кажется, неоткуда ждать помощи.
Иногда, гуляя с Сергеем по вечернему городу, я ловлю себя на мысли, что ищу в темных проемах между домами знакомый силуэт с умными, нечеловеческими глазами. Его там нет. Но я знаю, что где-то там, за гранью привычного, тот, кому я покрасила калитку, возможно, все еще наблюдает за равновесием. А я продолжаю класть щепотку полыни в свой вечерний чай. Для горечи правды. И для памяти о том, что за чужое добро, даже самое маленькое, всегда приходит плата. Нужно лишь суметь ее разглядеть.