Я никогда не верил в знахарей. Все эти травяные сборы, шепотки и пляски с бубном казались мне чушью для необразованных. Но когда ты кашляешь уже полгода так, что кажется, будто легкие сейчас вылетят наружу, а врачи в стерильных кабинетах лишь разводят руками и прячут глаза, поверишь во что угодно. Даже в черта лысого.
Адрес той старухи мне дал случайный попутчик на трассе. Сказал просто: «Она забирает хворобу. Но цену берет странную». Я не спросил какую. Мне было плевать. Я просто хотел вдохнуть полной грудью.
Ее дом стоял на отшибе, у самой кромки леса — потемневший от времени сруб, словно сросшийся с сырой землей. Внутри пахло не едой и уютом, а сухой полынью, пылью и чем-то сладковатым, похожим на запах старых бинтов. Хозяйка — сухая, как ветка, с глазами-бусинками, в которых не было ни участия, ни злобы, — встретила меня молча.
Она не стала слушать мои жалобы и смотреть медицинскую карту. Просто кивнула на тяжелый дубовый табурет в центре комнаты.
— Садись. И не дергайся, чего бы ни почувствовал.
Она достала из сундука куклу.
Это была даже не кукла в привычном понимании. Грубый комок грязной мешковины, туго перетянутый суровыми нитками. Вместо глаз — угольки. Вместо рта — кривой, небрежный шов красной шерстяной нитью. Она выглядела отталкивающе. От ткани несло сыростью подвала.
Старуха подошла ко мне вплотную и с силой прижала эту тряпичную вещь к моей груди.
— Дыши, — приказала она скрипучим голосом. — Дыши в нее. Выталкивай из себя тяжесть. Отдавай ей всё, что внутри гниет.
Я начал кашлять. Это был тот самый приступ, которого я боялся — раздирающий, до цветных кругов перед глазами. Я хрипел, содрогался, выплевывая воздух прямо в грубую ткань куклы, прижатой к моему лицу.
И вдруг... мне стало легче.
Словно кто-то невидимый вытащил из грудной клетки ржавый крюк. Воздух пошел свободно, чисто, наполняя легкие до самого дна. Я сделал глубокий вдох — первый за много месяцев без боли и свиста. Голова закружилась от переизбытка кислорода.
— Всё, — сухо бросила старуха, резко отнимая куклу.
Я посмотрел на тряпичную фигурку в ее руках. И меня передернуло от отвращения.
Мешковина на «груди» куклы была мокрой и потемневшей. Она набухла, словно губка. И, клянусь собственным рассудком, она пульсировала.
Кукла мелко дрожала в костлявых руках хозяйки, а из ее нарисованного рта-шва доносился тихий, свистящий звук.
Хр-р-р... хр-р-р...
Это был мой хрип. Моя болезнь. Теперь она жила там, внутри этого комка ветоши.
— Что вы с ней сделаете? — спросил я, чувствуя липкую брезгливость. — Сожжете?
Старуха посмотрела на меня как на неразумное дитя.
— Огонь не убьет хворь, только выпустит ее в воздух с дымом, и она найдет нового хозяина. Нет. Болезнь должна жить в теле. А в каком — ей все равно. Главное, чтобы сосуд был крепкий.
Она унесла пульсирующий сверток в заднюю комнату, плотно прикрыв тяжелую дверь. Я оставил деньги на столе и хотел уйти немедленно, но на улице разверзлись хляби небесные. Ливень стеной, дорогу размыло мгновенно — моя легковушка там просто утонула бы в грязи.
Старуха, не говоря ни слова, кинула мне старый матрас у печи.
— Ночью не вставай. Дверь в ту комнату не открывай. Услышишь что — лежи тихо и не отсвечивай. Утром уйдешь.
Я уснул быстро, опьяненный выздоровлением и усталостью. Но посреди ночи меня разбудил звук.
Топот.
Множество маленьких, мягких шагов по деревянному полу. Шлеп-шлеп-шлеп. Словно стая крупных крыс, чьи лапы обмотаны тряпками.
Я приоткрыл один глаз, стараясь не шевелиться. В комнате было темно, лишь угли в печи едва тлели красным, отбрасывая зловещие тени.
По полу бегали куклы.
Их были десятки. Маленькие, с ладонь, сшитые из лоскутов, соломы и старых тряпок. Они носились хаотично, натыкаясь на ножки стола и стульев. Но самое страшное было не в том, что они двигались.
Самое страшное — это звуки, которые они издавали.
Комната была наполнена жуткой симфонией человеческой боли. Каждая кукла звучала своей болезнью.
Одна тихо, жалобно скулила тоненьким голоском. Другая издавала влажный, булькающий кашель. Третья скрежетала чем-то внутри себя, словно у нее ломались сухие кости. Четвертая задыхалась в тяжелом астматическом приступе.
Это был хор умирающих, запертый в маленьких тряпичных телах.
Я лежал, натянув одеяло до подбородка, и холодный пот струился по спине. Одна из кукол — та самая, из мешковины, с моей болезнью — подбежала к моему матрасу. Она остановилась и посмотрела на меня угольками глаз.
Она стала больше.
Когда старуха держала ее днем, она была размером с котенка. Сейчас она была размером с годовалого ребенка. Ткань на ней натянулась до предела, нитки швов трещали. Внутри нее что-то бурлило и перекатывалось, словно живое тесто.
Она тяжело, с надрывом кашлянула, и из шва на «лице» сочилась темная влага. Кукла отвернулась и, переваливаясь, побрела к той самой запретной двери в заднюю комнату. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло холодом.
Я знал, что не должен этого делать. Но страх смешался с болезненным любопытством. Я встал и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, пошел за ней.
Я подошел к двери и заглянул в щель.
Мой разум отказался воспринимать увиденное сразу. Сначала я подумал, что в комнате стоят люди. Пять или шесть темных, грузных фигур.
Но потом лунный свет пробился сквозь тучи и осветил комнату через пыльное окно.
Это были не люди.
Это были куклы. Гигантские, чудовищные манекены ростом под два метра. Они стояли, покачиваясь, уперевшись бесформенными головами в низкий потолок.
Они были раздуты. Их тряпичные тела распирало от болезней, которые они впитали и которыми питались. Одна была неестественно толстой, с посиневшей «кожей» из старого ситца. Другая — тощей, как жердь, обтянутая марлей, она крупно дрожала в бесконечной лихорадке.
У той, что стояла ближе всех, лицо было сшито из дорогого, но потертого бархата. Она медленно повернула голову в мою сторону.
Я услышал звук разрываемой ткани.
Тр-р-р-ась.
Кукла росла прямо на глазах. Моя болезнь — мой недуг, который я оставил здесь, — теперь кормила её. Тряпичная фигурка, которая только что забежала в комнату, влилась в общую массу, словно капля воды, и одна из фигур начала пухнуть, увеличиваясь в размерах.
Они не просто хранили болезни. Они выращивали их.
Самая огромная кукла, сшитая из грубых мешков из-под картошки, вдруг сделала тяжелый шаг к двери. Пол жалобно скрипнул под ее неестественным весом. Из ее груди вырвался звук — громкий, влажный, клокочущий рев.
Она подняла руку-бревно, оканчивающуюся длинными, мягкими пальцами.
— Т-е-л-о... — прошипел шов на ее лице, разрываясь от напряжения. — Н-у-ж-н-о... т-е-л-о...
Они не хотели лечить. Они просто забирали болезнь, чтобы стать сильнее. Но тряпки не вечны. Когда они вырастают, им нужен настоящий, живой носитель. Не для болезни. Для них самих.
Я захлопнул дверь прямо перед ее носом. Удар потряс весь дом. Щеколда, хлипкая и ржавая, чудом выдержала натиск.
Я не помню, как я обулся. Я выбил окно в главной комнате табуретом и вывалился в грязь, прямо под проливной дождь. Я бежал к машине, вязнущей в жиже, слыша за спиной треск ломаемых досок и тяжелые, мягкие, шлепающие шаги гигантов, от которых дрожала земля. Мотор завелся с пол-оборота, и я рванул прочь, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого места.
Прошел месяц. Болезнь не вернулась. Я здоров. Рентген чистый, врачи в шоке и говорят о чуде.
Но каждую ночь я просыпаюсь от одного и того же кошмара. Мне снится, что я слышу под окном своей городской квартиры на пятом этаже мягкие, шлепающие шаги. И тяжелое, влажное дыхание.
А вчера вечером, возвращаясь с работы, я нашел на своем пороге маленькую, самодельную куклу. Она была сшита из лоскутка моей старой рубашки, которую я выбросил в мусорный бак год назад.
Она была теплой. И когда я, повинуясь ужасному предчувствию, наклонился к ней, она тихо, едва слышно кашлянула моим голосом.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #деревенскиеистории #ужасы