Стеклянная дверь ресторана отяжелела от позолоты и бросила мне в спину отблеск, когда я зашла внутрь. Воздух пах дорогим парфюмом, трюфелями и тихим высокомерием. Я поправила скромное платье — тёмно-синее, без украшений, самое дорогое, что у меня было. Рука сама потянулась к телефону: «Я на месте». Артём ответил мгновенно: «Вхожу». Он появился через минуту, его взгляд сразу нашёл меня, и на лице расцвела привычная, тёплая улыбка. Он обнял меня за плечи, и на миг стало спокойнее.
— Всё будет хорошо, Алка, — прошептал он, но в его глазах мелькнула та самая тень, которую я замечала всякий раз, когда речь заходила о его родителях. — Они просто… немного старомодны. Папа — человек дела. Мама ценит определённые… традиции.
— Я понимаю, — кивнула я, хотя не понимала ничего. Как можно ценить традиции выше чувств собственного сына?
Он повёл меня вглубь зала. За столиком у окна, с видом на ночную панораму города, сидели они. Виктор Сергеевич, отец Артёма, даже не пытался выглядеть непринуждённо. Его осанка выдавала в нём бывшего военного, а взгляд — успешного бизнесмена, привыкшего оценивать всё, включая людей, с точки зрения полезности. Рядом с ним Лариса Петровна была изваянием из холодного фарфора: идеальная стрижка, безупречный маникюр, платье такого неприметного оттенка серого, что оно наверняка стоило больше моей трёхмесячной зарплаты архитектора. Её глаза, светло-голубые и пронзительные, медленно поднялись и провели по мне сверху вниз. Казалось, я слышала тихий щелчок — как будто она мысленно поставила галочку в невидимом чек-листе и не нашла ни одной подходящей.
— Мама, папа, это Алиса, — голос Артёма прозвучал чуть громче, чем нужно.
Виктор Сергеевич поднялся, кивнул, его рукопожатие было сухим и сильным.
— Очень приятно.
Лариса Петровна протянула руку, не двигаясь с места. Её пальцы были холодными.
— Наконец-то увидимся. Артём так много о вас рассказывал. Садитесь.
Ужин начался с лёгкой, вымученной светской беседы. О погоде. О пробках. О новом ресторане, который открыл знакомый Виктора Сергеевича. Я чувствовала себя актрисой, играющей в плохой пьесе. Отвечала коротко, старалась улыбаться. Лариса Петровна задавала вопросы, похожие на допрос, но обёрнутые в шёлк.
— Алиса, вы говорили, вы архитектор? В какой фирме?
— В небольшом бюро «Проект-Лаб». Мы занимаемся в основном частными домами, реконструкцией.
— Частными домами… Это, наверное, так интересно, — её тон говорил, что это смертельно скучно. — А где вы успели поработать до этого? За границей стажировались?
— Нет, училась и работаю здесь.
— Ясно. А родители ваши? Они тоже в творческой сфере?
В воздухе повисла пауза. Я сделала глоток воды. Артём под столом осторожно коснулся моей руки.
— Мама, Алиса…
— Нет, всё в порядке, — мягко остановила я его. — Моей мамы нет в живых. Она умерла, когда я была маленькой. Меня воспитала бабушка. Она пенсионерка, бывший библиотекарь.
Тишина стала ещё гуще. Виктор Сергеевич откашлялся. Лариса Петровна не моргнувшим взглядом смотрела на меня, и в её глазах что-то вычислялось.
— Очень жаль. А отец?
— Я отца не знаю, — прозвучало прямо и тихо. Тема закрыта. Больше я ничего говорить не собиралась.
Лариса Петровна медленно положила вилку. Звонок серебра о фарфор прозвучал невероятно громко.
— Понимаете, Алиса, — начала она голосом, который мог бы заморозить кипяток, — мы с Виктором всегда мечтали для Артёма о… стабильности. О союзе, который строится на прочном фундаменте. Общих ценностях. Общих… социальных кругах.
— Мама, — предупредительно сказал Артём.
— Я просто выражаю наши с отцом мысли, сынок. Мы же взрослые люди. — Она повернулась ко мне. — Вы, наверное, умная девушка. И, конечно, очень… самостоятельная. Сиротство, знаете ли, закаляет характер. Но семья — это не только характер. Это ответственность. Наследственность. Это традиции, которые передаются из поколения в поколение. И конечно, определённая… финансовая обеспеченность. Чтобы молодая семья стартовала с достойного уровня.
Меня будто ударили в солнечное сплетение. Воздух перестал поступать в лёгкие. Я видела, как Артём побледнел, как его пальцы сжали салфетку.
— Лариса, это лишнее, — негромко, но твёрдо произнёс Виктор Сергеевич, но в его голосе не было возмущения. Была констатация.
— Что лишнее? Правда? — Лариса Петровна сделала глоток вина, её губы растянулись в тонкую, безрадостную улыбку. — Я всегда говорю правду. Мы с Виктором прошли долгий путь. Мы строили всё с нуля. И я знаю цену всему. В том числе и цена случайных связей, которые могут разрушить то, что создавалось годами.
Она посмотрела прямо на меня. В её взгляде не было злобы. Было презрение. Холодное, чистое, как горный лёд.
— Артём, ты же знаешь моё отношение к… ну, к историям, где со стороны невесты нет ничего за душой. Ни семьи, ни положения, ни… перспектив. К бесприданницам, если называть вещи своими именами. Но раз уж твой выбор пал на Алису… — Она снова скользнула взглядом по моему лицу, платью, рукам. — Главное, конечно, порядочность. Надеюсь, мы не ошиблись.
Всё. Тишина стала абсолютной, физически ощутимой, давящей на барабанные перепонки. Я видела, как дернулось лицо Артёма, как он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Виктор Сергеевич смотрел в тарелку, будто изучая узор на фарфоре. Мир сузился до ледяных голубых глаз Ларисы Петровны, которые ждали моей реакции. Униженной слезы? Истерики? Молчаливого согласия?
Я медленно отодвинула стул. Звук его ножек по полу скрипнул, нарушая мёртвую тишину. Встала. Руки не дрожали, и это было маленькой, ничтожной победой.
— Благодарю за ужин, — мой голос прозвучал ровно и чуждо даже для меня самой. — И за предельную ясность. Артём, мне нужно уйти.
Не глядя ни на кого, я развернулась и пошла к выходу. Шла медленно, выпрямив спину, чувствуя на себе три пары глаз: шокированные Артёма, оценивающие его отца и довольные, леденящие взгляд его матери. За моей спиной начался сдавленный шёпот, но я не различала слов. Они не имели значения.
Холодный ночной воздух обжёг лицо. Я заторопилась, почти побежала, не зная куда, желая только одного — оказаться как можно дальше от этого места, от этого запаха денег и презрения, от слова, которое жгло сознание, как клеймо.
Бесприданница
Дверь захлопнулась за спиной с глухим, одиноким стуком. Я прислонилась к ней спиной, скатываясь вниз, пока холодный паркет не встретил колени. Тёмный тихий холл квартиры впитывал звуки, будто ватой. Здесь пахло кофе, старой бумагой и моей одинокой жизнью — никаких трюфелей, никакого дорогого парфюма. Только я, тяжёлое, глухое биение сердца в ушах и то слово. Оно пульсировало в висках, обжигало изнутри.
Бесприданница.
Я зажмурилась, пытаясь стереть ледяной, оценивающий взгляд Ларисы Петровны, её голос, разрезающий воздух, как скальпель. Но оно было прочнее. Прочнее, чем обида. Это было клеймо. Приговор. И самое ужасное — в их мире, в мире Артёма, оно, вероятно, было просто констатацией факта. Беззлобной, как они считали. Деловой.
Смартфон в сумочке завибрировал, замигал экраном в полумраке. «Алка, пожалуйста, ответь». Потом ещё: «Я еду». Потом: «Открой дверь».
Я не хотела открывать. Хотела раствориться в этом тихом мраке, чтобы меня никто не трогал. Но ноги сами подняли меня. Рука сама повернула ключ. Он стоял на площадке, с лицом, искажённым тревогой и виной. За его плечами была пустота лестничного пролёта — тот самый мир, из которого я только что сбежала.
— Алка… — он шагнул вперёд, пытаясь обнять.
Я отступила, дав ему войти, но не допуская прикосновения.
— Зачем ты приехал, Артём?
— Как «зачем»? Ты просто выскочила и пропала! Я… Боже, прости меня. Прости их. Они… Они иногда не понимают, что перегибают палку.
— Палку? — мой голос прозвучал хрипло. — Это не «перегиб палки», Артём. Это публичное унижение. Меня оценили, как лошадь на аукционе, и забраковали из-за плохой родословной. И назвали это «правдой».
Он прошёлся по комнате, проводя рукой по волосам.
— Они не хотели тебя обидеть! Мама просто… Она волнуется за меня. За наше будущее. Она выросла в определённой среде, для неё статус, связи, фон — это не пустые слова. Это язык, на котором она говорит.
— И на этом языке я — «бесприданница». Ты слышал? Ты слышал, как она это сказала?
— Слышал! — он резко обернулся, и в его глазах впервые мелькнуло что-то, кроме вины. Раздражение. — Я всё слышал! Но ты что, хочешь, чтобы я устроил скандал с собственной матерью в ресторане? Она своего мнения не изменит. Надо просто… не обращать внимания. Переждать. Доказать своим поведением, что она не права.
Меня будто окатили ледяной водой. Не обращать внимания. Переждать. Доказать поведением. То есть молча сносить, терпеть, прогибаться, надеясь когда-нибудь заслужить снисхождение.
— Доказать что? — тихо спросила я. — Что я достаточно воспитана, чтобы стерпеть любое хамство? Что у меня достаточно такта, чтобы улыбаться, когда мне плюют в душу? Я не просила её одобрения, Артём. Я пришла познакомиться. А меня вскрыли, как бухгалтерский отчёт, и вынесли вердикт: брак.
— Не драматизируй! — его голос сорвался. — Они мои родители! От них зависит очень многое! Не только моя карьера. Есть общий бизнес, обязательства! Ты думаешь, мне легко? Я между молотом и наковальней!
В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Мы стояли друг напротив друга, разделённые не пространством, а внезапно открывшейся пропастью. Я смотрела на этого человека, которого любила, с которым мечтала о семье, и видела не союзника, а заложника. Заложника системы, где чувства — валюта с самым низким курсом.
— Ты хочешь сказать, — медленно начала я, подбирая слова, которые крошились на языке, — что их «волнение» и их «старомодные взгляды» — это такой непреложный факт, как закон тяготения. И мне, чтобы быть с тобой, надо под них подстроиться. А они… они не обязаны менять ничего. Потому что они — твои родители. Потому что у них есть бизнес. А у меня… у меня нет ничего за душой.
Он не ответил. Он просто смотрел на пол, и его молчание было громче любого крика. В нём был ответ. Да. Именно так.
Что-то во мне надломилось. Окончательно и бесповоротно. Не злость, не ярость — опустошение. Холодное и беззвучное.
— Мне нужно побыть одной, Артём.
— Алиса, давай просто…
— Пожалуйста, уйди. Сейчас. Мне нужно подумать.
Он постоял ещё мгновение, потом, сражённый, кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Я снова осталась одна. Но теперь одиночество было другим — не острым, как сразу после ресторана, а тяжёлым, как свинцовый груз. Груз понимания. Я любила человека, который не готов был за меня заступиться. Не потому что плохой. Потому что слабый. Слабый перед давлением той самой «стабильности», о которой так пеклась его мать.
И в этот момент, как будто почувствовав разлом во мне, зазвонил телефон. На экране светилось родное фото — бабушка, Людмила Степановна, в своей неизменной кофте, на фоне книжных полок. Я сглотнула ком в горле, сделав глубокий вдох, чтобы голос не дрогнул.
— Алло, бабуль…
— Алло, родная моя! — её голос, тёплый и чуть хрипловатый, разлился по тишине, как чашка горячего чая в стужу. — Я не помешала? Просто соскучилась. Всё думаю, как там ваша встреча прошла? Познакомилась с родителями жениха? Ну, рассказывай!
Её простой, бесхитростный интерес, её искреннее волнение обожгли меня сильнее любой насмешки. Она копила две недели с своей скромной пенсии, чтобы дать мне денег «на красивое платьице для такого важного дня». Она уже звонила всем подругам, хвасталась, какая у неё внучка умница и красавица, и какого замечательного парня себе нашла. В её мире не было «статусов» и «приданого». В её мире были любовь, гордость и простая человеческая радость за меня.
И я не могла ей сказать правду. Не могла разбить это хрупкое счастье.
— Всё… всё прошло хорошо, бабушка. Встретились. Поговорили.
— Ну и? Какие они? Приятные люди? — в её голосе звенела надежда.
— Да… да, приятные. Очень солидные.
— Ой, я так и думала! Сын у них хороший вырос, значит, и родители что надо. Ну, слава Богу. А то я переживала. Значит, скоро и свадьбу будем обсуждать? Ты только скажи, когда, я тебе своё варенье вишнёвое, самое лучшее, достану, на стол поставим…
Она говорила, строя планы, полные простого, домашнего счастья, а я слушала, закрыв глаза, и чувствовала, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы. Слёзы не только от обиды. От стыда. Стыда за то, что позволила себя так унизить. Стыда за то, что чуть не сломалась. За то, что кто-то посмел смотреть на мою бабушку, на память о моей матери, как на что-то ущербное.
— Бабушка, — перебила я её, когда смогла взять голос под контроль. — Спасибо. Я… я тебе позвоню завтра, ладно? Мне нужно немного отойти.
— Конечно, родная, конечно. Отдыхай. Я так рада, что всё хорошо! Целую крепко!
Она положила трубку. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой. Не давящей, а звонкой. Как натянутая струна.
Я подошла к старому бабушкиному серванту, который стоял у меня как память. За стеклом лежали несколько пожелтевших фотографий. Мама, молодая, улыбчивая, с какими-то невероятными для девяностых годов задорными кудрями. Бабушка с дедушкой, которого я почти не помнила. И я, маленькая, на руках у мамы.
Кто ты был, мой отец? — мысленно спросила я у женщины на фото. — Почему ты ушла? Почему ты никогда о нём не говорила? Была ли это большая любовь, о которой не хотели вспоминать? Или… большая ошибка?
Раньше эти вопросы вызывали лишь тупую, привычную боль сироты. Теперь они жгли по-другому. Остро. Зло.
Лариса Петровна унизила меня за то, чего у меня нет. За отсутствие отца, за отсутствие «фона». Но что если… что если он был? Что если он есть? Что если у этого отсутствия есть имя, лицо, история? История, которая, возможно, страшнее, чем они могут себе представить.
Это была не мысль, а инстинкт. Глухая, слепая оборона. Я не хотела искать отца для того, чтобы что-то получить. Деньги, статус, месть. Нет. Мне нужно было понять. Для себя. Чтобы перестать быть «бесприданницей» в собственных глазах. Чтобы найти хоть какую-то опору в этом мире, где даже любовь оказалась шаткой.
Я подошла к столу, открыла ноутбук. Свет экрана выхватил из темноты моё бледное, решительное лицо.
Первый шаг был очевиден. Не интернет-поиски — они ничего не дадут. Нужен был доступ. Нужен был человек, который умеет находить то, что спрятано. У меня был такой человек. Один. Старый университетский друг, который ушёл из архитектуры в юридическую практику, а потом в нечто, о чём мы с ним никогда вслух не говорили.
Я нашла его номер в телефоне. Костя. Константин Марков.
Набрала сообщение, стирая и переписывая несколько раз. Оно должно было быть точным, без эмоций, но дающим понять всю серьёзность.
«Костя, привет. Это Алиса. Мне очень нужна твоя помощь. Конфиденциально. Нужно найти информацию об одном человеке. Очень давней. Готов(а) обсудить условия. Можно завтра?»
Я нажала «отправить» и откинулась в кресле, глядя в потолок. Глухая оборона закончилась. Теперь начиналось тихое, методичное наступление. Я не знала, куда оно меня приведёт. Но знала точно — обратного пути нет.
Слово «бесприданница» всё ещё горело где-то внутри. Но теперь рядом с ним затеплился другой, маленький, неуверенный огонёк. Любопытство. А что, если?
Следующий день тянулся неестественно медленно. Я пыталась работать над чертежом, но линии расплывались перед глазами, превращаясь в насмешливые, надменные лица. Телефон молчал. Ни Артём, ни Костя. Эта тишина была хуже любого разговора. В ней слишком много места для сомнений. А что, если Костя откажет? А что, если всё это бессмысленно? Что если отец — просто обычный человек, который даже не подозревает о моём существовании, и моё «открытие» ничего не изменит в глазах семьи Артёма? Эта мысль была самой страшной.
Под вечер, когда я уже готова была отчаяться, на телефоне наконец появилось имя: «Константин Марков». Я вышла на балкон, чтобы говорить наедине, хотя в квартире никого не было.
— Алиса, привет. Прости за задержку, был в суде.
— Ничего. Спасибо, что перезвонил.
— Твой запрос я получил. — Его голос был ровным, профессиональным, без лишних эмоций. — Прежде чем соглашаться, мне нужно понять масштаб. Ты ищешь живого человека? Или информацию о покойном?
— Я не знаю, жив он или нет. Я не знаю о нём вообще ничего. Только то, что он — мой биологический отец.
— Имя? Фамилия? Хотя бы примерный год рождения? Место, где он мог жить?
— Ничего, Костя. У меня нет ничего.
На том конце провода повисла пауза. Я слышала, как он тихо вздыхает.
— Это очень тяжело, Алка. Почти нереально. Судя по твоему возрасту, события происходили в конце девяностых, начале нулевых? Данных в открытом доступе тогда почти не оставляли. Если мать нигде его не регистрировала в качестве отца… это поиск иголки в стоге сена.
— Я понимаю. Но ты — единственный, кто может хотя бы попробовать. У тебя есть доступ к архивам, связям. Я… я готова заплатить. Сколько потребуется.
— Дело не в деньгах. Хотя, будем откровенны, это тоже важно, — он помолчал. — Дело в этике. И в цели. Зачем тебе это? Спустя столько лет.
Я закрыла глаза, прижав ладонь к холодному стеклу балконной двери. Зачем? Чтобы перестать быть бесприданницей? Чтобы отомстить? Чтобы найти хоть какую-то точку опоры?
— Чтобы перестать быть никем. Чтобы знать, от кого я произошла. Чтобы… закрыть дверь в прошлое и начать жить дальше. С ответами, а не с вопросами.
Ещё одна пауза, более долгая.
— Хорошо. Я попробую. Но начинать надо не с архивов. Начни с домашних. Твоя бабушка жива?
— Да.
— Она всё знает?
— Думаю, да. Но говорить об этом не любит. Это больная тема.
— Тем не менее, это самый прямой путь. Поговори с ней. Тихо, без давления. Разговори. Попроси показать старые вещи твоей матери: письма, фотографии, документы. Любую бумажку. Часто люди хранят больше, чем сами помнят. Покопайся в старых коробках. А я со своей стороны запущу кое-какие запросы. Договорились?
В его голосе звучала неподдельная забота, и от этого сжалось горло.
— Договорились. Спасибо, Костя.
— Не благодари пока. Начни с бабушки. И… будь осторожна. Иногда ответы бывают хуже, чем незнание.
Мы договорились встретиться через три дня в маленьком неприметном кафе недалеко от его офиса. После разговора стало чуть легче. Появился план, пусть и призрачный.
На следующий день, субботним утром, я поехала к бабушке. Она жила в старом «хрущёвском» районе, в квартире, где каждая вещь дышала историей. Всё ещё пахло пирогами и старой бумагой.
— Ой, сюрприз какой! — бабушка встретила меня на пороге, сияя. — А я как раз хотела тебе звонить, спрашивать про планы на свадьбу!
Её радость была такой искренней, что моё решимость дало трещину. Как разрушить этот её мир, полный простых, светлых надежд? Мы пили чай на кухне, ели её знаменитый яблочный пирог, и она без умолку рассказывала о соседках, о новой книге из библиотеки. Я ждала момента, боялась его и одновременно жаждала.
— Бабушка, — наконец начала я, когда пауза в разговоре затянулась. — Помнишь, ты мне иногда рассказывала про маму? Какой она была в молодости?
Лицо бабушки смягчилось, в глазах появилась знакомая, глубокая грусть.
— Рассказывала, родная. Весёлая была. Озорная. Умница. Мечтала мир увидеть. Архитектором стала — для нашего рода это было неслыханно. Гордость.
— А… а про папу моего? Ты никогда не рассказывала.
Тишина упала мгновенно. Бабушка отставила чашку, её пальцы, покрытые тонкой сетью морщин, сцепились. Она смотрела не на меня, а куда-то в окно, в прошлое.
— Зачем тебе, Аллочка? Всё это давно прошло. Печаль одна.
— Мне нужно знать, бабуля. Мне очень нужно. — Я накрыла её руку своей. — Я выросла. И у меня… сейчас сложный период в жизни. Мне кажется, если я пойму, откуда я, мне станет легче принять себя. Или принять какие-то решения.
Она долго смотрела на меня, её мудрый, всевидящий взгляд, казалось, читал между строк. Видел и ресторан, и обиду, и отчаяние.
— Он не был плохим человеком, — тихо и с усилием произнесла она. — Не вор, не пьяница. Умен был, амбициозен. Очень. Он её любил, я думаю. Но… он принадлежал другому миру. У него были другие планы. Большие. А семья, ребёнок… это было не в его планах. Когда Лиза — твоя мама — сказала ему, он… испугался. Сказал, что сейчас не время. Предлагал решить вопрос. Она с ним тогда же и порвала. Гордая была, моя Лиза. Сказала, что воспитает тебя сама, без его помощи и фамилии. И он… он ушёл. Сначала звонил, пытался что-то передать, но она не брала, возвращала. Потом и звонки прекратились.
— А имя? Как его звали?
— Андрей. Фамилию… фамилию я точно не помню. Не наша она была, не простая. Какая-то редкая. Доронин? Дороднов? Что-то такое. Он тогда только начинал, в какой-то конторе работал, связанной с заграницей. Часто ездил. Говорил, что скоро всё у него будет. — Бабушка покачала головой. — Видно, получил, что хотел. Только не с нами.
Андрей. Хотя бы имя. И примерное направление — бизнес, международные связи, девяностые годы.
— Остались ли у мамы от него какие-нибудь вещи? Фотографии?
Бабушка задумалась.
— Думаю, нет. Она всё выбросила, насколько я знаю. Хотя… погоди. У меня на антресолях стоит старая коробка. Там её дипломные работы, какие-то студенческие тетради. Могла она что-то туда сунуть. Не поднималась туда годами, пыли много.
Сердце ёкнуло. Мы поднялись в комнату. Бабушка принесла стул, я с трудом отворила заклинившую дверцу антресоли. Оттуда пахнуло пылью и старой бумагой. Я осторожно вытащила большую картонную коробку, некогда бывшую коробкой из-под ботинок. Мы отнесли её на кухню.
Содержимое было безобидным: пожелтевшие чертежи, зачётная книжка, несколько открыток от подруг, блокнот со стихами. Я аккуратно перебирала листы, боясь пропустить что-то. И почти в самом низу, под стопкой кальки с проектами, мои пальцы наткнулись на плотный конверт из коричневой бумаги.
Он был пуст, но на лицевой стороне, в левом углу, стоял штамп. Чёрными, чуть расплывшимися чернилами. Я поднесла его к свету.
«Совещание по вопросам слияния. Берлин. Октябрь 1999».
А ниже, напечатанное на машинке: «В совещании участвуют: … (далее список)».
Список был длинным, но одно имя в середине было подчёркнуто от руки синей шариковой пастой, знакомой мне по маминым студенческим конспектам.
«Андрей Валерьевич Доронин. Старший аналитик. „Сибирь-Холдинг“».
Имя и компания. Сердце заколотилось. Я медленно перевернула конверт. Из него, будто нехотя, выскользнула чёрно-белая фотография, небольшая, с волнистыми краями.
На ней было двое. Моя мама, лет двадцати пяти, в лёгком летнем платье, смеётся, запрокинув голову. Она стояла на фоне какого-то массивного, современного здания со стеклянным фасадом. Рядом с ней, положив руку ей на плечо, стоял мужчина. Высокий, стройный, в идеально сидящем костюме. Он смотрел не в объектив, а на неё. И в его взгляде, запечатлённом на плёнке, было столько нежности, обожания и… боли. Боли от предчувствия расставания.
Я узнала это выражение. Такое же я видела в зеркале вчера вечером.
Это был он. Мой отец. Андрей Валерьевич Доронин.
— Что там, Аллочка? — тревожно спросила бабушка.
— Ничего, бабуля. Просто… старая фотография мамы, — голос не подвёл меня. Я спрятала конверт и фото в сумку. — Спасибо тебе большое. Ты… ты мне очень помогла.
Весь обратный путь в метро я сидела, сжимая сумку на коленях, словно боясь, что добыча исчезнет. В голове крутилось одно: «Сибирь-Холдинг». Андрей Доронин. Это уже не абстракция. Это конкретные ниточки, за которые можно потянуть.
Приехав домой, я первым делом села за компьютер. Набрала в поиске: «Андрей Доронин Сибирь-Холдинг».
Выпало несколько ссылок на новости конца девяностых о слияниях и поглощениях. Его имя мелькало в списках участников. Ничего особенного. Тогда я набрала просто: «Андрей Доронин».
И мир перевернулся.
Первая же ссылка вела на страницу в Википедии. Фотография. Тот же человек, что и на снимке, но на двадцать лет старше. Суровее. Взгляд — стальной, не терпящий возражений. Краткая, но ёмкая биография: один из основателей и совладелец конгломерата «Доронин Групп», объединяющего активы в металлургии, энергетике, строительстве. Степень влияния описывалась осторожными формулировками: «тесно взаимодействует с государственными корпорациями», «известен непубличностью». Чистый капитал оценивался астрономическими цифрами с множеством нулей.
Я листала страницу, и меня начало трясти. От шока. От абсурда. От дикой, не укладывающейся в голове иронии. Этот человек, чья жизнь была описана сухим языком энциклопедии, был моим отцом. Тот самый «бизнес, связанный с заграницей», о котором говорила бабушка, превратился в империю.
Внезапно я вспомнила. Месяц назад, когда я смотрела с Артёмом новости, там был сюжет о благотворительном вечере в поддержку детских больниц. Мелькали лица. И одно из них — это лицо с экрана. Рядом с ним, стараясь попасть в кадр, льнула, пытаясь завязать разговор, улыбаясь неестественно широкой улыбкой, женщина в строгом платье.
Лариса Петровна. Мать Артёма.
Кусок пазла с оглушительным щелчком встал на место. Отец моего жениха — влиятельный, но региональный бизнесмен. Мой отец — олигарх из другой, несопоставимо более высокой лиги. И эти два мира пересекались. Лариса Петровна лебезила перед моим отцом, пытаясь вымолить для себя или для мужа крупицу внимания, место в его орбите.
А за ужином она назвала его дочь бесприданницей.
Истерический смех подкатил к горлу, но вышел коротким, надломленным звуком. Я откинулась на спинку кресла, глядя в потолок. Теперь у меня было не просто имя. У меня была бомба. Тихая, безоткатная, с колоссальной разрушительной силой.
Вопрос был только в одном: что я буду с ней делать?
Тряска прошла, оставив после себя странную, ледяную пустоту. Я сидела перед монитором, и глаза сами скользили по цифрам, титулам, перечню активов. «Доронин Групп». «Непубличный». «Влияние». Каждое слово казалось написанным не на экране, а прямо на моей коже — чужое, невероятное, пугающее.
Мой отец. Эта мысль не хотела укладываться в голове. Двадцать восемь лет я жила с ощущением пустоты на этом месте. Пустоты, которую я привыкла заполнять работой, мечтами, а позже — любовью к Артёму. И вот теперь эта пустота оказалась заполнена не человеком, а явлением. Силой. Машиной под названием «капитал и влияние». Это было не воссоединение, а столкновение с айсбергом, где над водой — лишь крошечная часть того, что скрыто в глубине.
Внезапно со звонком рассыпалось напряжение в комнате. Я вздрогнула, оторвавшись от экрана. На смартфоне светилось имя: Артём. Восемь пропущенных звонков за вчерашний день и сегодняшнее утро. Я не брала трубку. Не могла. Что я могла ему сказать? «Привет, моя мать назвала меня никем, а мой отец, оказывается, владелец империи, перед которой твоя семья — мелкие лавочники»? Это звучало бы как бред или, что хуже, как дешёвая угроза.
Я отклонила вызов. Через минуту пришло сообщение: «Алиса, пожалуйста. Давай поговорим. Я понимаю, что был неправ. Я поговорю с матерью. Встретимся? Хотя бы пять минут».
Он понимал, что был неправ. Только сейчас. После того, как я ушла. Горечь подступила к горлу. Я не ответила. Мои мысли были где-то далеко. Они метались между лицом на фотографии и лицом на экране, пытаясь найти хоть что-то родное, знакомое. Находили только холодную сталь во взгляде и ту самую боль в гладах молодого человека, смотрящего на мою мать.
Ещё через час раздался другой звонок. Костя.
— Алка, ты дома? Можно заехать? Есть кое-какая информация. Предварительная.
— Да, — голос мой звучал глухо. — Заезжай.
Он появился через сорок минут. Константин Марков мало изменился со времён университета: всё такой же подтянутый, с внимательным, всё запоминающим взглядом и лёгкой тенью усталости вокруг глаз. Он принёс с собой запах свежего кофе из бумажного стаканчика и осеннего ветра.
— Привет. Выглядишь… не очень, — констатировал он, снимая пальто.
— Спасибо за честность, — я слабо улыбнулась. — Присаживайся. Что нашел?
Он сел в кресло напротив, отхлебнул кофе, отложил стаканчик в сторону.
— Сначала расскажи, что нашла ты у бабушки. Если нашла.
Я молча достала из сумки конверт и положила его на стол. Он аккуратно взял его в руки, не касаясь поверхности пальцами, изучил штамп, подпись, перевернул. Увидел фотографию. Его брови почти незаметно поползли вверх.
— Это он?
— Я думаю, да. Я погуглила имя.
— И? — его взгляд стал ещё более внимательным.
— Андрей Валерьевич Доронин. Основатель «Доронин Групп». Один из самых богатых и закрытых людей в стране. Согласно открытым данным.
Костя медленно положил конверт обратно на стол и выпустил воздух длинным, свистящим звуком.
— Вот это да. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Это… меняет дело. Кардинально. Моя информация тут просто меркнет. Я успел кое-что нарыть по «Сибирь-Холдингу». Он действительно там работал с 1998 по 2003 год. Потом ушёл, основал свою первую компанию. Быстро раскрутился. Известен жёсткими, часто рейдерскими поглощениями в нулевые. С конца десятых лет ушёл в тень, работает через доверенных лиц. Управляет всем, как затворник. Никаких светских тусовок, только редкие встречи на высочайшем уровне. И… — Костя сделал паузу, глядя на меня, — и абсолютно неприступен в личном плане. Никаких слухов о связях, детях, семье. Он — законченный холостяк и, по общему мнению, одержим только бизнесом.
Слово «холостяк» прозвучало особенно громко. Значит, у него не было других детей? Ни жены, ни признанных наследников? Я была его единственным, тайным, никому не известным ребёнком?
— Он… знает обо мне? — вырвалось у меня.
Костя пожал плечами.
— Неизвестно. Твоя мать, судя по рассказам бабушки, скрывала. Но у такого человека… должны быть возможности узнать, если бы он захотел. Значит, либо не хотел. Либо знал и решил не вмешиваться. Третий вариант — он не знает до сих пор.
Мне вдруг стало физически плохо. Что хуже? Знать, что твой отец сознательно от тебя отказался? Или подозревать, что он просто никогда не интересовался?
— Зачем ты искала его, Алиса? — тихо спросил Костя, перебивая мои тяжёлые мысли. — Изначально. Честно.
Я отвела взгляд в окно. Серое небо низко нависло над городом.
— Чтобы перестать чувствовать себя пустым местом. Чтобы понять, кто я.
— А теперь ты знаешь. Ты — возможная единственная наследница одного из самых состоятельных людей в стране. Как ты себя теперь чувствуешь?
Я резко обернулась к нему.
— Не говори так! Я не наследница! Я даже не знаю, захочет ли он когда-нибудь меня увидеть! Да и я… я не знаю, хочу ли я его видеть. Он бросил мою мать. Бросил меня, даже не родившуюся.
— С юридической точки зрения… — начал Костя.
— Забудь про юридическую точку зрения! — я встала, начала мерить комнату шагами. Нервы снова заиграли. — Я не про деньги, Костя! Я про… Я не знаю, про что! Меня назвали бесприданницей! Понимаешь? За ужином. Его мать. А теперь выясняется, что мой отец… что он…
Я замолчала, сжав кулаки. Костя наблюдал за мной спокойно, как врач за пациентом в состоянии аффекта.
— Что он в сто раз богаче и влиятельнее, чем они. И ты хочешь им это воткнуть, как нож в горло. Прямо или намёком.
Он сказал это без осуждения, как констатацию. И в его словах была голая, неудобная правда. Да, я этого хотела. В первые минуты после шока я грезила именно об этом. Увидеть их лица. Услышать, как они захлёбываются собственными словами. Заставить их униженно извиняться.
— А что в этом плохого? — выпалила я, чувствуя, как закипаю. — Они заслужили!
— Может, и заслужили, — согласился Костя. — Но подумай. Что это изменит? Они начнут заискивать перед тобой. Артём, возможно, побежит назад не из-за любви, а из-за страха или расчёта. Ты станешь для них не Алисой, а «дочерью Доронина». Ты этого хочешь? Хочешь строить отношения, всю жизнь сомневаясь: он с тобой или с твоим происхождением? Хочешь, чтобы его родители ложились у тебя под ногами ковром? Это то счастье, о котором ты мечтала?
Его слова били точно в цель. Я представляла эту картину. Лариса Петровна, сладко улыбающаяся, давящаяся собственным высокомерием. Виктор Сергеевич, предлагающий «помочь» с карьерой. Артём… Артём, который не смог заступиться за меня, когда я была «никем». Как он поведёт себя теперь? Я боялась ответа.
— И что ты предлагаешь? Замолчать? Сделать вид, что ничего не знаю? Продолжать быть для них тем, кем они меня назначили?
— Я не предлагаю ничего. Я задаю вопросы, — мягко сказал Костя. — Это твоя жизнь. Твоё решение. Ты можешь использовать это знание, как дубинку. Можешь попытаться наладить контакт с отцом, если чувствуешь в этом потребность. А можешь просто… принять это как факт. Закрыть гештальт. И жить дальше, уже зная, кто ты и откуда. Не для них. Для себя. А с Артёмом и его семьёй разбираться уже с этой внутренней позиции. Без дубинки. Но и без чувства неполноценности.
Он встал, подошёл к окну, стоя ко мне спиной.
— Просто помни, Алиса. Любая информация — это оружие. Но оно разряжено только один раз. Выстрелишь сейчас, из мести — разрушишь всё, что у тебя есть сейчас, включая, возможно, и себя. Потому что с этого момента твоя личность для всех вокруг будет определяться не тобой, а твоим отцом. Ты готова к этому?
Он ушёл, оставив меня наедине с его вопросами. Они висели в воздухе, тяжелее, чем всё, что было до этого. Я подошла к компьютеру, снова взглянула на статью. На это лицо. Холодное, отчуждённое, бесконечно далёкое.
Что я чувствовала к этому человеку? Ничего. Ни любви, ни ненависти. Пустоту. Ту самую пустоту, которую я хотела заполнить. Ирония была в том, что, заполнив её таким содержимым, я ощутила ещё большую пустоту.
Мой телефон снова завибрировал. Сообщение от Артёма: «Я жду внизу. Во дворе. В машине. Я не уйду, пока мы не поговорим. Пожалуйста».
Я подошла к окну, отодвинула край шторы. Внизу, у подъезда, действительно стояла его серая иномарка. Ветер срывал с деревьев последние листья и крутил их вокруг машины.
Он был там. Тот самый человек, который сказал: «Надо просто не обращать внимания». Который выбрал спокойствие семьи и бизнеса, а не мою защиту. Что он сделает, если узнает? Будет умолять меня не рассказывать родителям? Или побежит к ним с этой новостью, чтобы они срочно пересмотрели своё мнение?
Я не знала. И это незнание было страшнее всего.
Я налила себе стакан холодной воды, выпила его залпом, стараясь заглушить дрожь внутри. Потом села на диван, взяла в руки старую фотографию. Мама и он. Молодые, счастливые, полные надежд. На что они надеялись? Он — на большую карьеру? Она — на любовь, которая всё преодолеет?
Ошибки родителей. Их невысказанные слова, неверные решения, разбитые мечты. Всё это тяжелым грузом падало теперь на меня. Я могла нести этот груз молча. Или могла швырнуть его в тех, кто причинил мне боль.
Костя был прав. Это был выбор. И делать его предстояло только мне.
Я взглянула в окно. Машина всё ещё стояла. Артём ждал. А я ждала сама от себя ответа на один-единственный вопрос: кто я теперь? Обиженная девушка, жаждущая мести? Или Алиса, которая просто узнала правду и теперь свободна выбирать свою жизнь, не оглядываясь ни на чьи ярлыки?
Правда была у меня в руках. Но её цена внезапно оказалась непомерно высокой.
Три дня. Семьдесят два часа внутренней тишины, нарушаемой только настойчивыми, но всё более редкими звонками Артёма и одним коротким звонком от Кости: «Ты определилась?». Я не определилась. Я просто существовала в подвешенном состоянии между прошлым и будущим, которое не желало обретать чёткие формы.
Я не вышла к Артёму в тот вечер. Просидела у окна в темноте, наблюдая, как в его машине сначала светился экран телефона, потом лишь тусклая подсветка салона, а под утро фары вспыхнули, и он уехал. Его настойчивость иссякла, сменившись растерянностью или обидой — не знаю. Мне было всё равно. Гораздо важнее был внутренний диалог, монолог, спор самой с собой.
Слова Кости о «дубинке» не давали покоя. Я перебирала возможные сценарии, как шахматные комбинации. Каждый ход вёл к определённому финалу. Месть — к разрушению. Молчание — к самоуничижению. Попытка связаться с Дорониным — к непредсказуемости. Мне казалось, я зашла в тупик.
Но на четвёртое утро я проснулась с одной простой мыслью, холодной и ясной, как зимнее утро. Я не хочу ни мести, ни денег, ни признания от этого человека. Я не хочу, чтобы моя жизнь превратилась в банальную мелодраму о бедной наследнице. Но я и не позволю больше никому говорить со мной свысока. Особенно тем, кто сам пресмыкается перед силой, которую они не в силах распознать.
Я достала с антресолей то самое тёмно-синее платье. Надела его. Оно не стало магическим доспехом, но было символом. Я не стала скрывать бледность и лёгкие тени под глазами — пусть видят. Пусть видят, к чему привели их «старомодные взгляды».
Я не позвонила Артёму. Я написала ему сообщение, короткое и не допускающее обсуждения: «Если хочешь поговорить, пусть твои родители пригласят меня ещё раз. Там, где всё и началось. На нейтральной территории я с ними разговаривать не буду».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Алиса, это безумие. Зачем тебе это? Они извинятся, я обещаю. Давай встретимся просто мы».
— Не просто мы, — отправила я в ответ. — Или так, или никак. Решай.
Час молчания с его стороны был красноречивее любых слов. Он метался. Боялся сцены. Боялся их. Наконец пришло: «Хорошо. Завтра. У нас дома. В восемь. Я за тобой заеду?»
— Нет. Я приеду сама.
Именно так. Я должна была приехать сама. Войти в их логово не как приглашённая гостья, не как невеста, жаждущая одобрения, а как независимая сторона, предъявляющая счёт. Без поддержки Артёма. Безо всякой поддержки.
На следующий день ровно в восемь я звонила в дверь их огромной квартиры в элитном доме с видом на реку. Открыл сам Виктор Сергеевич. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась настороженность и лёгкое раздражение.
— Алиса, проходите. Рады, что вы нашли время.
Ложь висела в воздухе густым, липким ароматом. Я прошла в гостиную, где царил холодный, выверенный до мелочей порядок. Всё было дорого, безупречно и абсолютно бездушно. Лариса Петровна восседала в кресле, как королева на троне. На ней был домашний костюм из шёлка, стоивший, наверное, как ремонт в моей квартире. Артём стоял у камина, не решаясь ни сесть, ни подойти. Он выглядел измотанным.
— Ну вот, собрались, — начала Лариса Петровна, не предлагая мне сесть. — Артём сказал, вы настаиваете на встрече. Что ж, это разумно. Недоразумения нужно обсуждать.
— Недоразумения? — я позволила себе улыбнуться, и эта улыбка, должно быть, выглядела на моём личем чем-то чужим. — Вы назвали меня бесприданницей, Лариса Петровна. В лицо. Это не недоразумение. Это оскорбление.
— О, какой повышенный тон, — вздохнула она, обменявшись быстрым взглядом с мужем. — Я говорила то, что думаю. Мы, люди определённого круга, ценим прямоту. Вы должны понять нашу позицию. Мы не против вас лично. Мы — за благополучие нашего сына. Брак — это партнёрство. Союз двух семей. А что можете предложить вы? Свою… любовь? Это очень мило. Но этого мало.
Виктор Сергеевич кивнул, поддерживая жену.
— Алиса, давайте без эмоций. Вы — взрослая девушка. Должны понимать реалии. У Артёма — обязанности перед семейным делом. Его супруга будет его лицом, его опорой во всём. Нужны соответствующие… ресурсы. Связи. Фон. У вас этого нет. Это факт, а не оскорбление. Мы готовы рассмотреть вариант, если вы… скажем так, проявите гибкость. Карьеру можно построить, манеры — подправить. Со временем, если вы себя хорошо зарекомендуете…
Меня тошнило от этих слов. Они говорили о мне, как о проекте, о кандидате на вакансию. Артём молчал, уставившись в пол, его челюсть была напряжена.
— Вы исходите из ложной предпосылки, — тихо сказала я. Их разговор стих. — Вы считаете, что знаете обо мне всё. Но вы не задали ни одного вопроса. Вы не спросили, кем была моя мать. Кем мог бы быть мой отец. Вам не интересна моя история. Вам интересна только моя текущая балансовая стоимость. Ну что ж, давайте поговорим о связях. О фоне.
Я сделала паузу, наслаждаясь наступившим напряжённым молчанием. Лариса Петровна смотрела на меня с плохо скрываемым пренебрежением, ожидая очередного эмоционального всплеска.
— Вы, кажется, активно занимаетесь благотворительностью, Лариса Петровна? — спросила я невинным тоном. — Видела вас не так давно в новостях. На вечере в поддержку детской онкологии.
Она насторожилась, кивнула.
— Да. Это важная для нас миссия. Мы стараемся помогать.
— Там было много влиятельных людей. Вы, если не ошибаюсь, общались с Андреем Валерьевичем Дорониным?
Эффект был мгновенным. Лицо Ларисы Петровны стало неподвижным, только глаза сузились. Виктор Сергеевич перестал делать вид, что изучает узор на ковре, и уставился на меня. Даже Артём поднял голову, не понимая, к чему я клоню.
— Я… имела честь непродолжительно пообщаться, — осторожно сказала Лариса. — Он очень занятой человек, редко появляется на публике. Что вас интересует?
— Просто интересно. Он производит впечатление.
— Безусловно, — оживилась Лариса, приняв это за лесть или попытку вписаться в её мир. — Человек-легенда. Самородок. Поднялся с нуля. Его слово в определённых кругах… решает очень многое. К сожалению, выйти на прямой контакт с ним почти невозможно. Мы через фонд пытаемся…
— Он ведь тоже начинал не с нуля, — мягко перебила я её. — У него был хороший старт. В конце девяностых он работал старшим аналитиком. В «Сибирь-Холдинге».
Я произнесла это название, и в комнате стало тихо настолько, что я услышала, как за стеной заработал лифт. Виктор Сергеевич медленно поднялся с кресла.
— Откуда вам это известно? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало не раздражение, а холодный, профессиональный интерес.
— Моя мать, — сказала я, глядя прямо в побледневшее лицо Ларисы Петровны, — тоже работала в те годы. Архитектором. Она участвовала в проекте реконструкции офисного здания для одной международной компании. Её бюро сотрудничало со «Сибирь-Холдингом». Их офисы, кажется, даже находились какое-то время в одном здании.
Я не сказала больше ни слова. Я просто наблюдала. Мозг Ларисы Петровны, настроенный на вычисление социальных кодов и выгод, работал на пределе. Она соединяла факты: девушка без отца, мать-архитектор, работавшая в том же месте и в то же время, что и молодой Доронин. Моё неожиданное знание деталей его карьеры, о которых не пишут в википедии.
Её взгляд, скользнув по моему лицу, стал не просто оценивающим — он стал панически всматривающимся. Она искала сходство. И, кажется, начала его находить. Всё то, что раньше казалось ей просто чертами «неизвестной девушки», теперь складывалось в возможный, чудовищный для неё пазл.
— Что вы хотите сказать? — прошептала она, и её голос впервые за вечер потерял все бархатные нотки, став просто старческим и хриплым.
— Ничего особенного, Лариса Петровна, — я наклонила голову, сохраняя спокойную, почти вежливую улыбку. — Просто раз уж мы заговорили о «фоне» и «связях», я подумала, что это интересный исторический факт. Мир, в конце концов, тесен. Особенно в узких кругах. Кто знает, через какие случайные знакомства передаётся истинное положение вещей?
Я взяла свою сумку. Моя работа здесь была сделана. Тихий удар нанесён. Не обвинением, не скандалом. Всего лишь намёком. Зерном сомнения, которое будет прорастать в их умах с каждым часом, превращаясь в настоящий кошмар.
— Спасибо за беседу, — сказала я, обращаясь уже ко всем троим. — Думаю, теперь у вас есть над чем подумать. И мне тоже.
Я повернулась и пошла к выходу. На этот раз меня никто не пытался остановить. Я слышала за спиной абсолютную, гробовую тишину.
Артём догнал меня уже в лифте. Его лицо было искажено непониманием и зарождающимся страхом.
— Алиса, что это было? Что ты ей сказала? Какая мать? Какой Доронин?
Я посмотрела на него. На человека, который любил меня, но не защитил. Который стоял сейчас передо мной не как возлюбленный, а как испуганный мальчик, почуявший, что почва уходит из-под ног.
— Спроси у своей матери, Артём, — тихо ответила я. — Может быть, теперь у неё найдётся время объяснить тебе, кто на самом деле такие «бесприданницы». И почему иногда за безликой биографией может скрываться то, чего они боятся больше всего.
Лифт дошёл до первого этажа. Я вышла, не оглядываясь, оставив его в одиночестве медленно закрывающихся дверей. На улице шёл холодный осенний дождь. Он бил мне в лицо, смешиваясь со слезами, которых я не позволила себе пролить там, наверху.
Это не была победа. Это была тяжёлая, грязная работа. И теперь мне предстояло жить с её последствиями.
Дождь лил всю ночь и всё утро, заливая город серой, безысходной пеленой. Он стучал по крыше, по подоконнику, сливаясь с гулом в моей голове. Я не спала. Сидела в той же позе на диване, завернувшись в плед, и смотрела в одну точку. Эйфории от вчерашней сцены не было. Была пустота, тяжёлая и липкая, как глина. Я сделала ход. Теперь ждала ответной игры. И боялась её.
Телефон молчал. Ни Артём, ни его родители. Эта тишина была хуже любых криков. Она означала, что там, в их идеальном мире с видом на реку, идёт напряжённый анализ. Проверка. Обсуждение. Они не бросились извиняться — это было показательно. Они выясняли, правда ли это, и если да, то какую угрозу это представляет.
Под вечер, когда сумерки начали сливаться с дождём, зазвонил домашний телефон. Не мобильный. Стационарный, который стоял у меня чисто для бабушки. Я вздрогнула. Кто ещё мог звонить сюда? Подняла трубку с странным чувством предзнаменования.
— Алло?
— Алиса Сергеевна? — Голос был мужским, низким, вежливым до безличности. Я не узнавала его.
— Да. С кем говорю?
— Вас беспокоит помощник Виктора Сергеевича Руднева. Виктор Сергеевич просил передать, что он хотел бы встретиться с вами. С глазу на глаз. Для приватного разговора. Сегодня, если это возможно.
Вот он — первый ход. Не через сына. Не через жену. Через официального помощника. Деловое предложение. Мой желудок сжался.
— Где и когда?
— Если вам удобно, через час в клубе «Престиж». Будет зарезервирован отдельный кабинет. Вас встретят и проводят.
Я знала этот клуб. Место для таких же приватных и часто не очень чистых сделок. Нейтральная, охраняемая территория.
— Хорошо. Я буду.
— Благодарю. До встречи.
Он положил трубку, не попрощавшись. Это была не просьба. Это была повестка. Я медленно опустила трубку. Страх сменился холодной, почти безразличной решимостью. Если он хочет поговорить — поговорим. Но на моих условиях. Я не побегу по первому зову.
Я надела не платье, а строгие чёрные брюки, белую рубашку, простой тёмный жакет. Никаких намёков на уязвимость или женственность. Только деловой нейтралитет. Волосы собрала в тугой пучок. Минимум косметики. Я должна была выглядеть не как обиженная невеста, а как равный оппонент. Пусть хотя бы внешне.
«Престиж» оказался таким, каким я его и представляла: тонированные стёкла, ковры, поглощающие шаги, тихая музыка и запах дорогой кожи и денег. У входа меня, как и обещали, встретил молодой человек в безупречном костюме и с таким же безупречным, ничего не выражающим лицом.
— Алиса Сергеевна? Прошу за мной.
Он провёл меня по длинному коридору в глубь здания, к массивной двери из тёмного дерева. Постучал, открыл и пропустил меня внутрей.
Кабинет был невелик, обставлен дорогой, но строгой мебелью. За большим письменным столом сидел Виктор Сергеевич. Он был один. На столе перед ним стоял лишь графин с водой и два пустых бокала. Ни бумаг, ни ноутбука. Значит, дело не в бизнесе. Или наоборот — в самом главном бизнесе.
— Алиса, спасибо, что приехали, — он указал на кресло напротив. Его тон был ровным, но в нём не было и тени той снисходительности, что была у них дома. Был расчётливый, жёсткий интерес. — Присаживайтесь. Воды?
— Нет, спасибо.
Я села, положив сумку на колени, спина была прямая. Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд, как два полководца перед битвой.
— Я буду краток, — начал он, сложив руки на столе. — Вчерашний разговор… оставил у меня и у моей супруги определённые вопросы. Вы упомянули некоторые детали из биографии Андрея Валерьевича Доронина. Детали, которые не являются общеизвестными. И намекнули на возможную связь с вашей матерью.
— Я не намекнула, Виктор Сергеевич. Я констатировала факт. Моя мать и Андрей Валерьевич работали в одном здании в конце девяностых. Фотография и конверт со штампом совещания, где указано его имя, у меня на руках. Это всё.
— И вы считаете, что этого достаточно для каких-то… далеко идущих выводов? — в его голосе прозвучала лёгкая, хорошо скрываемая насмешка. Он проверял почву. Давил.
— Я не считаю ничего. Это вы с Ларисой Петровной любите делать выводы. На основании, как вы выразились, «балансовой стоимости». Я просто предоставила недостающие данные для вашего анализа.
Он сжал губы, его пальцы слегка постукивали по столу.
— Предположим, гипотетически, что ваши… предположения верны. Что вы хотите от нас? Извинений? Исправления ошибки? Гарантий, что мы примем вас в семью? Это можно обсудить.
Меня передернуло от этого «принять в семью», как в закрытый клуб.
— Я ничего от вас не хочу, Виктор Сергеевич. Ни извинений, которые будут фальшивыми, ни гарантий, которые ничего не стоят. Всё, что мне было нужно от вас с супругой, — это элементарное человеческое уважение. Но вы сами показали, что не способны его дать тому, кого считаете ниже себя. Я не хочу бороться за место в вашей системе ценностей. Оно меня больше не интересует.
— Тогда зачем вы пришли вчера? Зачем устраивали этот спектакль? — в его глазах вспыхнуло раздражение.
— Чтобы вы перестали смотреть на меня свысока. Чтобы вы поняли, что ваше восприятие мира — ущербно. Вы судите по обложке, не зная содержания. И вчера вы это поняли. Меня зовут не «бесприданница». Меня зовут Алиса. И у меня есть история. Которая, как вы внезапно осознали, может оказаться гораздо ближе к вашим кумирам, чем вам хотелось бы.
Он откинулся в кресле, изучая меня. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим.
— Вы играете с огнём, девушка. Даже если это правда… Андрей Валерьевич человек закрытый. Жёсткий. Он не любит, когда его имя впутывают в какие-то сомнительные истории. Если вы попытаетесь использовать это знание, чтобы на него давить или шантажировать… последствия будут печальными. Для всех. В том числе и для вас.
— Вы мне угрожаете? — спокойно спросила я.
— Я вас предупреждаю. Как взрослый человек — неопытного. Не лезьте в дела, которые вас не касаются. Откажитесь от этих намёков. Займитесь своей жизнью. Мы… мы готовы компенсировать вам моральный ущерб. Значительную сумму. Вы сможете купить себе квартиру, открыть своё бюро. И мы забудем этот неприятный инцидент.
И вот он — истинный мотив. Откупиться. Заткнуть мне рот деньгами, пока я случайно не наткнулась на что-то, что может разрушить их планы. Значит, Доронин для них — не просто кумир. Он — ключевая фигура. Возможно, от него зависит какая-то их крупная сделка, доступ к ресурсам, сама возможность оставаться на плаву в своей лиге. Мой намёк их не просто оскорбил — он испугал до паники.
Я медленно поднялась.
— Виктор Сергеевич, я не продаю свою историю и память о матери. И уж тем более не собираюсь их забывать за ваши деньги. Ваше предложение оскорбительно. Как и всё, что исходит от вашей семьи.
— Вы отказываетесь? — его лицо потемнело. — Подумайте. Это ваш последний шанс выйти из этой ситуации с прибылью. Артём… Артём, конечно, расстроится. Но он молодой, он справится. А у вас на руках останется только какая-то старинная фотография и большие проблемы.
В его угрозе теперь не было даже намёка на прикрытие. Это был чистый, голый расчёт.
— Мне жаль Артёма, — искренне сказала я. — Не потому что он потеряет меня. А потому что у него такие родители. Которые готовы купить и продать что угодно. Включая счастье собственного сына. И которые настолько боятся потерять своё место под солнцем, что не видят ничего вокруг.
Я повернулась и пошла к двери.
— Алиса! — его голос прозвучал резко, почти отчаянно. — Если вы хоть слово скажете Доронину… Если он хоть каким-то образом узнает об этих ваших фантазиях… Вы не представляете, что натворите!
Я обернулась на пороге.
— А вы не представляете, Виктор Сергеевич, как мне всё равно на ваши сделки, ваши страхи и ваше солнце. Вы спросили вчера, что я могу предложить. Я предложила вам правду. А вы предложили мне взятку. Думаю, это о многом говорит. До свидания.
Я вышла, твёрдо закрыв за собой дверь. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Адреналин бил в виски. Я прошла по коридору, мимо того же безучастного помощника, вышла на улицу. Дождь почти прекратился, осталась только мокрая, холодная промозглость.
И только когда я села в такси, меня накрыло. Не страх, а жалость. Жалость к Артёму, заложнику этих людей. Жалость к себе, потому что моя любовь разбилась не о бытовые проблемы, а о вот эту гнилую, денежную суть. И огромная, всепоглощающая усталость.
Дома я скинула жакет, села на пол в прихожей и наконец разрешила себе заплакать. Тихо, без рыданий. От горя за всё, что было, и за всё, что никогда уже не будет.
Зазвонил телефон. Снова бабушка. Я глубоко вдохнула, вытерла лицо.
— Алло, бабуль…
— Родная моя, ты где? Голос у тебя какой-то… нездоровый.
— Всё хорошо, просто устала. Работа.
— Работа работой, а о себе думать надо. Слушай, я тут пирог с капустой испекла, твой любимый. Хотела тебе передать. Может, завтра заедешь? Или я тебе сама привезти могу?
Её простые, житейские заботы, её пирог, её желание просто меня увидеть — это было как глоток чистого воздуха после удушья в том кабинете. Её мир, мир простых ценностей, был единственным местом, где я по-прежнему была просто Алисой, внучкой, которую любят не за происхождение и не за связи.
— Бабушка, знаешь что… Я сейчас сама к тебе приеду. За пирогом. И… побуду немного. Можно?
— Конечно, родная! Конечно! Я тебе чаю с малиной поставлю, ты продрогла наверняка. Езжай, я жду.
Я положила трубку, прижала её к груди. Вот он — мой якорь. Моё единственное настоящее. Не империя Доронина, не деньги Рудневых. А вот эта хрущёвка, запах пирога и любящие руки бабушки.
Всё остальное было иллюзией, игрой в чужие игры на чужих полях. Игра, в которую я больше не хотела играть.
Бабушкина квартира встретила меня теплом и ароматом свежеиспечённого пирога. Этот запах был прямым антиподом той стерильной, денежной атмосферы, из которой я только что сбежала. Людмила Степановна, не задавая лишних вопросов, усадила меня за кухонный стол, налила чай в большую, потёртую годами кружку с клубничками и отрезала огромный ломоть пирога.
— Кушай, родная, с дороги-то продрогла наверняка. Дождь весь день. Говорила я, зонтик брать надо.
— Я и не думала, что задержусь так долго, — честно ответила я, с наслаждением откусывая тёплую, сдобную корочку. Вкус детства. Вкус безопасности.
Мы болтали о пустяках: о соседке, которая завела кошку, о новых книгах в библиотеке, о том, как бабушка пытается освоить видеозвонки на своём древнем телефоне. Этот простой, бесхитростный мир обволакивал меня, как целебный бальзам. Здесь я не была дочерью олигарха или отвергнутой невестой. Я была просто Аллочкой, внучкой.
Но тишина не могла длиться вечно. Когда я помыла свою тарелку и собиралась помочь с посудой, в кармане зажужжал телефон. Я вздрогнула, предчувствуя новый виток давления. На экране горело незнакомое имя: «ООО "Консультант Плюс"». Какая-то явно подставная фирма. Я собиралась отклонить вызов, но что-то заставило меня ответить. Может быть, остатки паранойи.
— Алло?
— Алиса Сергеевна? — Голос был женским, молодым, предельно профессиональным и вежливым. — Добрый вечер. Вас беспокоит Лидия, помощница. Прошу прощения за беспокойство в нерабочее время. Вам будет удобно, если мы подъедем к вам через сорок минут? Или назначим на завтра утром?
«Мы». «Подъедем». Тон не оставлял сомнений — это не предложение. Это уведомление.
— Кто спрашивает? Кто «мы»? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Вам будет проще обсудить всё лично. Адрес, указанный в документах: улица Гагарина, дом 25, квартира 34. Это по-прежнему актуально? — Она назвала мой точный адрес. Моё сердце упало куда-то в пятки. Они уже всё знали. Проверили. Прошли по следам, которые я сама же и оставила.
— Нет, — резко сказала я. — Я не дома. Я… в гостях.
— В таком случае мы можем встретиться там, где вам удобно. Но встреча должна состояться сегодня. Это очень важно.
Я посмотрела на бабушку, которая с беспокойством наблюдала за мной. Я не могла допустить этого сюда. В её тихую, хрупкую вселенную. Не могла.
— Хорошо. Через сорок минут. У кафе «У Людмилы» на углу её улицы. Знаете?
— Отлично. Будем там. Спасибо. До встречи.
Я положила трубку. Руки похолодели.
— Аллочка, что случилось? Кто звонил? — спросила бабушка, вытирая руки полотенцем.
— Ничего страшного, бабуль. Деловое… предложение. Неожиданное. Мне нужно встретиться. Прямо здесь, недалеко.
— Сейчас? Уже темно. Может, перенести?
— Нельзя. Это… очень важно. Я быстро.
Я надела пальто. Бабушка, хмурясь, сунула мне в руки сложенный зонтик и остатки пирога в пищевой плёнке.
— Хоть не на голодный желудок будет разговор. И давай мне знать, как закончится. А то я волноваться буду.
Я кивнула, не в силах сказать больше, и выскочила на лестничную площадку. Холодный воздух ударил в лицо. Я почти побежала к углу, где под вывеской с чайником тускло светилось кафе — место, где мы с бабушкой иногда пили кофе по выходным.
Оно было почти пустым. Я села за столик у окна, спиной к стене, чтобы видеть вход. Заказала кофе, но не притронулась к нему. Просто сжимала и разжимала под столом холодные пальцы, глядя на тёмную улицу за стеклом.
Ровно через сорок минут к тротуару бесшумно подкатил большой чёрный внедорожник. Не броский, а нарочито сдержанный, но его форма и манера движения выдавали автомобиль из совсем иного ценового диапазона, чем всё, что обычно бывало в этом районе. Из передней пассажирской двери вышла женщина лет тридцати в строгом пальто и деловом костюме. Она осмотрелась, увидела кафе и вошла.
Её взгляд сразу нашёл меня. Она подошла.
— Алиса Сергеевна? Лидия. Благодарю, что нашли время.
Она села напротив, не раздеваясь. Её движения были точными, экономными.
— Прямо к делу, — сказала она тихо, но чётко. — Мой шеф просил передать, что он был бы признателен за возможность встретиться с вами. Лично. Чтобы обсудить некоторые вопросы, которые, как он понимает, возникли.
— Ваш шеф? — переспросила я, хотя прекрасно понимала, о ком речь.
— Андрей Валерьевич Доронин. Он в машине. Он готов зайти сюда, если вы не против. Или вы можете выйти к нему. Всё зависит от вашего желания и уровня комфорта.
Он… здесь? В этом районе, у этого захудалого кафе? Всё казалось сюрреалистичным. Я посмотрела в окно на тёмные тонированные стёкла внедорожника.
— Почему сейчас? Почему так срочно?
— Информация имеет свойство распространяться. Некоторые третьи лица, как мы выяснили, начали проявлять ненужную активность вокруг вашего имени. Он считает, что лучше обсудить всё напрямую, без посредников и спекуляций. Чтобы избежать недопонимания.
Значит, Рудневы что-то предприняли. Возможно, попытались через своих людей проверить информацию или, наоборот, замять её. И их суета попала в поле зрения самого Доронина. Он не стал ждать — он приехал сам.
Я глубоко вздохнула. Бежать было некуда. Прятаться — бессмысленно.
— Пусть заходит.
Лидия кивнула, поднялась и вышла. Я смотрела, как она подошла к машине, что-то сказала. Через мгновение открылась задняя дверь. Из неё вышел мужчина. Высокий, в длинном тёмном пальто, без шарфа и шапки, несмотря на холод. Он шёл неторопливо, не оглядываясь, его фигура чётко вырисовывалась в свете уличного фонаря.
Когда он вошёл в кафе, пространство вокруг как будто сжалось. Не из-за каких-то жестов или взгляда, а из-за плотной ауры контроля и спокойной, неоспоримой силы. Он был старше, чем на фотографии, с проседью у виск и более резкими чертами лица. Но это был тот же человек. Тот, чьё лицо я видела на экране и на пожелтевшем снимке.
Он подошёл к моему столику. Лидия осталась у входа, блокируя его, создавая приватное пространство.
— Алиса, — сказал он. Не «Алиса Сергеевна». Просто «Алиса». Его голос был низким, чуть хрипловатым, без намёка на пафос или угрозу. — Можно присоединиться?
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Он сел напротив, снял перчатки, положил их на стол. Его руки были крупными, с чёткими суставами.
— Извини за вторжение. И за спешку. — Он посмотрел прямо на меня. Его взгляд был пронзительным, оценивающим, но не холодным. В нём читалась усталость и та самая глубокая сосредоточенность. — Я узнал о тебе вчера. От людей, которых лучше бы в этом не было задействовать. Решил, что ждать нельзя.
— Узнали… что именно? — с трудом выдавила я.
— Что у меня есть дочь. Что её зовут Алиса. Что её мать — Лиза. И что сейчас вокруг неё создают ненужный ажиотаж люди, которых это не должно касаться.
Он знал имя мамы. Он произнёс его не как абстрактное понятие, а с лёгким, едва уловимым смягчением в голосе.
— Вы… знали о нас? Все эти годы?
Он медленно покачал головой.
— Нет. Не знал. Твоя мать… Лиза была очень гордой. И очень принципиальной. Когда она сказала, что уходит, и почему, я… не поверил, что она не передумает. Потом пытался найти. Но она сменила работу, телефон, съехала. Дал ей время, думал, остынет… Потом были дела, отъезды. Я был молодым, глупым и ослеплённым амбициями. — Он сделал паузу, глядя в своё отражение в тёмном окне. — Ошибка, которую невозможно исправить. Я узнал, что она родила, только когда тебе было около года. От общего знакомого. Я приехал, пытался что-то предложить… помощь, участие. Она сказала: «Тебе нужна была карьера. У тебя она есть. У меня теперь есть Алиса. Нам ничего от тебя не нужно». И закрыла дверь. Я уважал её выбор. Слишком поздно поняв, что это был не только её выбор, но и мой провал.
Он говорил без оправданий. Констатируя факты своей вины. И в этом было больше искренности, чем в любых клятвах Рудневых.
— Почему вы не настаивали?
— Потому что был трусом, — отрезал он. — Боялся скандала, огласки, давления на бизнес. Боялся, что она права, и я действительно не способен быть отцом. Легче было заплатить (через того же знакомого я всё же передавал деньги, которые она, как я потом узнал, отдавала на благотворительность) и сделать вид, что проблемы не существует. Пока она была жива… а потом было уже поздно. Искать тебя, вытаскивать в свой мир, который и без того полон хищников… Мне казалось, что так будет лучше. Для тебя.
Он посмотрел на меня снова.
— Я ошибался. Снова. Как видишь, мой мир всё равно нашёл тебя. Самый неприятный его край. Я сожалею об этом.
В его словах не было жалости к себе. Была ответственность. И огромная, накопленная за годы тяжесть.
— А теперь что? — тихо спросила я. — Зачем вы приехали? Чтобы предложить деньги? Чтобы «закрыть вопрос», как это уже пытались сделать другие?
Он нахмурился.
— Какие «другие»?
Я вкратце описала встречу с Виктором Рудневым, не вдаваясь в детали оскорблений, но упомянув его предложение «финансовой компенсации» за молчание.
Лицо Доронина стало каменным. В глазах вспыхнули холодные, жёсткие искры.
— Ясно. — Это слово прозвучало как приговор. Он на секунду закрыл глаза, затем открыл их. — Нет, Алиса. Я приехал не для этого. Я приехал, чтобы спросить. Не чтобы предложить. Чтобы спросить, что ты хочешь. Ты вправе выгнать меня отсюда и никогда больше не вспоминать. Ты вправе потребовать что угодно — от публичного признания до доли в бизнесе. Или ты можешь просто позволить мне… время от времени знать, что с тобой всё в порядке. Что ты… жива, здорова. У меня нет права просить большего. Но я прошу возможности… начать. С чистого листа. Если ты захочешь.
Он не тянулся ко мне, не пытался обнять. Он сидел напротив, предлагая не отцовскую любовь, которую было уже не построить, а возможность диалога. Сухого, честного, без обязательств.
Я смотрела на него. На этого могущественного, одинокого человека, который приехал ночью в захолустное кафе, чтобы сказать: «Я сожалею». Не «извини». «Сожалею». Между этими словами — пропасть.
— Я не знаю, чего хочу, — честно призналась я. Всё, чего я хотела последние дни, — чтобы меня оставили в покое. Но он был другим. Он был причиной, а не следствием. — Сейчас я хочу только одного. Чтобы вы… чтобы ты уладил ситуацию с этими людьми. С Рудневыми. Чтобы они перестали меня беспокоить. Навсегда. Без угроз, без сделок. Просто… исчезли из моей жизни.
Он кивнул, как будто ожидал именно этого.
— Это будет сделано. К утру. Гарантирую. Ещё что-то?
— Нет. Больше ничего.
Мы сидели в молчании. Звучала тихая музыка из колонок, за стойкой звенела посуда.
— Фотография, — вдруг сказал он. — У тебя есть. Той, где мы с Лизой. Можно… мне взглянуть?
Я осторожно достала из внутреннего кармана сумки тот самый конверт, вынула фотографию и положила её на стол. Он взял её не сразу, сначала просто смотрел, как бы боясь прикоснуться. Потом взял в руки, держа за самые края. Его лицо, всегда находившееся под контролем, на миг дрогнуло. В уголках глаз обозначились морщинки боли. Он смотрел на смеющуюся девушку на снимке, и в его взгляде было столько потерь, столько упущенного времени, что у меня сжалось сердце.
— Спасибо, — тихо сказал он, возвращая фотографию. — Она… она всегда была такой. Солнечной.
Он поднялся.
— Я не буду тебя больше беспокоить. Если… если захочешь поговорить — Лидия даст тебе прямой номер. Не мой официальный. Тот, на котором отвечаю я. В любое время. И… спасибо, что выслушала.
Он кивнул и пошёл к выходу. Его фигура скрылась за дверью. Через мгновение чёрный автомобиль плавно тронулся с места и растворился в ночи.
Я осталась сидеть, держа в руках ту самую фотографию. Ничего грандиозного не произошло. Не было слёзных объятий, не было обещаний блестящего будущего. Была лишь тяжёлая, неловкая встреча двух взрослых людей, связанных кровью и разъединённых временем и ошибками.
Но в груди, где раньше была дыра от незнания, теперь появилось что-то иное. Не заполнение, а… определение. Я теперь знала. Знала историю. Знала лицо. Знала, что он сожалеет. И знала, что у меня есть выбор.
Я допила остывший кофе, положила деньги на стол и вышла. Холодный воздух уже не казался таким враждебным. Я посмотрела на тёмные окна бабушкиной квартиры на третьем этаже. Там горел свет.
И я поняла, что первое, что я должна сделать с этим новым знанием, — это подняться наверх и рассказать правду той, кто любил меня всю мою жизнь. Бабушке. Потому что она заслужила её больше всех. А потом… потом посмотреть, как начинается новый день. День, в котором я больше не бесприданница. Я — Алиса. И этого было достаточно, чтобы начать всё сначала.
Свет в бабушкиной квартире казался теперь не просто уютным, а спасительным. Я медленно поднималась по лестнице, чувствуя, как с каждым шагом напряжение встречи сменяется новой, более глубокой тревогой — как сказать правду тому, кто оберегал меня от неё всю жизнь.
Я открыла дверь своим ключом. Бабушка сидела в кухне, вязала, но её руки были неподвижны. Она смотрела на меня, и в её взгляде была не просто тревога — было знание.
— Всё… уладилось? — тихо спросила она.
— Не совсем, бабуля. Но кое-что прояснилось. Навсегда. — Я села напротив, положила сумку на стол. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Всю правду. И про ужин, и про то, что было после.
И я начала говорить. Медленно, сбивчиво, называя вещи своими именами. Про унижение, про слово «бесприданница», про молчание Артёма, про поиски, про найденный конверт, про имя Доронина, про шок от осознания. Бабушка слушала, не перебивая, её лицо становилось всё более печальным и уставшим. Когда я дошла до сегодняшнего вечера, до встречи в кафе, её глаза наполнились слезами.
— Он приехал? Сам? Сюда, в наш район? — она покачала головой. — Невероятно.
— Он знал о нас, бабушка. Вернее, узнал, когда мне был год. Мама его не приняла. Он… он говорит, что сожалеет.
— Сожалеет, — она повторила это слово без выражения. Потом вздохнула, и казалось, что из неё выходит воздух, копившийся десятилетиями. — Лиза… моя девочка. Она была так горда. И так одинока после этого. Она думала, что защищает тебя. От мира, который он олицетворял. От боли быть брошенной. А вышло… что защищала от правды. И тебе от этого не легче.
Она вытерла глаза уголком платка.
— А что теперь? Он хочет тебя забрать? В свою жизнь богатую?
— Нет. Он предложил… возможность поговорить. Если я захочу. И помог бы уладить дело с теми людьми. Больше ничего.
— И что ты хочешь, Аллочка? — её взгляд был полон любви и боли.
Я взяла её морщинистые руки в свои.
— Я хочу остаться здесь. С тобой. В моей жизни. А он… Я не знаю. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. Сейчас мне нужно просто прийти в себя. И понять, кто я сама по себе. Без его фамилии, без денег Рудневых. Без Артёма.
Бабушка кивнула, обняла меня.
— Ты всегда была сильной. Сильнее, чем мы с Лизой думали. Я горжусь тобой, родная. И что бы ты ни решила… я с тобой.
Эта ночь, проведённая на бабушкином диване под старым стёганым одеялом, стала переломной. Это было не бегство, а возвращение домой. К истокам. К той самой простой, честной любви, которая и есть настоящее приданое.
Утром я проснулась от тихого голоса бабушки в коридоре. Она говорила по телефону, и её тон был необычайно суровым.
— Нет, Артём, нет. Она не может подойти. Она спит. И разговаривать с тобой сейчас не будет. Ты всё уже сказал своим молчанием тогда, за ужином. … Что? Нет, никаких встреч. Она передала тебе всё, что считала нужным. Живите своей жизнью. И оставьте мою внучку в покое. Навсегда.
Она положила трубку и, увидев, что я бодрствую, вздохнула.
— Звонил. Голос был… сломанный. Просил прощения, умолял о встрече. Говорил, что его родители в ужасе, что они готовы на всё. Что он всё понял. — Она посмотрела на меня. — Я, наверное, была слишком резка. Но… мне тебя жалко было. И его тоже, в какой-то мере.
Я подошла к окну. На улице был обычный хмурый день. Мир не перевернулся. Он просто продолжил своё движение, и мне нужно было решить, как двигаться в нём дальше.
— Ты была права, бабушка. Встреча ничего не изменит. Слишком много сломано.
Я провела у неё ещё день. Говорили о маме, перебирали старые альбомы, пили чай. Это был траур по старой жизни и тихое, осторожное празднование обретения правды. Вечером я поехала к себе.
У подъезда не было чёрных внедорожников. На телефоне — ни звонков, ни сообщений от Рудневых. Обещание, данное в кафе, было выполнено. Они исчезли. Как дым. Я чувствовала не триумф, а лёгкость. Как после удаления больного зуба.
Но одна нерешённая нить оставалась. Артём. Он написал длинное, сбивчивое письмо на электронную почту. Он писал о любви, о глупости, о давлении родителей, о том, что готов порвать с ними ради меня. Писал, что теперь всё иначе, что он всё понял. В каждом слове сквозила паника человека, который понимает, что упустил не просто девушку, а что-то неизмеримо большее, и теперь цепляется за последний шанс.
Я ответила не сразу. Думала два дня. Потом написала коротко:
«Артём, мы не будем встречаться. Не из-за твоих родителей и не из-за моего отца. Из-за нас. Ты не смог защитить меня, когда я была для всех просто Алисой. Теперь, когда за моим именем стоит тень другого имени, твоя готовность на всё потеряла всякую ценность. Я не хочу сомневаться. Я не хочу быть твоим вызовом родителям или твоим билетом в другой мир. Я хочу быть любимой просто так. А ты хотел тихой жизни в мире своих родителей. И ты её получишь. Желаю тебе спокойствия. Прощай».
Больше он не писал. И я не ожидала. Эта история была закрыта.
Через неделю позвонила Лидия, помощница. Её голос был, как всегда, деловитым.
— Алиса, добрый день. Андрей Валерьевич просил передать, что вопрос, который вы поднимали, решён полностью и окончательно. Также он хотел бы, если вы не против, передать вам контакты своего адвоката по имущественным вопросам. На случай, если у вас когда-либо возникнут сложности юридического характера. Это не обязательство, а просто возможность.
— Передайте ему спасибо, — сказала я. — И… передайте, что я пока не готова к встречам. Но, возможно, когда-нибудь… мы могли бы просто выпить кофе. Без сложных разговоров.
— Я обязательно передам, — в её голосе послышалась лёгкая, едва уловимая теплота. — Он будет ждать. В своё время.
Я положила трубку. Так, шаг за шагом, выстраивались новые границы моего мира.
Прошёл месяц. Я вернулась к работе, погрузилась в проект реконструкции старой усадьбы под культурный центр. Это была сложная, интересная работа, которая требовала всей моей энергии. Я была благодарна этому проекту — он не давал мне зацикливаться на прошлом.
Как-то вечером, когда я засиделась за чертежами, раздался звонок с неизвестного номера. Я подняла трубку.
— Алло?
— Алиса, это Андрей. — Голос был узнаваемым, но теперь в нём было меньше официальности, больше простой человеческой усталости. — Я не нарушаю наши договорённости?
— Нет, — ответила я, и поняла, что это правда. — Не нарушаете.
— Хорошо. Я… просто хотел спросить. Как ты? Как дела с работой? Лидия говорила, ты занимаешься интересным проектом.
Мы проговорили минут десять. О работе. О том, что в городе, наконец, выглянуло солнце. Ни о чём важном. И в то же время — обо всём. Это был не отец и дочь. Это были два взрослых человека, которые учатся выстраивать мост над пропастью лет и молчания. Было неловко, но уже не страшно.
Когда я собиралась повесить трубку, он вдруг сказал:
— Алиса, я на днях был на кладбище. Навещал свою мать. Рядом… я нашёл участок. Там лежит Лиза. И мои родители. Я… положил цветы. И подумал, что, возможно, тебе тоже захочется когда-нибудь съездить. Вместе. Не как обязательство. Как… возможность.
Меня перехватило дыхание. Я долго молчала.
— Да, — наконец выдохнула я. — Когда-нибудь. Мне кажется, это было бы правильно.
— Хорошо. Когда будешь готова — скажи. Спокойной ночи, Алиса.
— Спокойной ночи… Андрей.
Мы положили трубки. Я подошла к окну. Ночь была звёздной. Внизу текли огни машин, жила обычная жизнь. Моя жизнь. Она больше не была историей про недостаток чего-то. Она стала историей про обретение.
Ещё через месяц я поехала на кладбище одна. Нашла участок. Скромный, ухоженный. На граните — имя матери и даты. Рядом лежали свежие цветы. Не роскошные букеты, а простые хризантемы. Я поняла, что он был здесь недавно.
Я положила свои белые розы и долго стояла в тишине. Говорить вслух было не нужно. Всё, что я хотела сказать маме, — что я нашла ответы, что я сильная, что я её люблю и что, кажется, начинаю понимать, — всё это было у меня в сердце.
Возвращаясь, я получила смс от Кости: «Привет! Как дела? Ты ещё жива там в своих чертежах? Давай на кофе, как в старые времена. Без конвертов и расследований. Обещаю».
Я улыбнулась и написала: «Давай. Завтра. В шесть. В нашем старом кафе».
Финал. Но не конец. Концом была бы свадьба с Артёмом или громкое воссоединение с отцом-олигархом. Но жизнь, как я поняла, редко устраивает такие чистые финалы.
Мой финал был другим. Это было начало долгой, честной, порой сложной работы над самой собой. Начало новых, осторожных отношений с человеком, который был мне отцом, но которым ещё предстояло стать. Начало карьеры, в которой я хотела добиться всего сама, но теперь с внутренней уверенностью, которая не зависит от чужого мнения.
Я больше не была бесприданницей. Я была Алисой. Дочерью Лиды, внучкой Людмилы, архитектором. А ещё — человеком, который прошёл через унижение и не сломался, нашёл правду и не испугался её, увидел соблазн мести и отказался от него.
Моё приданое состояло не из денег или связей. Оно состояло из этой истории. Из прожитой боли, принятых решений, сохранённого достоинства. И это было самое ценное, что я могла взять с собой в будущее. Будущее, которое наконец-то принадлежало только мне.