Я стояла перед знакомой коричневой дверью с пакетами из «Пятёрочки» и не могла повернуть ключ. Он просто не входил в скважину.
Сначала подумала — перепутала ключи. Полезла в сумку, достала связку, попробовала второй. Третий. Руки начали дрожать не от холода, хотя октябрь в тот год выдался ледяной, а от нехорошего предчувствия, которое поселилось в груди ещё две недели назад.
Пакет с молоком и детским пюре медленно сползал по стене на грязный коврик. А я всё крутила ключ, как дурочка, и отказывалась верить.
Но давайте по порядку.
---
Меня зовут Лена, мне тридцать два. С Андреем мы поженились четыре года назад, и первые два года снимали однушку на окраине — маленькую, с видом на промзону и тараканами, которых не брал никакой «Дихлофос». Когда родилась Варюша, стало совсем тесно. Коляска в коридоре, сушилка с пелёнками над головой, кроватка, которая помещалась только впритык к нашей кровати.
Мы копили на ипотеку, но получалось медленно. Андрей работал сварщиком на заводе, я сидела в декрете. Каждая тысяча рублей была на счету.
И тут, как луч света, появилась Галина Петровна — моя свекровь.
---
Она приехала к нам в гости в феврале. Увидела нашу конуру, повздыхала, посмотрела на Варю в стареньком комбинезоне и прослезилась. Я тогда ещё подумала — надо же, какая чуткая женщина. Переживает за внучку.
— Деточки, — сказала она, размешивая сахар в чашке. Ложечка звякала о фаянс с обколотым краем. — Ну что вы тут мучаетесь? У меня же двушка стоит полупустая. Я всё равно на даче живу с апреля по ноябрь, а зимой можно и к подруге. Переезжайте ко мне.
Андрей переглянулся со мной. В глазах — надежда. Я тоже обрадовалась, но в животе что-то сжалось. Маленький червячок, которого я тогда проигнорировала.
— Только там ремонт нужен, — вздохнула Галина Петровна. — Квартира «убитая», сами знаете. Проводка старая, краны текут. Если сделаете ремонт — живите хоть пять лет бесплатно, копите на своё жильё. Мне-то много не надо, лишь бы внучка в нормальных условиях росла.
Она так сказала — «внучка в нормальных условиях». И у меня сердце дрогнуло.
---
Квартиру свекрови я знала. Двушка на третьем этаже хрущёвки. Обои в коридоре отслоились до голого бетона. Линолеум на кухне вздулся пузырями. В ванной кафель местами отвалился, а из крана текла ржавая вода. Розетки искрили. Батарея в спальне была холодная.
«Убитая» — это было мягко сказано. Но мы с Андреем прикинули: аренда нашей однушки — двадцать тысяч в месяц. За пять лет бесплатной жизни мы экономим больше миллиона. Даже если вложим в ремонт тысяч пятьсот — всё равно в плюсе.
— Мам, а давай хотя бы расписку напишем, — осторожно предложил Андрей. — Ну, что мы пять лет живём, ремонт за наш счёт…
Галина Петровна поджала губы. Вот этот момент. Вот его я должна была запомнить.
— Андрюша, — сказала она тихо. — Ты что, матери не веришь? Я же не чужая. Для кого я эту квартиру берегу? Для вас же. Может, потом вообще на вас перепишу. Что за расписки между родными?
Андрей смутился. Я хотела настоять, но промолчала. Не хотела начинать отношения со свекровью с конфликта.
Как же я была глупа.
---
В марте мы начали ремонт. Андрей взял отпуск на две недели и каждый день после основной работы ехал в квартиру свекрови. Сдирал старые обои, ломал кривые антресоли, выносил строительный мусор мешками.
Я приезжала с Варюшей на руках, помогала чем могла — мыла, скребла, ездила по магазинам за материалами. Мы часами сидели в «Леруа Мерлен», сравнивая цены на ламинат, выбирая между «подешевле» и «получше». Взяли получше. Для себя же делаем, на пять лет минимум.
Электрик обошёлся в сорок пять тысяч. Полная замена проводки — старый алюминий давно надо было менять, чудо, что не было пожара. Сантехник — тридцать. Новые трубы, смесители, унитаз. Плитку в ванную и на кухонный фартук клали сами — Андрей смотрел ютуб-ролики ночами и учился.
Руки у него были ободранные, в порезах от плиткореза. Колени стёрты — ламинат укладывал на четвереньках, комнату за комнатой.
Я помню, как он сидел на полу в два часа ночи, в пыльной футболке, с бутербродом с колбасой и остывшим чаем, и говорил:
— Лен, ещё немного. Зато Варька будет в нормальной комнате расти. С розовыми стенами, как ты хотела.
Я села рядом, уткнулась ему в плечо. Он пах потом и строительной пылью. И я его в тот момент любила так сильно, что горло сжимало.
---
Ремонт мы закончили к концу июля. Пять месяцев. Четыреста восемьдесят тысяч рублей. Это были все наши накопления, отложенные на ипотеку, плюс я заняла пятьдесят тысяч у мамы.
Но квартира получилась — загляденье. Светлый ламинат, ровные стены, белые двери. Кухня с новой столешницей и фартуком из плитки «кабанчик». Ванная в голубых тонах — аккуратная, чистенькая, с зеркалом-шкафчиком и новой стиральной машиной.
Мы перевезли вещи. Поставили диван, кроватку Вари, повесили шторы. Первую ночь в «новой» квартире я легла и заплакала от счастья. Своя комната. Окно во двор с берёзами. Тишина.
Галина Петровна приехала посмотреть, походила по комнатам, потрогала стены, открыла-закрыла все шкафчики на кухне. Лицо у неё было странное. Не радостное, нет. Оценивающее. Как у риелтора на просмотре.
— Хорошо сделали, — сказала она коротко. — Молодцы.
И уехала на дачу.
---
Первый звоночек прозвенел через три недели.
Свекровь позвонила Андрею и сказала, что соседка Тамара жалуется — мол, ребёнок плачет по ночам и мешает спать.
Варюшке было полтора года. Да, она иногда просыпалась ночью. Как все дети.
Андрей извинился. Мы стали ходить по квартире на цыпочках, телевизор убавляли до минимума. Я купила Варе ночник, чтобы она меньше пугалась в темноте.
Через неделю — новый звонок. Галина Петровна вдруг заявила, что мы слишком много стираем и «сажаем» ей электричество. При том что счётчик был оформлен на неё, а мы исправно переводили ей деньги за коммуналку, копейка в копейку.
Потом — претензия к коту. У нас был кот Семён, рыжий, ленивый как тюлень. Свекровь вдруг «вспомнила», что у неё аллергия на кошачью шерсть.
— Мам, ты же знала про кота, когда мы переезжали, — сказал Андрей.
— Знала, но не думала, что он будет весь диван обсиживать.
Придирки сыпались одна за другой. Не так посмотрела, громко ходите, зачем повесили эту картину, почему на балконе сохнет бельё — «соседи что подумают». Каждый приезд свекрови с дачи превращался в ревизию. Она проверяла каждый угол, водила пальцем по подоконнику, проверяя пыль.
Я терпела. Андрей хмурился, но тоже молчал. Мы говорили себе: она пожилой человек, ей сложно, что кто-то живёт в её квартире. Привыкнет.
Она не привыкала. Она готовилась.
---
В конце сентября я случайно услышала, как Галина Петровна разговаривала по телефону с подругой. Она сидела на кухне, думала, что я укладываю Варю. А я стояла в коридоре с бутылочкой тёплого молока и слышала каждое слово.
— Нинк, ты бы видела, какой ремонт отгрохали. Конфетка, а не квартира. Я узнавала — за такую сейчас тридцать тысяч в месяц просят. Тридцать! Это ж какая прибавка к пенсии…
Тишина. Подруга что-то отвечала.
— Да придумаю что-нибудь. Скажу — обстоятельства изменились. Куда они денутся? Молодые, здоровые, заработают ещё. А мне семьдесят скоро, мне кто поможет?
У меня потемнело в глазах. Бутылочка чуть не выпала из рук. Молоко плеснуло на пол — тёплое, белое, на новый ламинат, который Андрей укладывал на ободранных коленях.
Я тихо отступила в комнату. Всю ночь не спала. Лежала и смотрела в потолок, который мы так ровно зашпаклевали.
Андрею я сказала утром. Он не поверил.
— Лен, ты могла неправильно понять. Мама не такая.
— Андрей. Я слышала.
Он помрачнел, но спорить не стал. Мы решили подождать. Может, просто разговоры.
---
Ждать пришлось две недели.
Двенадцатого октября я вернулась из поликлиники с Варюшей. Поднялась на третий этаж, достала ключи — и не смогла открыть дверь.
Замок был другой. Новенький, блестящий. На двери, которую мы сами ставили. Которую Андрей подгонял по размеру полдня.
Я позвонила свекрови. Гудок, второй, третий.
— Алло, — голос спокойный, почти равнодушный.
— Галина Петровна, я не могу попасть в квартиру. Замок другой.
Пауза. Короткая, заготовленная.
— Леночка, я тут подумала… Обстоятельства изменились. Мне эту квартиру Нина Сергеевна посоветовала сдавать. Тридцать тысяч в месяц — это ж хорошая прибавка. А вы молодые, заработаете. Снимете что-нибудь.
Я стояла в подъезде, прижимая к себе Варю в розовом комбинезоне. Варя ковыряла пуговицу на моей куртке и тихонько гудела себе под нос.
— Там наши вещи, — сказал я хрипло.
— Заберёте в субботу, я буду дома. А мебель крупную оставьте, мне пригодится.
Она сказала «мебель оставьте». Диван, который мы три месяца выбирали. Кроватку Вари. Стиральную машину.
Я молча нажала отбой. Набрала Андрея.
Он примчался через час. Лицо серое, желваки ходят. Позвонил матери сам. Разговор длился четыре минуты. Я стояла рядом и слышала, как Галина Петровна на том конце спокойно повторяла: «Квартира моя, имею право. Скажите спасибо, что полгода бесплатно прожили».
Полгода. Из обещанных пяти лет.
Андрей убрал телефон, посмотрел на меня и сказал тихо:
— Забираем всё.
---
В субботу мы приехали вчетвером. Андрей, я и двое его друзей — Паша и Дима. Оба крепкие, молчаливые, с инструментами.
Галина Петровна открыла дверь и сразу напряглась, увидев ребят в рабочих комбинезонах.
— Вы чего это?..
— Мам, мы заберём свои вещи, — сказал Андрей. — Все свои вещи.
— Ну забирайте шмотки, я ж не против…
— Не шмотки. Всё.
Андрей прошёл в коридор и начал снимать плинтус. Паша взялся за ламинат в спальне. Дима пошёл в ванную — откручивать смесители.
Галина Петровна сначала не поняла. Потом побледнела.
— Вы что делаете?! Это же ремонт! Это в квартире!
— Это наш ремонт, — сказал Андрей, не оборачиваясь. Он методично поддевал доски ламината монтировкой. Замковое соединение щёлкало, доска за доской ложились в аккуратную стопку. — Наши материалы. Наши деньги. Наша работа. Мы забираем.
— Я полицию вызову!
— Вызывай. У меня все чеки. Каждый. На каждую доску, на каждую розетку, на каждый метр провода. Лена, покажи.
Я молча достала из сумки папку. Толстую, жёлтую, с резинкой. Я собирала все чеки с марта. Каждый поход в «Леруа», каждый заказ на Ozon, каждую оплату электрику и сантехнику. Всё по датам, всё подшито.
Не знаю, зачем я это делала тогда. Наверное, тот самый червячок в животе, который появился ещё в феврале, заставлял меня аккуратно складывать бумажки. Спасибо ему.
Галина Петровна схватила трубку, набрала полицию. Приехал участковый — усталый мужик лет пятидесяти. Посмотрел чеки, посмотрел на свидетельство о собственности.
— Гражданка, они забирают своё имущество. Движимое имущество. Материалы, приобретённые за их счёт. Это их право.
— Но они же приклеены! Прибиты! Это уже часть квартиры!
Участковый пожал плечами.
— Разбирайтесь в суде. Но пока они демонтируют — я не вижу нарушения.
Он уехал.
А мы продолжили.
---
Работали весь день. Молча, методично. Андрей снимал ламинат. Паша — двери. Белые, красивые, с хромированными ручками. Шесть дверей — четыре межкомнатных и две в шкафы-купе. Каждую аккуратно заворачивали в плёнку и выносили.
Дима демонтировал сантехнику. Унитаз. Раковину. Смесители. Душевую стойку. Полотенцесушитель.
Я снимала розетки и выключатели. Все тридцать две штуки — белые, фирмы Legrand, по четыреста рублей каждая. Складывала в коробку.
Обои мы оставили — их уже не снимешь аккуратно. Плитку тоже — она на клею, только ломать. Но всё остальное — наше.
Люстры. Карнизы. Кухонная столешница. Мойка. Даже порожки между комнатами.
Галина Петровна сидела на табуретке в коридоре и сначала кричала, потом плакала, потом звонила кому-то и жаловалась. Потом снова кричала.
— Андрей! Я же мать тебе! Как ты можешь?!
Андрей остановился. Посмотрел на неё долго. Я видела, как у него дрожит нижняя губа. Ему было больно, я знала. Это была его мать. Но он вспомнил свои ободранные колени, мои пятьдесят тысяч, занятые у мамы, ночи без сна, Варюшку в подъезде перед закрытой дверью.
— Мам, — сказал он. — Мать бы так не поступила.
И продолжил работать.
---
К вечеру квартира выглядела так, как мы её получили в марте. Голый бетон. Торчащие провода. Дыры в стенах, где были розетки. Ванная без унитаза и раковины — только трубы, перекрытые заглушками.
Мы загрузили всё в «Газель», которую пригнал Паша. Два рейса.
Галина Петровна стояла в дверях и смотрела на пустую квартиру. Лицо у неё было такое, будто она только сейчас поняла, что натворила.
— И кто её теперь снимет? — тихо спросила она. Не у нас. У себя.
Никто ей не ответил.
---
Мы вернулись на съёмную квартиру. Не в ту однушку с тараканами — нашли другую, получше, двушку в новом доме. Дороже, но терпимо. Часть снятых материалов продали — ламинат, двери, сантехнику. Вышло около ста восьмидесяти тысяч. Не четыреста восемьдесят, конечно. Работу-то не вернёшь. Но хоть что-то.
Андрей с матерью не разговаривал три месяца. Потом она позвонила на Новый год, плакала, просила прощения. Квартиру, конечно, никто не снял — кому нужны голые стены с торчащей проводкой? Она просила Андрея помочь хотя бы минимальный ремонт сделать.
Андрей сказал: «Наймёшь рабочих». И положил трубку.
Мы подали документы на ипотеку. Весной переехали в свою, пусть маленькую, но собственную однушку в новостройке. Свою. Где на двери — наш замок. И ключи только у нас.
Варюша бегает по коридору, стучит ладошками по стенам, и мне не нужно ходить на цыпочках. Не нужно бояться, что кто-то позвонит и скажет: «Я передумала».
Знаете, что я поняла? Между родными людьми бумага нужна не потому, что ты не веришь. А потому, что бумага не даёт человеку стать тем, кем он не хотел бы себя увидеть. Расписка — это не недоверие. Это защита. Для обоих.
И если кто-то обижается на предложение оформить договор — бегите. Обижаются только те, кто заранее планирует его нарушить.