Черный мох

— Зайдете, Федор Павлович? Помянем матушку, а?

Суглобов кивнул, посторонился, пропуская Соню в калитку.

— Ты давай иди, а я дров натаскаю.

— Спасибо. Колбасу будете?

— Что есть, то и буду.

— Ладушки.

Пока она жарила колбасу с луком, Суглобов затопил печку.

Соня достала из холодильника бутылку водки, старательно перелила в графинчик, протерла граненые рюмки полотенцем.

— Темнеет-то рано как. Свет включить?

— Да обойдемся пока.

— Ладушки. Вы мужчина — наливайте.

— Ты когда-нибудь водку-то пила?

— Ни разу.

— Ну... - Суглобов поднял рюмку. - Земля пухом Марине Сергеевне.

Соня выпила махом, зажмурилась.

— Еще.

— Куда спешишь?

— Для храбрости.

Суглобов налил в рюмки.

Соня выпила.

— Вот теперь да...

— Осмелела?

Она тряхнула кудряшками.

— Хочу сказать вам три слова, Федор Павлович. Возьмите меня замуж, пожалуйста.

— Четыре.

— Что четыре?

— Четыре слова.

— Пусть четыре. Возьмете?

— Это ты со страху? Одна осталась и испугалась?

— Нет, я и при Марине была одна. Всегда была.

— Почему ты Марину никогда мамой не называла?

— Боялась.

— Она ж мать.

— Боялась.

— И меня боишься?

— Боюсь.

— Как же ты замуж пойдешь, если боишься?

— Вас я по-другому боюсь. Как Бога. У меня перед вами страх Божий.

— Ну ты даешь, Сонечка...

— Вы же тоже один. Уже сколько... семь лет?

— Восьмой.

— А вы любили жену, Федор Павлович?

— Нет. Но никогда ее и пальцем.

— Я всего боюсь, Федор Павлович, у меня это, наверное, врожденное. Вот в какой магазин сначала идти — в продуктовый или в промтовары? Боюсь, не решаюсь. Вот великий немецкий поэт Гете сказал: «Свободен первый шаг, но мы рабы второго». Понимаете? Это про меня. Боюсь, что второй шаг станет роковым...

— Роковым?

— Ну страшным, неправильным. Сядешь не в ту лодку и поплывешь, а назад дороги и нету. Понимаете?

Он кивнул.

— Курите. Я тогда тоже закурю.

— Марина ведь не любила табачного дыма.

Она закурила, выпустила дым.

— Так я впервые в жизни здесь. Теперь можно.

— Освободилась, значит. Откинулась.

— Так зеки говорят.

— Ну... - Он выпил, закурил. - Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец.

— Принести? У меня огурцы хорошие...

— Не, это к слову. Раз мы про женитьбу заговорили... а ты не шутишь, Сонечка?

— Неа.

— Клянись глазом.

— Клянусь. - Она закрыла ладонью глаз. - Клянусь этим глазом.

— Может, свет включим?

— Не надо, так свободнее.

— Мне же семьдесят с гаком, Сонечка.

— А мне завтра сорок, и я ни разу не была с мужчиной. А вы с Верочкой были, когда Света умерла.

— Был. Не сложилось.

— Со мной сложится, Федор Павлович. Я все умею. Варить, жарить, штопать, за поросенком ходить, обои клеить, полы мыть...

— Я сидел в тюрьме, Сонечка. Двенадцать лет.

— За что?

— В сорок втором попал в плен. Летом. Про армию Власова слыхала?

Она кивнула.

— Нам тогда сказали: или в лагерь, или против Сталина воевать. А лагерь — понятно: смерть. Мне было двадцать, и я страшно хотел жить. Да еще ранение в голову — туман перед глазами. Не люблю туман с той поры, плохо мне от тумана. В общем, сел я не в ту лодку и поплыл не туда. В сентябре сорок третьего под Смоленском перебежал к нашим. Хотели расстрелять, но... но не расстреляли, дали двенадцать лет. Я родом из Костромы, но туда боялся возвращаться. Сюда приехал. Встретил Верочку — она беременная была от кого-то. Сошлись.

— Так Николай Федорович вам не родной...

— Остальные-то свои.

— Но вы же... вы искупили, извините... и когда это было, Господи!

— Не знаю я, что это значит, Сонечка. Искупил, не искупил... не знаю... как будто черным мхом меня накрыло — тяжелой такой шубой, и головы не поднять...

— До сих пор?

Он промолчал.

— Почему вы мне это рассказали, Федор Павлович?

— Значит, время пришло.

— А Верочке рассказывали?

— Нет.

— А она что?

— Она и не спрашивала. Мало ли за что мужик в тюрьму угодил... не бьет, не пьет запоем, все обуты-одеты, сыты, здоровы — чего еще желать?

— Она видная была женщина...

— Была.

— Я буду стараться. Сейчас можно грудь увеличить. Дорого, конечно, но я на одну грудь уже отложила...

— Не в груди дело, Сонечка, совсем не в груди...

— Темно совсем...

— Не темнее мха. Какой же это ужас, Сонечка, Боже, какой... сел не в ту лодку — и вот тебе Гете...

В сгущающейся тьме было видно, как Сонечка раздевается. Сняла лифичк — одна из пуговиц была черной — и трусы, села, сложив руки на коленях.

Суглобов обогнул стол, встал перед нею на колени, опустил голову на ее бедра.

— Ужас какой, Сонечка...

Она подняла руку, посмотрела на нее и положила на его голову.

— Я не мылась сегодня, - сказала она. - Не успела. Извини, пожалуйста.

Он дышал ей в бедра, и она не знала, что горячее — его слезы или его дыхание. Наклонилась к нему, прижалась лицом к его седым жестким волосам, совсем не не похожим на мох, и только в эту минуту поняла на самом деле, что сейчас происходит...