Люди часто удивляются, глядя на них. На Лену, с её добротой в глазах, и на Игоря, крупного, уверенного в себе мужчину, который рядом с ней становится мальчишкой, что ходит за сестрой хвостом. И когда выясняется, что родные они только по матери, в глазах удивлённых знакомых мелькает непонимание. «Сводные?» — переспрашивают они, и Лена лишь молча кивает, не желая вдаваться в объяснения.
Для неё это слово пустой звук. Настоящее родство пишется не в свидетельствах о рождении, а в шрамах на сердце. Оно выковывается в тишине детской комнаты, в бесконечных ночах у плиты, когда на улице давно темно, а ты варишь эту чёртову кашу, потому что другого выхода просто нет.
Её самое яркое воспоминание, — это не лицо матери, а запах нового кожзама и мужского одеколона. Ей было четыре с половиной, когда в их с мамой жизнь вошёл Он. Артём Семёнович. Высокий, незнающий куда себя деть в тесной прихожей. Он смотрел на стены, на мамину взволнованную улыбку, смотрел куда угодно, кроме неё, Ленки, замершей в дверях комнаты в поношенных тапочках.
Мама Лены, Наталья, сияла, как новогодняя гирлянда.
— Леночка, познакомься! Это Артём Семёнович. Теперь у нас будет полноценная семья! — голос её звенел от счастья.
Лена робко протянула руку. Большая, грубая ладонь на миг сжала её пальцы, не глядя, и тут же отпустила, будто обжегшись.
— Здравствуй, — пробормотал мужчина куда-то в сторону стены.
И всё. С этого «здравствуй» и началась новая жизнь Лены. Жизнь невидимки в доме отчима.
Он не был монстром или извергом. Он был… ничем. Пустым местом, которое занимало пространство. Он приносил зарплату, ремонтировал текущий кран, смотрел футбол по телевизору с банкой пива. Но для Лены его словно не существовало. Вернее, его присутствие ощущалось кожей — как холодный сквозняк. Он никогда не спрашивал, как дела в школе, не интересовался, что она нарисовала, не смеялся над её детскими шутками. Обед он ел молча, уткнувшись в тарелку. Они общались через мать, как через переводчика. «Спроси у неё, не брала она мой блокнот?» «Скажи ей, чтобы не шумела».
Лена научилась ходить бесшумно, как кот, растворяться в интерьере, задерживать дыхание, когда Он проходил мимо. Детское сердце — точный инструмент, оно не обманывается словами. Оно чувствует фальшь в тоне, безразличие в жесте, отвержение в невысказанном.
Потом родился Игорь. Это было летом. Артём Семёнович, обычно такой сдержанный и неловкий, вернулся из роддома, неся конверт с синим бантом, и лицо его сияло таким восторгом и немыслимой гордостью, что Лена, спрятавшаяся за дверью, отшатнулась. Она увидела то, чего у неё никогда не было и не будет. Отцовскую любовь!
Отчим смотрел на этот красный, сморщенный комочек, и взгляд его был мягким, живым.
Лена поняла сразу, вот так должен смотреть отец. А для нее он отчим!
Наталья разрывалась на части. Она любила дочку, но не хотела раздражать нового мужа, показывая это. Её ласки были украдкой. Она гладила Лену по голове, стремительно заходя на кухню, шептала «ты моя умница» на ночь, притворно громко зевая, чтобы Артём в гостиной не заподозрил нежности. Она пыталась угодить всем и только сильнее загоняла дочь в кокон одиночества. Лена не винила мать. Она видела, как та устаёт, как пытается удержать на плаву их странную семью.
И вот тогда началось. Сначала: «Лен, пригляди за братиком, я в магазин на десять минут». Потом: «Леночка, я с Артёмом Семёновичем к врачу, ты тут посиди, он только что поел, должен уснуть». Потом «посиди» растянулось на целые дни. В семь лет у Лены не было подруг, кукол, игры в классики. У неё были подгузники, бутылочки со смесью, которую нужно было проверить на запястье, и изматывающий плач, который она училась унимать. Она качала Игоря на руках, засыпая на ходу от усталости, пела ему странные песни, сочинённые на ходу, рассказывала сказки, в которых всегда была добрая фея, побеждающая дракона. И он, этот маленький человечек ответил ей взаимностью. Его первое сознательное движение — потянуться к ней. Его первое чёткое слово — не «папа», не «мама», а «Ля-ля». Он ползал за ней по пятам, хватая за штанину, засыпал, уткнувшись мокрым лицом в её шею, смотрел на неё широко раскрытыми, доверчивыми глазами.
Ляля была светом, теплом, пищей и защитой. Всем! И эта любовь стала для Лены тем спасательным кругом, за который она ухватилась посреди океана равнодушия. Она любила братика уже тогда. Любила болезненно-нежно, как могут любить только те, кто сами лишены любви.
Когда Лене было тринадцать с половиной, мамы не стало. Инсульт настиг женщину неожиданно. Еще утром она варила манную кашу Игорю, ворча, что он не хочет есть, а к вечеру её уже не было. Не стало того единственного человека, чьё присутствие хоть как-то согревало этот дом.
Лена, окаменевшая от шока, ждала развязки. Теперь-то отчим точно вышвырнет её. Чужая кровь, чужие проблемы. Она мысленно собирала свой тощий рюкзак, примеряла на себя роль девочки из детского дома. Но неделя прошла, другая, а Артём Семёнович не предпринимал ничего. Он просто ушёл в себя. Вернее, в телевизор. Он включал его приходя с работы и выключал глубокой ночью, сидя в кресле с остекленевшим взглядом. Лена поняла причину его странного бездействия, взглянув на Игорешку. Тот, потеряв мать, вцепился в сестру с силой обречённого. Он не отпускал её ни на шаг, засыпал, только вцепившись пальцами в её рубашку, закатывал истерики, если она надолго выходила из комнаты. Разлучить их значило добить сына. А Артём, при всей своей эмоциональной убогости, сына любил. Так Лена получила отсрочку. И началась её настоящая, взрослая жизнь.
Ей было четырнадцать, когда она стала главой семьи. Не номинально, а по факту. Артём Семёнович превратился в тихого, беспробудного пьяницу. Он ещё ходил на работу, приносил деньги, клал их на тумбу в прихожей, не глядя. И всё. Всё остальное — дом, быт, еда, учёба, здоровье — легло на её хрупкие плечи.
Лена научилась вести бюджет по тетрадке в клетку: жёлтая обложка, потёртая на углах. Столбики: «коммуналка», «еда», «садик Игорю», «лекарства», «прочее». «Прочее» всегда было равно нулю. Она изобретала блюда из ничего: суп из куриной спинки, который варился три часа, чтобы был наваристее; котлеты из манки и картошки; тушёная капуста, которой можно было наесться надолго. Она торговалась на рынке со злыми тётками, научившись отличать свежую рыбу по жабрам и покупать чуть подвявшие, но вполовину дешевле овощи. Она стирала в тазу, потому что стиральная машинка сломалась, и оттирала с Игоревой школьной формы пятна, чтобы над ним не смеялись. Она проверяла его домашку, сидя над тетрадями глубокой ночью, после своей работы (она подрабатывала раздачей листовок у метро), хотя её собственная учёба катилась в тартарары. Ей было не до тригонометрии, когда нужно было решить, как протянуть до следующей зарплаты отчима.
И главное — она стала гениальной, виртуозной лгуньей. Она врала с невозмутимым лицом, оттачивая каждую деталь.
— Вы социальный работник? Да, папа дома, просто он очень устаёт на работе, работает инженером на заводе, знаете, ответственная должность… Да, я, конечно, помогаю по хозяйству, что ж в этом такого.
— Классная руководительница? Всё хорошо, спасибо за беспокойство. Да, папа за нами следит. Нет, в опеку обращаться не нужно, это будет большой стресс для Игоря, он маму потерял…
— Соседка тётя Глаша? Спасибо, мы справимся. Нет-нет, папа не пьёт, просто плохо себя чувствует после потери мамы. Да, я сильная.
Она боялась не за себя. Её бы, возможно, определили в интернат. Но Игоря… Его могли оставить с отцом, и это было равно медленной гибели. Или забрали бы в детдом, разлучив навсегда. Мысль об этом вызывала у неё физическую боль. Брат был её смыслом, её крестом, её единственной и самой важной миссией на этой земле. Они были двумя щепками в бурном море, и только держась друг за друга, могли не утонуть.
Школу она закончила через силу, с грехом пополам. О вузе не было и речи. Нужны были деньги. Она прошла через ужасы колл-центра, где восемь часов в день ей в ухо кричали оскорбления; через работу продавцом в душном павильоне с дешёвым бельём, где хозяин норовил ущипнуть за бок; через работу курьером, где гоняли по всему городу за копейки. Карьера? Самореализация? Мечты? Они остались там, в детстве, где-то между ползающим Игорем и мамиными украдкой объятиями. Её единственной целью было поднять его на ноги, дать ему то, чего не было у неё.
Артём Семёнович тихо и неуклонно деградировал. Его уволили. Пенсия была нищенская. Он теперь почти не вставал с кресла, превратившись в дышащее перегаром и немытой плотью существо. Он умер в больнице, куда его забрала «скорая» с кровотечением, когда Игорю было семнадцать. Диагнозы заняли полстраницы. Алкогольная энцефалопатия, цирроз, истощение. На похоронах, оплаченных из скудных накоплений Лены, было четыре человека: Лена, Игорь, сосед-алкаш, и пожилая женщина из соцслужбы, проявлявшая вежливый, казённый интерес. Лена смотрела на это высохшее, чужое лицо отчима в гробу и чувствовала не ненависть, а каплю горькой жалости. Он тоже был жертвой. Жертвой собственной слабости, обстоятельств.
Игорь к тому времени учился на первом курсе технического вуза. Не на бюджете — баллов не хватило, но Лена, продав мамину золотую цепочку и затянув пояс ещё туже, нашла деньги на первый год обучения. Он схватывал всё на лету, его пророчили в лучшие студенты. И вот, после похорон, разбирая бумаги он наткнулся на реальность. Квитанции об долгах за коммуналку, расписки, выписанные какими-то сомнительными личностям, бумажку о мизерной пенсии по инвалидности. Он увидел старую Ленину тетрадку с бюджетом. Цифры, детские цифры. И он наконец-то, не умом, а нутром, понял, откуда всё бралось. Откуда деньги на его новый рюкзак, на куртку, на платные дополнительные занятия по английскому, которые он так хотел.
Игорь нашёл сестру на кухне. Она стояла у раковины и мыла тарелку, глядя в стену выгоревшими глазами. Плечи её были такие хрупкие, что казалось, они вот-вот сломаются под тяжестью невидимого груза.
— Ленка, — хрипло сказал парень, — Завтра я пойду в деканат, напишу заявление на отчисление. Пойду работать. На стройку, в охранники, куда угодно.
Она даже не повернулась.
— Не будешь ты работать. Будешь учиться.
— Да ты слышишь себя вообще?! Сколько можно?! Ты уже всю себя на это положила! Ты не жила ни одного нормального дня из-за меня! Я больше не могу это видеть, не хочу быть обузой!
Лена медленно обернулась. Лицо её было серым, как пепел.
— Ты не обуза, ты мой брат. И это моя жизнь, не смей мне указывать. Иди, поешь. Суп на плите.
Игорь вдруг упал на колени перед сестрой, уткнулся лицом в её вылинявший халат и зарыдал. По-взрослому, с надрывом, с хрипом. Лена стояла неподвижно, одна рука опустилась на его вздрагивающую голову, на густые волосы.
Трёхкомнатная квартира, в которой они жили, была оформлена на Артёма Семёновича. После его смерти единственным наследником стал Игорь. Как только прошли все формальности, Лена, не говоря ни слова, завела новую тетрадку. Не жёлтую, а синюю. Её целью стало накопить себе на комнату в общежитии.
Она представляла, как Игорь окончит институт, найдёт девушку, приведёт её в эту квартиру… А она, старая дева, будет тут приживалкой, что держат только из жалости. Нет, она не даст себя жалеть. Она уйдёт.
Она экономила фанатично, с остервенением монаха-аскета. Откладывала с каждой получки, даже если это были триста рублей. Ходила на работу пешком, экономя на транспорте, питалась макаронами с маслом и дешёвыми сосисками. Не покупала себе ничего: одежду донашивала мамину, старую, косметикой не пользовалась в принципе. Игорь, который уже подрабатывал сам, получив хорошую ставку в IT-лаборатории при вузе, пытался всучить ей деньги.
— Лен, на, купи себе что-нибудь. Хоть нормальное пальто, зима же.
Она отстраняла его руку с купюрами, и в её глазах вспыхивало что-то жёсткое, почти враждебное.
— Убери. Мне ничего не нужно. Копи на себя.
— Лена, да перестань…
— Я сказала — убери.
Однажды вечером он зашёл в её комнату. На столе, рядом с потёртым зеркальцем, лежала та самая синяя тетрадь, раскрытая. Он машинально глянул на страницу и замер. Столбики цифр. Расчёты ипотечного кредита. Сумма первоначального взноса, которую она уже почти собрала. Ежемесячный платёж, который съедал бы почти всю её зарплату. Срок двадцать пять лет. И мелким почерком в уголке: «Вариант — студия в районе Поляны, 18 кв. м, дом 1978 г. постройки, нужен косметический ремонт, санузел общий на две квартиры? Уточнить».
С окаменевшим лицом Игорь взял тетрадь, начал листать. С каждой страницей его лицо становилось темнее. Вот графа «еда» — 4000 рублей в месяц. «Проезд» — 0 (пешком). «Лекарства» — 500 (обезболивающее для спины). «Одежда/обувь» — 0.
— Что… что это? — напряженно спросил он.
Лена, сидевшая на кровати и штопавшая свои носки, вздрогнула, увидев тетрадь в его руках.
— Отдай. Сейчас же.
— Лена, что это за хрень?! — он не повысил голос, он прошипел. — Ипотека? На студию? Ты в своём уме?!
— Это не твоё дело! — она вскочила, попыталась вырвать тетрадь. — Отдай!
Он отстранил её легко, одной рукой, не выпуская тетради.
— Не моё дело? — он рассмеялся коротким смешком. — Чьё же? Чьё, по-твоему, дело, что ты собираешься всю жизнь работать на ипотеку? Из-за чего? Из-за того, что я, по-твоему, женюсь и вышвырну тебя? Да? Это ты про меня думаешь? Что я такой же мразотный эгоист, как папаша?
— Перестань! — крикнула она, и в её голосе впервые за много лет прозвучали надрыв, истерика. — Просто отдай и уйди!
— Не уйду! — он закричал в ответ. — И тетрадь эту сейчас же порву к чёртовой матери! Какая ипотека?! Какая студия?! Это твой дом! Твой, ты понимаешь?! Ты здесь выросла, ты здесь мать хоронила! Ты здесь этого конченого алкоголика отпаивала, когда его уже рвало желчью! Ты меня здесь на ноги поставила! Думаешь, я забыл, не помню, как ты отдавала мне лучшие кусочки, потому что растущему организму надо? Как ты ночами не спала, когда у меня температура под сорок была, а «скорую» боялась вызывать, потому что тогда бы вскрылось, что никто за нами не присматривает?
Он задыхался, глаза его были дикими, полными слёз и ярости.
— Так какая, на хрен, ипотека? У тебя больше прав на эти стены, чем у меня! Завтра же идём к нотариусу. Оформляем дарственную на тебя, н всю квартиру. Без всяких долей.
— Ни за что! — выкрикнула лена, и слёзы, наконец, хлынули из её выгоревших глаз. — Это твоё будущее! Ты не смеешь этого делать! Я не позволю!
— А я тебя не спрашиваю! — перебил он её, шагнув вплотную. Он был на голову выше, широк в плечах, но в этот момент он снова был тем испуганным мальчишкой, который умоляет не оставлять его одного.
— Ты послушай меня, Ленка, внимательно. Ты моя семья. Больше у меня никого нет. Мама умерла. Ты мое всё. А эта квартира… это просто кирпичи. Её ценность в том, что ты здесь. Что ты можешь выдохнуть и начать жить для себя. Поняла?
Они спорили ещё две недели. Лена плакала, кричала, что он разбазаривает своё наследство, что она никогда не простит себе этого.
Игорь был непреклонен. Он говорил мало, но каждое его слово было как гвоздь, вбитый в стену. В конце концов, он почти насильно, отвёл сестру в нотариальную контору. Она подписывала бумаги, и её пальцы дрожали так, что она едва могла вывести свою фамилию. Слёзы падали на лист, нотариус брезгливо подкладывала салфетку.
С тех пор прошло много лет. Игорь действительно женился. На девушке по имени Света, умной, весёлой и с открытым сердцем, которая с первого взгляда поняла, кто такая Лена для Игоря. У них родились двое детей: сначала девочка, потом мальчик.
Лена нашла своё счастье поздно, уже за тридцать. Его звали Константин, он был вдвое старше её. Вдовец, работавший на руководящей должности. Он влюбился в Лену за немыслимую внутреннюю крепость, и за способность безгранично любить, которая его восхищала.
Они видятся каждую неделю, просто так, без повода. Их семьи одно целое. Дети Лены и Константина растут вместе с детьми Игоря. Они ссорятся и мирятся, как настоящие братья и сёстры. Константин и Света нашли общий язык, их объединяет любовь к этим двум, Лене и Игорю, чья связь кажется им иногда мистической, необъяснимой и прекрасной.
И когда кто-то новый, гость, наблюдая, как Игорь запросто лезет в Ленин холодильник, как она поправляет воротник на его рубашке, как они могут молча сидеть рядом, задаёт неизбежный вопрос: «Вы очень близки. Не двойняшки?», — Лена только мягко улыбается и качает головой. А Игорь бросает через плечо:
— Да какая разница. Она у меня одна.
И этого всегда достаточно.