Мороз трещал, будто кости старого медведя, и каждый выдох Феофана превращался в маленькое белое облачко, которое тут же застывало на воздухе. Январь в тайге был синонимом слова «лютый». Снег лежал метровыми сугробами, скрывая под собой следы, но для Феофана, молодого, но уже опытного охотника на волков, это было лишь очередным вызовом. Его ружье 12-го калибра, верный "друг", прижималось к плечу, а в глазах горел азарт.
Феофан шел по следу. След был крупный, парный – стая. Не просто пара волков, а именно стая, что означало куда большую опасность. Он знал, что волков зимой следует опасаться особенно. Голод заставлял их быть смелее, безрассуднее. Но и добыча тогда ценнее.
Тишина тайги была обманчива. Только скрип снега под валенками да стук сердца в ушах. Феофан чувствовал, как напрягается воздух, как будто сама природа затаила дыхание. И тут он услышал. Сначала тихий, почти неслышный шелест, затем – приглушенный вой, растворяющийся в морозном воздухе. Они рядом.
Он остановился, вслушиваясь. Вой стал ближе, громче, обретая зловещие ноты. Сомнений не было – стая шла на него. Феофан почувствовал, как по спине пробежал холодок, не от мороза, а от первобытного страха. Он поднял ружье, готовый к выстрелу.
Первый волк появился из-за заснеженной ели – огромный, черный, с горящими желтыми глазами. За ним – второй, третий… Они двигались плавно, хищно, не проявляя страха, лишь холодное намерение. Их было много. Шесть, а может, и семь. Сердце Феофана забилось сильнее, но не от ужаса, а от решимости. Он не мог отступить.
Он выстрелил. Грохот выстрела разорвал тишину, эхо разнеслось по лесу. Один волк, тот, что был впереди, дернулся и упал. Но это лишь разозлило остальных. Они не дрогнули, а наоборот, еще быстрее бросились на охотника.
Феофан зарядил ружье снова. Он знал, что времени на перезарядку у него мало. Он выстрелил еще раз, целясь в голову вожаку – крупному седому зверю. Волк отшатнулся, но не упал. А стая, будто почувствовав чужую слабость, перешла в наступление.
Феофан почувствовал, как снег вокруг него забурлил. Волки, забыв всякую осторожность, окружили его. Он отступал, пятясь назад, держа ружье перед собой, как щит. Еще один выстрел – и еще одна жертва. Но это было лишь временной отсрочкой. Они были слишком быстры, слишком многочисленны.
Он ощутил боль. Острые зубы впились в его руку, tearing fabric and flesh. Визг боли вырвался из его груди. Ружье выпало из ослабевших пальцев. Феофан упал в снег, чувствуя, как его загрызают. Он видел перед собой искаженные голодные морды, слышал хруст костей. Казалось, это конец. Его, Феофана, молодого охотника, стала добычей тех, на кого он так долго охотился.
Но тут, сквозь шум битвы, сквозь вой голодных зверей, он услышал другое. Скрип… скрип чего-то тяжелого. И запах дыма. Вдруг, откуда ни возьмись, в поле его зрения мелькнула бревенчатая стена. Таёжная изба.
Последним усилием воли, забыв про боль, он оттолкнул от себя одного из нападающих и, переваливаясь, как раненый зверь, ринулся к спасительному строению. Он почти упал, когда двери избы распахнулись, и на пороге появился старый, бородатый лесник, хозяин избы.
Увидев окровавленного Феофана и стаю волков, преследующую его, лесник не растерялся. Он схватил тяжелую кочергу и с криком издал такой оглушительный рев, что волки, удивленные таким внезапным отпором, на мгновение замерли. Этого мгновения хватило. Феофан, собрав последние силы, ввалился в избу, и лесник захлопнул дверь.
За дверью раздавался яростный вой и топот лап, но внутри избы, среди запаха дыма и трав, Феофан чувствовал себя в безопасности. Его 12-калибровка, его верное ружье, оказалась бессильно против свирепости и числа. Только таёжная изба, спасительный островок тепла посреди ледяной пустыни, спасла ему жизнь. Он лежал на полу, тяжело дыша, чувствуя, как боль от ран постепенно отступает, уступая место облегчению. Но образ горящих глаз волков навсегда запечатлелся в его памяти, как напоминание о том, что даже в тайге, где человек – хозяин, всегда найдется сила, способная напомнить ему о его уязвимости.
