Я БУДУ ВЕРИТЬ В НЕГАСИМЫЙ СВЕТ
Девушки только что пришли с улицы. Закутанные в пуховики, замотанные шарфами, в больших меховых шапках, усыпанные не успевшим еще растаять снегом, они больше походили на снеговиков.
– Мне иногда кажется, что ты просто издеваешься! – Ася говорит громче, чем обычно. Голос пока еще не начал звенеть, как бывает перед тем, когда она закричит в ярости. Но скоро это случится. Точно случится, потому что у них с Ритой всегда все происходит одинаково. Сначала Ася, спокойная и умная, пытается понять, а уж потом... – Конечно, издеваешься, иначе как вот это все объяснить?
– Ну объясни как-нибудь, ты же всегда так понятно объясняешь.
Рита снимает с себя слои теплой одежды и кое-как пытается пристроить на вешалку в коридоре. Впрочем, как обычно, промахивается мимо крючка. Предпринимает несколько попыток и, не справившись с задачей, остальную одежду складывает на полу.
– В смысле? То есть это я должна объяснить?!
Зато у Аси все получается отлично. Она снимает с вешалки плечики и по порядку водружает на них сначала кофту, затем шубку. А потом, обвязав вокруг этого сооружения шарф, демонстративно вешает всю конструкцию на крючок.
– Ну не я же, – Рита пожимает плечами. – Я ж всегда не догоняю.
– Я должна объяснить, почему ты опоздала? Я, которая прождала двадцать минут на остановке, потом пошла в магаз за кофе, чтобы не околеть окончательно. И выглядывала в окно – где же моя подруга? О чем она думает? И знаешь, что отвечала мне моя подруга на сообщения?
– Какая подруга?
– Да ты! Ты! Ты та самая подруга, которая в ответ на мои вопли прислала белиберду. Ты хоть помнишь, какую?
– Какую?
Рита явно заинтересовывается, и непонятно, то ли она шутит, то ли действительно не помнит.
– Вот, смотри.
Ася берет телефон и протягивает Рите.
– Читай! Не хочешь? Ну ок. Я прочту. «Пусть опоздала ровно на час я, можно простить». Что вообще это значит?
– Аха-ха! Я вспомнила! Это ж песня! Агузаровой.
Рита начинает напевать старый хит. Ася делает вид, что внимательно слушает.
– Ну спасибо. Аплодисментов не будет. Давай сделаем вещи ясными и прозрачными. Как воздух у моря в Исландии.
– А там самый прозрачный воздух? В Исландии?
– Точно не у нас зимой. Исландия стабильно занимает первое место в экологических рейтингах благодаря морским ветрам и использованию геотермальной энергии.
– Ни фига себе! Всегда удивлялась твоим знаниям. Ты прям какой-то искусственный интеллект. Даешь тебе запрос и получаешь ответ. Слушай, а может, на самом деле!.. А что...
– Давай вернемся к нашей теме.
Рита задумывается.
– Я забыла, о чем мы говорили.
– О Жанне Агузаровой!
Ася машет рукой, ей кажется, что все безнадежно, а скандалить и объяснять – лишнее.
– А! Точно! Знаешь, мне последнее время очень нравится одна ее песня... Такая, на четыре четверти...
– Нет.
– Что «нет»? Ты же еще не узнала, какая песня? А уже «нет»...
– «Нет» в том смысле, что я не хочу знать, что за песня тебе нравится у Жанны Агузаровой, мода на которую прошла сразу после всемирного потопа.
– А когда был всемирный потоп?
– Некоторые ученые считают, что примерно 5600 лет до нашей эры...
– Ух! Это довольно давно.
– Приблизительно 7600 лет назад.
– Ты прям ходячая энциклопедия, – Рита искренне удивляется. – С тобой не соскучишься!
– С тобой тоже. Я стояла на остановке и ждала. Автобус ушел. И я думала – зачем? Зачем мне нужно тебя ждать?
– Мы друзья.
– Рита, на улице минус 30. Ветер. Тебя нет. Хорошо еще, я на остановке и одета тепло. Но! Ты опаздываешь. И в это время не думаешь о том, что мы договорились вместе ехать за сапогами. Что мы подруги и твоя подруга сейчас тебя ждет. А ты пишешь сообщения с цитатами из Аллы Пугачевой.
– Из Жанны Агузаровой. Пугачеву я никогда не любила.
– Мороз тридцать градусов. Автобусы проходят мимо...
– Ну прости. Спасибо, что дождалась.
– И все? – голос Аси наконец зазвенел.
– Я не знаю, что сказать. Я шла и задумалась. А когда поняла, что опаздываю, сразу написала тебе сообщение.
– Ага. С цитатой из Льва Лещенко.
– Нет, из Агузаровой. А кто такой Лев Лещенко?
– Лев Валерианович Лещенко – легендарный советский и российский эстрадный певец, педагог и народный артист РСФСР. Только не спрашивай меня, что такое РСФСР. Пожалуйста.
– Не буду. Мы это в школе проходили. По географии.
– По истории.
– Ну и хорошо, – Рита радуется, что Ася успокоилась. – Ты у меня прям ходячая википедия. А я почему-то подумала, что Лев Лещенко – это такая смесь льва и леща...
– Ага, результат долгой эволюции.
Ася устала спорить и укорять. Это не значит, что она совсем отказалась от попыток исправить нелепую свою подругу, но сейчас она нажимает на кнопку большого электрочайника и насыпает заварку в маленький фарфоровый с ситечком.
– Возможно, и эволюция. Если считать, что все там у этих лещей со львами происходило приблизительно 7600 лет назад, то все возможно....
Ася приносит в комнату заварной чайник и две чашки с блюдцами. Наливает чай.
Они садятся в кресла-мешки в комнате, едва освещенной зеленой настольной лампой. За окном, покрытым узорами инея, тьма.
– Вот объясни, почему ты опоздала?
Ася уже упокоилась. Она сжимает в руке чашку с чаем. И, кажется, наблюдает, как из чашки поднимается пар.
– Из-за Пушкина.
Рита улыбается, словно она вспоминает что-то приятное.
– Что?
– Из-за Александра Сергеевича Пушкина. Я не ты, год рождения и смерти не подскажу...
Ася удивленно смотрит на Риту. Бормочет:
– Годы – это просто. В 1799 родился, а умер в 1837. То есть, получается, жил при трех царях... Погоди…
– Нет-нет, продолжай. Очень интересно. При каких трех царях жил Пушкин, мисс Зубрилка?
– Ты опоздала из-за Пушкина?
– Ну да. Я к тебе спешила. Гляжу – памятник Пушкину. Там, в сквере…
– Я знаю, где памятник. Ты что, памятника не видела?
– Видела, конечно. Летом мы там сидим на скамейке, а тут обратила внимание. Он же весь в снегу. По пояс. Лавку уже не видно.
– Удивительное наблюдение. У нас снегу иной раз до второго этажа. А тебя поразило то, что памятник припорошило.
– Не то чтобы... Я просто подумала… Летом Пушкин не похож на себя самого. Нет, он точно такой, как все памятники. Но он не живой, как обычный памятник, понимаешь?
– Конечно, нет, ну где мне понять, что памятник похож на обычный памятник.
– Обычный. С откинутой рукой. Как всегда. А тут...
– А тут он, конечно, ожил.
– Не знаю. Просто зимой он, кажется...
– Что?
– Мерзнет. Вот представь себе. Ты сидишь в каком-то нелепом сюртуке, руку откинул как положено. А на улице минус тридцать. И лавка металлическая. Можешь себе такое представить?
– Могу. Я тебя сегодня двадцать минут прождала. Как у меня задница металлической не стала, сама не знаю.
– Ну и вот, – Рита словно не замечает Асину иронию, – Пушкин мерзнет в снегу. Как бы живой мерз. Понимаешь? Ну я и дождалась, пока прохожих не будет, и шарф на него повязала. Как бы в шутку, понимаешь?
– Ты повязала Пушкину шарфик?
– Ну да.
– И поэтому опоздала на встречу со мной?
– Да.
– Понятно.
Они молчат. Рита пьет чай. Ася пристально на нее смотрит.
– Почему ты так на меня смотришь?
– Думаю.
– О чем?
– Я думаю, – Ася говорит, будто с трудом выдавливая из себя слова. Но потом решается. – Я думаю, ты гибнешь. Вот честно. В пропасть летишь. Ты не учишься, никуда не стремишься. В десятый класс не пошла. А в какой-то колледж уродский. Ты там хоть учишься? Не отвечай! Ни фига ты не учишься. Ты просто тратишь время. И так и будет дальше. Ты все пропустишь. Везде опоздаешь и в результате...
– Что будет в результате?
– В результате ты будешь работать в продуктовом на кассе. Думала об этом?
– Думала. Не самая плохая работа на крайняк.
– И замуж выйдешь, вон хоть за Пашку. А он начнет бухать. И бить тебя будет. Как все они.
– Ну уж это нет, ты не угадала. Ошиблась.
– В чем же? В том, что ты в колледже своем не учишься?.. Что, не так?
– Так.
– Значит, думаешь, за Пашку условного не выйдешь? У тебя же все они, пашки, всегда одинаковые. С одним интересом. Сама жалуешься, так?
– Так?
– И ждет тебя работа продавщицы.
– Может быть. Но не факт. Не самая плохая работа, между прочим. Чем тебе продавщицы не угодили?
– А тем! – Ася злится, потому что сама не понимает, к чему ведет. – Тем!
– Ну чем? Чем я отличаюсь от всех, таких же, как я?
– Ты мир видишь по-другому. Кто, как ты, может опоздать потому, что Пушкин мерзнет? Кто будет памятнику шарф повязывать? И что через год, другой, третий останется от тебя? Вот мы пошли за сапогами, и ты два часа их искала и не купила ничего. Я ждала-ждала и за двадцать минут купила. А ты... В чем я ошибаюсь?
– В этом ошибаешься. Я купила. Просто долго выбирала. Когда ты пошла себе искать, я и взяла. Вон в рюкзаке.
Рита вытаскивает из рюкзака коробку.
– Гляди!
– Обалдеть! Надо же! Подожди. Ты же их не мерила даже!
– Что я, своего размера не знаю? А еще знаешь, в чем ты ошибаешься? В том, что я буду обязательно продавщицей работать. Может, я о другой профессии мечтаю.
– Ну-ка, ну-ка, расскажи! Я даже немножко ошеломлена. У мисс Всепофиг есть мечта! Поделишься?
– Да легко, мисс Зубрилка. Вот я закончу колледж, а ты школу с золотой медалью. Ты уедаешь в Москву. Поступишь в универ. На журналистику же, верно?
– Верно. Но это моя мечта.
– Твоя. Ты станешь звездой. И будешь, как в песне, освещать путь всем. Я буду говорить, мол, вот Аську, мою подругу, показывают...
– Меня не будут показывать. Я собираюсь в интернет-СМИ.
– Ну даже если мы не будем наблюдать за тобой по телевизору, то будем знать, что где-то в Москве есть такая журналистка, работает в интернет-СМИ. А мы вот так запросто пили с ней чай и обсуждали всякую фигню... Буду говорить: «Вот какая она стала! Прям вся из себя. А помню, ждала меня в мороз на автобусной остановке, пока я Пушкина утепляла!» Буду гордиться. А ты потом приедешь.
– Это хорошо, конечно. А теперь про себя расскажи все же.
– Я не обязательно буду продавщицей. Я иногда думаю, что буду работать смотрителем улиц. Знаешь, ведь...
– Никто лучше тебя не знает, как мерзнут памятники. Это точно.
– Я буду ходить по улицам, я узнаю и запомню их так, как запоминают лицо матери. Каждую черточку. Я вот помню мамино лицо.
– Я тоже помню твою маму.
– Да, конечно. И помню, как оно менялось. Ее лицо. Я еще маленькая была и все подмечала. Мне казалось, что от каждого стакана она чуть-чуть меняется. Но я была маленькая. Что я могла поделать? Думаешь, могла что-нибудь?
– Конечно, нет! Что ты могла? Помочь маме? Как? Ты себе помоги. Всегда есть выбор!
– Вот я и буду следить, чтобы ни одна черточка у лиц не изменилась, понимаешь? И все будут говорить, что вот идет Рита, смотритель улиц. Работает в мэрии. Для меня специально должность придумают такую.
– Ага, и ты уже не выйдешь за какого-нибудь Пашку, а найдешь себе крутого перца, чиновника или бизнесмена. Станешь мажоркой.
– Точно. Буду пить шампанское. Хорошее, а не ту бурду, которой, помнишь, на Новый год угощали.
– Брр. Гадость.
– И ты приедешь, и мы вместе будем мажорки. Знаешь, такие классные люди. Потому что в любом случае неважно, где ты живешь, здесь или в Москве, а лучше быть классными людьми. Давай представим, будто мы такие. Я об этом мечтала. Когда шарфик Пушкину повязывала.
– О том, как мы пьем шампанское?
– Ага. И слушаем музыку.
– Какую?
– Да вот, Агузарову. У нее такая песня есть красивая.
– На четыре четверти?
– Одна звезда на небе голубом, – Рита замолкает и улыбается. Словно прислушивается. – У меня на телефоне есть.
Она берет в руки телефон.
– Мне кажется, я знаю эту песню.
– Конечно, ее все знают. Эта песня про тебя...
И даже если в небе без следа,
Ей суждено пропасть среди комет,
Я буду утверждать, что где-то есть звезда,
Я буду верить в негасимый свет.
– Нет, – Ася тоже улыбается, но отрицательно покачивает головой, – это про тебя. Кто, кроме тебя, повяжет Пушкину шарф...
Они молча чокаются чаем, как шампанским. Прислушиваются, будто где-то глубоко внутри у них звучит музыка.
– Мы мажорки и классные девчонки, – говорит Ася.
– Я все же померяю сапоги. Самое время.
Рита встает, берт коробку и снова усаживается в кресло. В руках у нее зимние сапожки. Она пытается натянуть один из них на ногу.
– Вот, блин, малы.
– Что ты будешь делать теперь? – Ася почему-то очень расстроена.
– Я буду верить в негасимый свет.
Ася ставит чашку с чаем на пол.
– Ты гибнешь, понимаешь? Катишься в пропасть!
– Не факт, – пожимает плечами Рита. – Всегда есть выбор.
И Рита делает музыку громче.
Кому нужна она, ей все равно
Нет никого над ней – она вольна.
И я, конечно, следую давно
За ней одной, пока светла она.
И даже если в небе без следа
Ей суждено пропасть среди комет,
Я стану утверждать, что где-то есть звезда,
Я верить буду в негасимый свет...