Отец всегда говорил мне: «Аришка, запомни — зверь чувствует не твой страх, он чувствует твою неуверенность. Если дала команду, стой на своём, даже если перед тобой волкодав с пастью размером с твою голову. Моргнёшь — проиграла». Я тогда маленькая была, в деревне под Искитимом, и дедов кавказский волкодав Барон казался мне горой. Но я не моргала. Никогда.
Кто бы знал, что через двадцать лет мне придётся применять эти уроки не на дрессировочной площадке, а в собственной трёхкомнатной квартире в центре Новосибирска.
— Арина, ты опять пахнешь псиной! — Тимур даже в комнату не зашёл, брезгливо сморщился у порога. — Я же просил тебя: перед ужином с Виктором Сергеевичем приведи себя в порядок. Элеонора Борисовна уже в пути, она поможет тебе с сервировкой. Пожалуйста, не позорь меня сегодня.
Я молча стягивала плотный дрессировочный рукав. Рука под ним ныла — сегодня мы с Рокки, моим лучшим малинуа, отрабатывали жесткий захват. Рокки умница, он работает чисто, но тридцать килограммов мышц и ярости бесследно для связок не проходят.
— Это не псина, Тимур. Это запах работы. Я только что из питомника, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось в тугой узел.
— Твоя работа — это недоразумение, — он наконец зашёл, поправляя идеально выглаженные манжеты. — Моя семья веками занималась наукой и управлением, а ты... собачий парикмахер с замашками тюремного надзирателя. Мама права, твой деревенский корень так и лезет наружу.
Тимур был красив той холодной, породистой красотой, которая когда-то меня и купила. Сын профессора, восходящая звезда в крупной логистической компании. Его семья приняла меня, «девочку из Искитима», как досадное, но временное недоразумение. Они были уверены, что за три года брака Элеонора Борисовна вытравит из меня «деревню».
Я посмотрела на свои руки. Мозоли от поводка, пара старых шрамов. Я манипулятор. Я умею заставлять собак делать то, что им не хочется, так, чтобы они думали, что это их собственное желание. С Тимуром я долго применяла ту же тактику: сглаживала углы, подстраивалась, «виляла хвостом», чтобы сохранить мир. Я думала, это любовь. На самом деле это была просто плохая дрессировка — я позволила «хозяину» поверить в свою безнаказанность.
Через час приехала Элеонора Борисовна. Она вошла в квартиру как ревизор в столовую: проверила пыль на плинтусах взглядом и тут же направилась на кухню.
— Арина, я надеюсь, ты не собираешься подавать тот ужас, который ты называешь салатом? — она даже не поздоровалась. — Я привезла торт «Захер», настоящий, из проверенной кондитерской. И запомни: когда Виктор Сергеевич будет говорить о контракте, ты просто улыбайся и подливай вино. Твоё мнение о воспитании служебных собак здесь никого не интересует.
Я молчала. Дед учил: если собака рычит, не рычи в ответ. Жди момента, когда она откроется.
Виктор Сергеевич, генеральный директор компании, где Тимур мечтал стать вице-президентом, пришёл вовремя. Грузный, с тяжёлым взглядом человека, который привык, что его боятся. Ужин шёл по сценарию Элеоноры Борисовны: Тимур рассыпался в любезностях, свекровь тонко намекала на благородство их рода, а я работала идеальной мебелью.
— А вы, Арина, — Виктор Сергеевич внезапно обратился ко мне, отставив бокал, — муж говорит, вы собак тренируете? У меня кане-корсо, балбес редкий, мебель грызёт. Что посоветуете?
Я только открыла рот, чтобы ответить, как Тимур перебил меня, принуждённо рассмеявшись:
— Ой, Виктор Сергеевич, Арина у нас больше по дворовым шавкам. Её советы вряд ли подойдут вашему элитному псу. Она же из Искитима, там воспитание простое — либо палка, либо цепь.
В комнате повисла тишина. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Это было не просто обесценивание. Это был плевок. Виктор Сергеевич поднял бровь, явно чувствуя неловкость.
— Ну зачем вы так, Тимур, — медленно произнёс начальник. — Кинология — серьёзная наука.
— Наука для тех, у кого есть интеллект, — подала голос Элеонора Борисовна, подкладывая гостю кусок «Захера». — А для Арины это просто способ сбежать от домашних обязанностей. Знаете, Виктор Сергеевич, трудно привить манеры той, чьи предки дальше конюшни не ходили.
Я медленно положила вилку. Руки не тряслись. Внутри было холодно и ясно, как морозным утром в поле.
— Виктор Сергеевич, — сказала я, глядя прямо в глаза начальнику, — вашему псу не нужен дрессировщик. Ему нужен хозяин, который не боится его силы. А Тимур прав в одном — я действительно знаю толк в цепях. Я слишком долго позволяла надевать их на себя.
Тимур побледнел. Его губа мелко задрожала — верный признак того, что он в ярости, но боится сорваться при госте.
— Арина, закрой рот и иди на кухню, — процедил он сквозь зубы.
— Нет, Тимур. Мы ещё не доели десерт. Твоя мама так старалась с этим тортом.
То, что произошло дальше, случилось быстро. Тимур вскочил, опрокинув стул. Грохот дерева о паркет прозвучал как выстрел. Он схватил меня за локоть — больно, до хруста — и буквально выдернул из-за стола. Виктор Сергеевич замер с поднятым бокалом.
— Простите, Виктор Сергеевич, — задыхаясь от злости, бросил Тимур. — Жена переутомилась. Ей нужно остыть.
Он потащил меня к балконной двери. Я не сопротивлялась — я знала, что сцена уже сыграна. Он рванул дверь, вытолкнул меня на мороз — а в Новосибирске в феврале было минус двадцать четыре — и с силой задвинул шпингалет.
Я была в тонком шелковом платье с открытыми плечами.
Через двойное стекло я видела всё. Виктор Сергеевич медленно встал. На его лице было написано брезгливое недоумение. Элеонора Борисовна сидела неподвижно, сложив руки на коленях — она явно считала наказание справедливым.
Тимур прильнул к стеклу с той стороны. Его лицо было искажено, он выглядел как жалкий, сорвавшийся с поводка пес. Он что-то кричал, я не слышала слов, но по губам прочитала:
— Безродная деревенщина! Знай своё место! Посиди, подумай, кто ты без нас!
Я стояла на ледяном кафеле босыми ногами. Мороз ударил по коже тысячью игл. Внутри квартиры начальник Тимура молча взял свой пиджак и направился к выходу, игнорируя лепетание свекрови. Тимур бросился за ним, забыв про меня.
Я посмотрела на свои пальцы, которые начали белеть. В этот момент я не чувствовала страха. Я чувствовала азарт охотника.
Тимур думал, что запер меня. Он не понимал, что в кинологии есть такой прием — «выдержка». Это когда ты заставляешь зверя ждать, пока он не перегорит в своей ярости.
Я буду ждать. Ровно семь дней.
Тимур впустил меня через десять минут. Не из жалости — просто Виктор Сергеевич ушёл, не попрощавшись, и мужу нужно было на ком-то сорвать злость. Я ввалилась в комнату, не чувствуя ног. Кожа на плечах из красной стала серой, меня колотило так, что зубы выбивали чечётку.
— Ты сама виновата, — бросил он, даже не глядя в мою сторону. Он стоял у стола и со злостью кромсал остатки торта «Захер». — Ты выставила меня идиотом. Из-за твоих идиотских комментариев про цепи мой контракт теперь под вопросом.
Элеонора Борисовна в это время спокойно собирала тарелки. Она прошла мимо меня, обдав запахом дорогих духов и застарелого высокомерия. — Арина, не забудь вымыть фужеры. И не вздумай заболеть, завтра у Тимура важный звонок, тебе нужно будет приготовить завтрак.
Я ничего не ответила. Поднялась в ванную, включила ледяную воду — горячую нельзя, кожа бы просто слезла. Сидела в пустой чугунной чаше и смотрела, как синеют ногти. В голове, вопреки холоду, было жарко. Я знала, что сейчас начнётся стадия «приручения». Мужчины вроде Тимура работают по методичке: сначала удар, потом — сахарная косточка, чтобы жертва не сорвалась с крючка раньше времени.
Так и вышло. Ночью он пришёл в спальню, обнял меня, горячую от начинающейся лихорадки, и прошептал в затылок: — Ариша, ну что ты такая упрямая? Я же люблю тебя. Просто ты иногда бываешь такой невыносимой со своими собаками. Давай забудем, а? Я куплю тебе те часы, которые ты хотела.
Я закрыла глаза. Если бы я была той Ариной, что три года назад приехала из Искитима, я бы расплакалась и поверила. Но я дрессировщица. Я знаю, что такое «ложное подкрепление».
— Хорошо, Тимур, — прошептала я. — Прости меня. Я просто переутомилась.
Следующие три дня я была идеальной. Я играла роль, которую они так хотели видеть. Пекла блины, слушала наставления Элеоноры Борисовны о том, как правильно крахмалить салфетки, и смиренно кивала, когда Тимур рассуждал о моей «бесперспективной» работе.
Они расслабились. Зверь, который видит покорность, теряет бдительность. Это был мой «период тишины».
На четвёртый день я поехала в питомник. Рокки встретил меня у вольера, прижав уши и мелко поскуливая — он чувствовал моё состояние лучше любого человека. Я уткнулась носом в его жесткую шерсть.
— Скоро, маленький, скоро, — прошептала я.
Мне нужно было подготовить базу. В Новосибирской области в феврале найти жильё, куда пустят с тремя рабочими собаками (кроме Рокки у меня были ещё два метиса-отказника, которых я доучивала), — задача почти невозможная. Денег на счету почти не было — Тимур считал, что семейный бюджет должен быть прозрачным, то есть находиться в его мобильном банке.
Но у меня был мой «секретный фонд». Три года я брала частные заказы на коррекцию агрессии. Богатые владельцы элитных псов платили наличными, и эти деньги я не несла домой. Они лежали в сейфе в кинологическом центре. Сорок семь тысяч рублей. Немного, но для начала хватит.
Я позвонила Санычу. Старый кинолог, который держал небольшую передержку в пригороде, долго слушал мой сбивчивый рассказ. — Аришка, — вздохнул он в трубку, — ты же знаешь, у меня места — только холодные вольеры. Зима лютая. Сама-то где спать будешь? — В бытовке, Саныч. Там буржуйка есть. Мне главное — собак забрать. Тимур пригрозил, что если я ещё раз «вякну», он Рокки в приют сдаст или усыпит как агрессивного.
Саныч выругался. — Приезжай. Бытовку протопим. Но учти — там из удобств только ведро и снег за дверью.
На пятый день я начала «зачистку». В кинологии есть понятие «незаметного изъятия». Это когда ты убираешь раздражитель так медленно, что собака не успевает среагировать.
Я собирала вещи по частям. В сумку для тренировок — смену белья и документы. В машину, под предлогом «нужно отвезти снаряжение в ремонт», — теплые вещи, одеяла и запас корма. Тимур даже не смотрел, что я таскаю в багажник своего старенького «Логана». Для него всё, что связано с моей работой, было мусором.
На шестой день Элеонора Борисовна устроила очередной допрос. — Арина, почему в холодильнике нет свежей спаржи? Тимур сказал, что у него завтра важные переговоры, он должен быть в тонусе. — Завтра всё будет, Элеонора Борисовна, — я улыбнулась ей самой своей кроткой улыбкой. — Я как раз планировала большой поход за покупками.
Я смотрела на неё и думала: эта женщина ни дня в своей жизни не работала. Она жила за счёт мужа, теперь — за счёт сына. Она построила свой мир на унижении тех, кто, по её мнению, стоял ниже. И она была абсолютно уверена, что я никуда не денусь. Куда пойдёт «деревенщина» без их прописки и денег?
Вечером Тимур был в прекрасном настроении. Виктор Сергеевич, как ни странно, не разорвал отношения, но поставил условие — Тимур должен пройти дополнительные курсы по управлению персоналом. Начальник тонко намекнул, что «умение договариваться важнее умения запирать двери». Тимур воспринял это как победу.
— Видишь, Ариша, — он пригубил коньяк, развалившись в кресле. — Даже Виктор Сергеевич оценил мою твердость. Женщина должна знать рамки. Ты вот посидела на холоде — и посмотри, какая шелковая стала. Прямо любо-дорого смотреть. Может, тебе и правда пойти в домохозяйки?
Я стояла у окна, за которым выла метель. Руки в кармане халата сжимали телефон. Там было сообщение от Саныча: «Машину к семи утра пригоню. Собак загрузим. Жду».
— Ты прав, Тимур, — тихо сказала я. — Мне действительно пора заканчивать с этой жизнью.
Седьмой день начался в 5:30 утра. Тимур спал крепко — он всегда спал так, когда чувствовал себя победителем. Я оделась в прихожей. Мои зимние штаны, рабочая куртка, тяжелые ботинки.
Я посмотрела на квартиру. Три года жизни. Дорогая мебель, которую выбирала свекровь. Вазы, к которым мне запрещалось прикасаться. Идеальный порядок, который поддерживался моими сорванными нервами.
Я достала из шкатулки в прихожей ключи от его машины. Нет, я не собиралась её угонять. Я просто знала, что в бардачке лежит его второй телефон и запасная карта, на которую он «откладывал от мамы».
Я вышла в подъезд. Холодный воздух лестничной клетки показался мне слаще любого парфюма. У подъезда уже тарахтел старый «Уазик» Саныча.
— Готова? — Саныч вылез из кабины, выпуская пар изо рта. — Готова.
Мы заехали в питомник. Рокки прыгнул в машину первым, за ним — Альма и Граф. Собаки чувствовали нервозность, они переглядывались, но стоило мне скомандовать «Место!», как они затихли.
Я вернулась к дому Тимура в 8:15. Он уже должен был проснуться. Я знала его график поминутно. Сейчас он идёт на кухню, ждёт кофе. Видит записку.
Я набрала его номер. — Алло? Арина, ты где?! Почему нет завтрака?! — его голос в трубке дрожал от возмущения. — И где ключи от моей машины? Я опаздываю на встречу!
Я стояла у ворот питомника, глядя, как собаки носятся по свежему снегу. — Тимур, ключи в почтовом ящике. Завтрака не будет. Я забрала всё своё.
— Что «своё»? — он почти визжал. — У тебя здесь ничего нет! Квартира моя, мебель мамина, даже платье на тебе я купил!
— Я забрала свои руки, Тимур. Свои мозги. И своих собак. А платье... я оставила его на кухонном столе. Вместе с твоим «Захером».
Я сбросила вызов. В этот момент я почувствовала, как земля под ногами стала твердой. Не «ушла из-под ног», как пишут в дешевых романах, а наоборот — я наконец-то почувствовала опору.
Но я знала — это только начало. Саныч предупреждал: бытовка промерзает за час, если не подкидывать дрова. Денег у меня оставалось ровно на две недели корма и бензин. Тимур так просто не отпустит — не из любви, а из чувства собственности.
Я посмотрела на Рокки. Он сидел у моих ног и внимательно смотрел на дорогу. — Ничего, парень. Теперь поработаем по-настоящему.
Через два часа мне позвонила Элеонора Борисовна. Её голос был необычно тихим, и в нём слышалось что-то, чего я никогда не слышала раньше. Угроза.
— Арина, вернись сейчас же. Ты не представляешь, что Тимур может сделать, когда он в таком состоянии. Ты опозорила его перед соседями — он выбежал в подъезд в халате и орал на весь дом. Если ты не вернёшься к вечеру, мы подадим заявление о краже. Ключи, телефон, деньги... ты же знаешь, как это оформляется?
Я сжала телефон так, что побелели костяшки. — Подавайте, Элеонора Борисовна. Только учтите: у меня есть видео той ночи на балконе. Виктор Сергеевич, думаю, очень удивится, увидев полную версию вашего гостеприимства.
Я блефовала. Никакого видео у меня не было. Но я знала психологию этой семьи: они больше всего на свете боялись огласки.
На том конце повисла тишина. Тяжёлая, как невыплаканные слёзы. — Ты... ты дрянь, Арина, — прошипела свекровь. — Деревенская дрянь. Ты пожалеешь об этом.
— Возможно, — ответила я. — Но хотя бы не на вашем балконе.
Я выключила телефон и вытащила сим-карту. Всё. Теперь только я и собаки.
Первая ночь в бытовке у Саныча была самой длинной в моей жизни. Буржуйка краснела боками, пожирая дрова, но в углах всё равно стоял иней. Я спала на узкой полке, обложенная собаками. Рокки грел спину, Альма — ноги. В эту ночь я поняла, что свобода пахнет не духами, а мокрой шерстью и дымом.
Знаете, в кино уход от тирана — это всегда начало яркой жизни. На деле же это дикая усталость и вечный подсчёт мелочи в кошельке.
На следующее утро я не проснулась знаменитой или богатой. Я проснулась от того, что в бытовке стало минус пять, а мне нужно было идти выгуливать подопечных Саныча. Руки, привыкшие к дорогому крему, за один день покрылись цыпками и мелкими трещинами. Каждое движение причиняло боль.
Тимур не угомонился. Мой блеф с видео сработал лишь наполовину — он побоялся идти в полицию, но устроил мне информационную блокаду. Он обзвонил всех крупных владельцев собак в городе.
— Арина? Та, что мужа обокрала и из дома сбежала? — говорила мне в трубку одна из моих постоянных клиенток. — Вы знаете, мы, наверное, больше не будем пользоваться вашими услугами. Нам в семье скандалы не нужны.
Я вешала трубку и шла чистить вольеры. Тяжёлая лопата, ледяная вода, каша с обрезыми для собак. К вечеру я не могла разогнуть спину.
Развод тянулся девять месяцев. Девять месяцев унизительных встреч в суде. Тимур пришёл с дорогим адвокатом. Тот вальяжно листал папки и доказывал, что я не имею права ни на что.
— Имущество куплено на средства мужа и его матери, — чеканил юрист. — Ваша подзащитная за три года не внесла в семейный бюджет и десяти процентов от стоимости этой мебели.
Я сидела в своём единственном приличном пиджаке, под которым скрывались искусанные собаками руки. Мне было плевать на мебель. Мне было плевать на их «Захер» и сервизы.
— Мне нужна только моя машина, — сказала я судье. — На ней я вожу собак. И я хочу, чтобы он перестал мне звонить.
Тимур усмехнулся. В его взгляде всё ещё читалось это хозяйское: «Помучайся, сама приползёшь». Квартиру мы не делили — она действительно была куплена Элеонорой Борисовной до брака. Я ушла с тем же, с чем пришла — со старым «Логаном» и рюкзаком. Только собак стало больше.
Самое трудное было не безденежье. Самое трудное — это когда ночью в тишине бытовки ты вдруг думаешь: «А может, я правда зря? Жила бы сейчас в тепле, пила бы кофе из фарфора... Ну, подумаешь, на балкон выставил. Не убил же».
Это и есть самая страшная дрессировка — когда зверь начинает оправдывать клетку.
Но наступила весна. Лёд на Оби тронулся, и вместе с ним что-то тронулось во мне. Я перестала ждать звонков от «элитных» клиентов. Я подала объявление: «Коррекция агрессивного поведения. Берусь за тех, от кого отказались все».
Ко мне пошли люди из частного сектора, из гаражных кооперативов. Те, у кого собаки грызли не дорогую мебель, а руки хозяев. Я работала в пыли, в грязи, на пустырях. Я возвращалась домой, когда ноги уже не слушались, а одежда пропитывалась запахом пота и чужого страха.
Прошёл год.
Сейчас я снимаю небольшой домик на окраине города. Это не коттедж, а старая постройка с печным отоплением и огромным, запущенным участком. Забор я чинила сама — прибивала доски, сбивая пальцы в кровь. Зато теперь у меня здесь оборудована площадка.
Тимур? Я видела его недавно. Случайно, в торговом центре. Он шёл с новой пассией — тоненькой девочкой в дорогом пальто. Она заглядывала ему в рот точно так же, как я когда-то. Он меня не заметил, а я... я просто прошла мимо. В его сторону у меня больше не рычит даже память.
Элеонора Борисовна, как мне рассказали, всё-таки добилась своего: Тимур получил повышение, но Виктор Сергеевич после того ужина так и не пригласил их к себе домой. Некоторые пятна на репутации не отстирываются даже самым дорогим порошком.
Вчера ко мне привезли сложного пса. Огромный азиат, который не пускал хозяев во двор. Хозяин, крепкий мужик, стоял за забором и боялся шелохнуться.
— Арина, будьте осторожны, он сорвётся! — крикнул он мне.
Я посмотрела на пса. Он рычал, прижав уши, готовый к броску. В его глазах был не гнев, а неуверенность. Точно такая же, какая была у меня в тот вечер на балконе.
— Сидеть, — сказала я тихо, но так, что мужик за забором вздрогнул.
Пес замер. Он смотрел на меня, а я — на него. Я не моргала. Я знала, что я сильнее, потому что мне больше нечего терять.
Свобода — это очень дорогая вещь. Её нельзя купить в кондитерской или получить в подарок от свекрови. За неё нужно платить одиночеством, больной спиной и отсутствием уверенности в завтрашнем дне.
Вечером я возвращаюсь в свой холодный дом. Собаки встречают меня у калитки. Я затапливаю печь, ставлю чайник. Стены здесь старые, а из щелей иногда поддувает.
Но знаете, в чём моя главная победа?
Я засыпаю в абсолютной тишине. И когда ночью за дверью раздаётся случайный звук или скрип калитки, я больше не вздрагиваю. Я не сжимаюсь в комок, ожидая, что сейчас войдёт Хозяин и решит, имею ли я право дышать.
Я просто переворачиваюсь на другой бок и сплю дальше. Вот и всё. Тихая победа. Настоящая.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
