Мой сын ходит не так, как другие дети.
Лёша — шесть лет. ДЦП. Спастическая диплегия. Правая нога подтягивается, левая — заворачивается внутрь. Ходунки. Ортезы. Два раза в неделю — реабилитация в центре «Доброе дело». Одна процедура — три тысячи. Шесть тысяч в неделю. Двадцать четыре — в месяц. Моя зарплата — тридцать восемь тысяч. Кассир в «Пятёрочке». Мужа нет — ушёл, когда Лёше поставили диагноз. Девять месяцев ребёнку было. Муж сказал: «Я на это не подписывался».
Живём в Брянске. Панельная девятиэтажка. Однушка. Первый этаж — специально, чтобы Лёше не таскать коляску по лестнице. Во дворе — детская площадка. Новая, поставили в прошлом году. Горка, качели, песочница, карусель. Лавочки.
Лёша любит площадку. Не то чтобы он мог гонять по горке — но он сидит в песочнице, лепит куличики. Смотрит, как другие дети бегают. Иногда — пробует раскачаться на качелях. Я его придерживаю. Он смеётся. Ему — хорошо.
Двадцать третье марта. Среда. Плюс два. На площадке — пусто. Только мы с Лёшей и одна мамочка с дочкой Софией. Мамочку зовут Вероника. Я видела её и раньше — BMW X5, шуба, маникюр, золотые серёжки. Дочь — в розовом комбинезоне, с мишкой «Тедди».
Лёша на ходунках подошёл к песочнице. Сел на край. Начал лепить.
София подбежала. Четыре года. Симпатичная, с бантиком.
— Мама! А почему он так ходит?
Вероника подтянулась. Посмотрела на Лёшу. Глаза — как сканер. Считала: ходунки, ортезы, вязаная шапка, куртка — с прошлого года, на рукаве — заплата. Моя куртка — тоже прошлогодняя. Обувь — из «Фикс-прайса».
— Софочка, не подходи, — сказала она.
— Почему?
— Потому что. Иди ко мне.
Я промолчала. Не первый раз. Привыкла.
Лёша слепил куличик и протянул его Софии.
— На, — сказал он. — Это тебе.
София взяла. Лёша улыбнулся. У него улыбка — как солнце. Нет, серьёзно. Эти дети... они умеют так улыбаться, что взрослым становится стыдно за свои кислые рожи.
— СОФИЯ! — Вероника подлетела, выхватила куличик из рук дочери, швырнула на землю. — Я сказала — не подходи!
Лёша замер. Посмотрел на раздавленный куличик. Потом — на меня.
— Мама, а почему тётя?..
— Ничего, Лёшенька. Давай другой слепим.
Вероника повернулась ко мне:
— Послушайте. Вам не кажется, что таких детей нужно водить... ну... в специальные места? Есть же центры. Есть интернаты. Зачем вы его сюда таскаете? Он пугает нормальных детей.
Я закрыла глаза. Досчитала до пяти.
— Мой ребёнок — нормальный, — сказала я тихо. — Он ходит не так, как ваша дочь. Но он — нормальный. И у него есть право быть на этой площадке.
— Право? — Вероника засмеялась. — Вы вообще знаете, кто мой муж? Николай Андреевич Воронов. Депутат городской Думы. Эту площадку — он поставил. На свои деньги. Ну, не на свои, но из бюджета, который он курирует. Так что это, по сути, наша площадка. И я решаю, кто тут будет играть, а кто — нет.
— Площадка — городская, — сказала я. — Общая.
— Да какая разница — городская, не городская. Убирайте своего ребёнка, или я позвоню мужу, и он разберётся.
Лёша заплакал. Тихо. Без крика. Он редко кричит. Просто — слёзы по щекам.
Я взяла его на руки. Ходунки — в другую руку. Пошла домой.
---
Дома я плакала. Тоже тихо. В ванной. Чтобы Лёша не слышал. Включила воду. Ревела.
Потом — выключила. Вытерла лицо. Накормила Лёшу. Он ел макароны и спрашивал:
— Мам, а мы завтра пойдём на площадку?
— Пойдём, сынок.
— А тётя опять будет ругаться?
— Нет. Мы пойдём утром. Когда никого нет.
Он доел. Потом сказал:
— Мам, я не больной. Я просто хожу по-другому. Правда?
Я обняла его. Крепко.
— Правда, мой зайчик. Ты — самый лучший. Ты просто ходишь по-другому.
---
Через неделю — снова площадка. Суббота. Народу — полно. И Вероника — тоже.
Она увидела нас. Скривилась. Достала телефон. Подошла.
— Я же вас предупреждала. Я звоню мужу.
Позвонила. Громко, на весь двор.
— Коля, тут опять эта женщина с инвалидом. Дети боятся. Разберись.
Положила трубку. Посмотрела на меня победно.
— Сейчас приедет. Разберётся.
Десять минут. Чёрный «Мерседес» S-класса. Водитель. Задняя дверь. Вышел мужчина. Лет пятидесяти. Костюм. Часы. Галстук.
Николай Андреевич Воронов. Депутат.
Подошёл. Посмотрел на Лёшу. На ходунки. На меня.
— Это вы — мать? — спросил он.
— Да.
— Как зовут мальчика?
— Алексей.
— ДЦП?
— Да.
Он помолчал. Потом повернулся к жене.
— Вера, ты зачем меня вызвала?
— Коля, она не уходит! Я ей говорила — это наша площадка! Её ребёнок пугает Софию!
Депутат посмотрел на Софию. Девочка возилась в песочнице. Рядом с ней — Лёша. Они вместе лепили. София показывала ему формочки. Лёша смеялся.
— Я вижу, что Софочка в ужасе, — сказал депутат.
— Коля!
— Вера. Пойдём поговорим.
Они отошли. Я не слышала. Но видела: он говорил — она бледнела. Он говорил — она сжимала губы. Он говорил тихо, но жёстко.
Потом — подошёл ко мне.
— Извините мою жену. Она... не в себе иногда. У неё бывает. Площадка — общая. Ваш сын имеет полное право здесь играть. Если кто-то будет придираться — вот моя визитка. Звоните.
Я взяла визитку. Руки тряслись.
— Спасибо.
Он кивнул. Сел в «Мерседес». Уехал.
Вероника стояла. Молча. Потом собрала Софию и ушла. Не попрощавшись.
---
Прошёл месяц.
Лёша ходил на площадку. Каждый день. Вероника — не появлялась.
А потом я увидела её в магазине.
В «Пятёрочке». Где я работаю.
Она стояла у полки с крупами. Без шубы. В тонкой куртке. Без маникюра. Без серёжек. Волосы — собраны в хвост. Лицо — серое.
Она выбирала гречку. Самую дешёвую. Стояла, считала — по губам видно: складывала суммы.
Я подошла к ней на кассе. Она не узнала меня. Или сделала вид.
Пробила ей покупки. Гречка. Молоко. Хлеб. Сосиски — самые дешёвые. Итого — четыреста двадцать три рубля. Она достала кошелёк. Купюры — мелкие. Считала.
— Двадцать три рубля не хватает, — сказала я.
Она покраснела. Полезла в карман. Мелочь.
— Ничего, — сказала я. — Я доложу.
Она подняла глаза. Узнала.
Стояла. Молча. Потом — опустила голову.
— Спасибо.
---
Через два дня она пришла ко мне домой. Я открыла — и не поверила.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я... Вероника. С площадки. Вы... помните?
— Помню.
— Можно войти?
Я впустила. Она села на кухне. Лёша играл в комнате — строил из кубиков.
— Мой муж... — она замолчала. Собралась. — Коля. Его арестовали. Три недели назад. Превышение полномочий. Хищение бюджетных средств. Два миллиона. Машину — конфисковали. Квартиру — под арест. Счета — заморозили. Я с Софией живу у мамы. В двушке. С мамой и сестрой.
Она говорила ровно. Без слёз. Как отчёт.
— Нет денег. Нет работы. Нет ничего. Я... десять лет не работала. Не знаю ничего. Ни кассу, ни бухгалтерию. Ничего.
— И вы пришли ко мне, — сказала я.
— Да. Потому что... — Она замолчала. — Потому что я не знаю, к кому ещё. Подруги — исчезли. Все. За один день. Пока был Коля — были подруги. Нет Коли — нет подруг.
— А мама?
— Мама пенсионерка. Пятнадцать тысяч пенсия. На трёх взрослых и ребёнка... — Она опустила голову.
— Вы хотите, чтобы я помогла вам с работой?
— Да. Если можно.
Я смотрела на неё. На женщину, которая месяц назад говорила про «таких детей — в интернат». Которая кричала про «нашу площадку». Которая звонила мужу-депутату.
Теперь она сидела в моей однушке. На табуретке. В чужой куртке. И просила помощи. У кассира из «Пятёрочки».
---
Я могла сказать «нет». Имела право. Имела моральное, эмоциональное и любое другое право послать её куда подальше.
Лёша вышел из комнаты. На ходунках. Увидел Веронику. Вспомнил.
— Мама, это тётя, которая ругалась?
— Да, сынок.
— А она больше не ругается?
— Нет, сынок.
Лёша подошёл к ней. Посмотрел снизу вверх. Протянул кубик. Красный.
— На. Не плачь.
Вероника взяла кубик. И заплакала.
---
Я поговорила с нашим директором. Людмила Ивановна — женщина простая, но справедливая.
— Катя, ты уверена? Она ж тебя оскорбляла.
— Уверена. У неё дочка. Четыре года.
— Ладно. Пусть выходит стажёром. Двадцать пять тысяч. С испытательным.
Вероника вышла через три дня. Первый день — стояла за кассой с такими глазами, как будто её посадили в космический корабль. Не знала, какой стороной пробивать штрих-код. Путала тару и возврат. Очередь ругалась.
Я стояла рядом. Подсказывала. Терпеливо.
— Нажимаешь сюда. Потом — сюда. Карту — вот так. Наличные — вот так.
Она слушала. Запоминала. Старалась.
Через неделю — научилась. Через две — работала нормально. Через месяц — стала одной из лучших кассиров. Быстрая, вежливая, аккуратная. Людмила Ивановна была довольна.
---
Сейчас — июнь. Лёша и София играют на площадке. Вместе. Каждый день. София научилась толкать Лёшины ходунки, когда он устаёт. Лёша научил Софию лепить куличики в форме замка — с башнями, с воротами, с речкой вокруг.
Вероника и я сидим на лавочке. Рядом. С кофе из термоса. Она приносит из дома — варит в турке. У неё получается лучше, чем у меня.
— Кать, — говорит она. — Я тебе хочу сказать...
— Что?
— Я — свинья. Была свинья. То, что я говорила про Лёшу... про «таких детей»... Я — чудовище. Я каждый день это вспоминаю. И каждый день мне стыдно.
— Ты уже извинялась.
— Нет. Я не извинялась нормально. Я прошу у тебя прощения. Серьёзно. По-настоящему.
Я смотрю на площадку. Лёша — в песочнице. София рядом. Лёша копает. Нога — подгибается. Но он — улыбается.
— Знаешь, Вероник... Мой Лёша ходит не так, как все. Но сердце у него — здоровее, чем у большинства. Он тебе кубик протянул. Красный. Помнишь? «Не плачь». Шесть лет мальчику. ДЦП. И он — тебе, которая его гнала, — говорит: «Не плачь».
Вероника молчит. Пьёт кофе.
— Он — мой учитель, — говорю я. — Не я его учу — он меня.
— И меня, — тихо говорит Вероника.
На площадке — смех. Лёша и София строят замок. С башнями, с воротами, с речкой вокруг.
---
А вы встречали людей, которые вас сначала обижали — а потом стали близкими? Бывает такое в жизни, или в реальности обидчики не меняются? Напишите — интересно ваше мнение.