Деревня Сосновка. Тульская область. Тридцать два дома. Из них жилых — одиннадцать. Из одиннадцати — в трёх живут круглогодично. Остальные — дачники.
Я приехал продавать.
Меня зовут Дмитрий. Тридцать шесть лет. Менеджер по продажам в Москве. Зарплата — девяносто тысяч. Ипотека — пятьдесят. Жена Оля. Дочь Полина, семь лет. Стандартный набор московского мужика, который каждый день едет сорок минут в метро и мечтает о пятнице.
Бабушка Валя умерла в ноябре. Восемьдесят четыре года. Тихо. В своём доме. Соседка — Нина Степановна — нашла утром. Бабушка лежала на кровати, в чистом платье, руки — на груди. Как будто приготовилась.
Я не приезжал на похороны. Был в командировке. В Питере. Контракт на три миллиона. Начальник сказал: «Дима, бабушка — это печально, но контракт — это деньги. Похороны подождут, контракт — нет».
Я подписал контракт. Бабушку похоронила Нина Степановна. На свои деньги. Восемнадцать тысяч. Я перевёл ей — она не взяла.
И вот — февраль. Я приехал. Продавать. Риелтор оценил дом в четыреста тысяч. Участок — двадцать соток. Земля — ещё двести. Итого — шестьсот. Минус комиссия — пятьсот сорок. Закрою часть ипотеки.
Подъехал к дому на арендованном «Логане». Вылез. Стоял. Смотрел.
---
Дом — бревенчатый. Пятистенок. Крыша — шифер, местами зелёный от мха. Наличники — резные, голубые, потрескавшиеся. Крыльцо — три ступеньки, средняя — просела. Забор — штакетник, покосился.
Дом был старый. Ему — лет семьдесят. Как бабушке Вале, когда она его чинила.
Я помнил этот дом. Каждое лето — с пяти до четырнадцати — я жил здесь. Мама привозила меня в июне и забирала в августе. Два месяца. Два месяца рая.
Река. Лес. Грибы. Бабушкины пироги. Молоко из крынки. Запах скошенной травы. Рыбалка с дедом Колей — он умер, когда мне было десять. Костёр вечером. Звёзды — такие, каких в Москве не бывает.
А потом — четырнадцать лет. Школа. Институт. Работа. Жена. Ребёнок. Ипотека. И бабушка — голос в телефоне. Раз в месяц. Потом — раз в три. Потом — на Новый год.
— Дим, а когда приедешь? — спрашивала она каждый раз.
— Скоро, бабуль. Вот проект закончу — и приеду.
— Я жду, Димочка. Тут яблоки уродились. Привезу тебе.
— Ладно, бабуль. Целую.
Я не приехал. Ни разу за четырнадцать лет.
---
Открыл дверь. Ключ — под ковриком. Как всегда. Как тридцать лет назад.
Вошёл.
Запах. Тот самый. Бабушкин. Сухие травы, печной дым, что-то хлебное. Как будто она только что пекла.
Кухня — маленькая. Стол — деревянный, с клеёнкой. Табуретки — две. Буфет — со стеклянными дверцами. За стеклом — чашки, тарелки, банки с вареньем.
На столе стоял самовар. Медный. Начищенный. Бабушкин.
Этот самовар — легенда семьи. Прадедушкин. Тула, тысяча восемьсот девяносто третий год. Клеймо — «Баташёвъ». Антиквариат. Сколько стоит — не знаю. Но ценный.
Самовар стоял на столе, начищенный до зеркального блеска. Как будто бабушка Валя чистила его вчера.
А рядом — конверт. Белый. Мой почерк — нет. Бабушкин. Крупный, аккуратный, с завитушками, как учили в послевоенной школе.
На конверте: «Димочке».
---
Я сел за стол. Открыл конверт.
Письмо. Два листа. Тетрадных, в клетку. Карандашом.
*«Димочка.*
*Если ты это читаешь — значит, меня уже нет. И значит, ты приехал. Пусть поздно — но приехал. Спасибо.*
*Я пишу тебе не ночью, не в горе. Я пишу утром, с чаем. Самовар кипит. За окном — снег. Синица стучит в стекло. Всё как всегда.*
*Я хочу объяснить тебе кое-что. Про этот дом.*
*Ты думаешь, это просто дом. Брёвна, крыша, печка. Четыреста тысяч по оценке. Или сколько там сейчас дают?*
*Это не дом, Димочка. Это — книга. Каждое бревно — страница.*
*На этом крыльце твой дед Коля сделал мне предложение. Пятьдесят шестой год. Он пришёл с букетом ромашек и сказал: "Валька, выходи за меня, а то я к Зойке уйду". Я засмеялась и сказала: "Иди к Зойке". Он никуда не ушёл.*
*В этой кухне твоя мама родилась. Не в роддоме — не успели. Январь, метель, дорогу замело. Фельдшер тётя Маша пришла на лыжах. Три километра. По пурге. Приняла роды на этом столе. На этом самом.*
*У этой печки ты сидел, когда тебе было пять, и говорил: "Бабуль, а почему огонь живой? Он разговаривает?" Я ответила: "Он рассказывает сказки. Слушай". И ты слушал. Полчаса.*
*В этом саду ты лазал на яблоню. Упал. Содрал коленку. Орал. Я помазала зелёнкой. Ты сказал: "Бабуль, больше не полезу". И полез через десять минут.*
*Во дворе — колодец. Твой дед Коля копал его три лета. Один. Лопатой. Четырнадцать метров. Когда дошёл до воды — стоял на дне, мокрый, и кричал наверх: "Валька! Вода! Чистая!" Я стояла наверху и плакала от счастья.*
*Димочка, я не прошу тебя оставить дом. Ты — взрослый. У тебя — ипотека. Я понимаю. Четырнадцать лет — это четырнадцать лет.*
*Я прошу одно. Прежде чем продавать — посиди. Посиди в этой кухне. Попей чаю из самовара. Послушай, как печка говорит.*
*И потом — решай.*
*Целую тебя, мой Димочка. Мой внук. Мой мальчик.*
*Твоя бабушка Валя.*
*P.S. Варенье — в буфете. Клубничное. Твоё любимое. Я закатала в августе. Специально для тебя. Знала, что приедешь. Рано или поздно — приедешь».*
---
Я сидел за столом. С письмом. Долго.
Потом встал. Открыл буфет. Достал банку. Клубничное. Крышка — белая, подписана карандашом: «Клуб. август 2025. Для Димы».
Она знала. Она закатывала варенье в августе, за три месяца до смерти, и подписывала: «Для Димы». Для внука, который не приезжал четырнадцать лет.
Я открыл банку. Достал ложку. Попробовал.
Вкус. Тот самый. Бабушкин. Клубника, сахар и что-то ещё — что-то, чего нет в покупном варенье. Может быть, любовь. Или просто — время. Время, которое она вкладывала.
---
В дверь постучали. Нина Степановна. Семьдесят два года. Маленькая, крепкая.
— Дмитрий! Приехал! Ну слава богу. — Она обняла меня. — Валя ждала. Всё время ждала. Каждый день говорила: «Нинка, Димка приедет. Вот увидишь».
— Нина Степановна, спасибо вам. За похороны. За всё.
— Ой, да ладно. Мы с Валькой сорок лет рядом прожили. Что ж, бросить?
Она посмотрела на самовар. На письмо. На банку варенья.
— Прочитал?
— Прочитал.
— И что решил? Продаёшь?
Я посмотрел в окно. Сад. Голые яблони. Колодец — тот самый, четырнадцать метров. Забор — покосился. Крыша — мох.
И небо. Такое небо, которого в Москве не бывает. Низкое, серое, зимнее — но огромное. Бесконечное. Без домов, без рекламы, без пробок.
— Нина Степановна, — сказал я. — А печку можно починить?
— Печку? — Она удивилась. — Можно. Печник в Алексине, Михалыч. За двадцать тысяч сделает.
— А крышу?
— Крышу — Серёга из Тулы. Тысяч за пятьдесят.
— А забор?
Нина Степановна посмотрела на меня. Внимательно.
— Дмитрий... ты что, остаёшься?
Я посмотрел на письмо. На бабушкин почерк. На слова: «Посиди. Попей чаю. Послушай, как печка говорит».
— Не знаю, Нина Степановна. Не знаю. Но продавать — не буду.
---
Вечером я позвонил жене.
— Оль, я тут задержусь. На пару дней.
— Зачем? Оформил документы?
— Нет. Я... Мне нужно подумать.
— О чём?
— Обо всём.
Я растопил печку. Кое-как — забыл, как это делается. Дым пошёл в комнату. Открыл заслонку. Наконец — потянуло. Огонь заговорил.
Сел за стол. С самоваром. С вареньем. С бабушкиным письмом.
И слушал.
Печка трещала. За окном — тишина. Ни машин, ни сирен, ни соседей через стену. Только ветер. И синица — та самая, или другая — стучала в стекло.
Бабушка Валя говорила: «Слушай. Огонь рассказывает сказки».
Мне тридцать шесть. Я опять — пятилетний мальчик у печки. И огонь — говорит.
А что говорит — я пока не могу пересказать. Но кажется, он говорит: «Останься».
---
А у вас есть такое место — дом, дача, деревня — куда вы не ездили годами, а потом приехали и поняли, что зря? Что там ждали? Расскажите — здесь поймут.