Бабу Зину я искала четыре месяца.
Меня зовут Настя. Мне двадцать три. Я живу в Самаре, работаю администратором в стоматологии. Зарплата — тридцать одна тысяча. Снимаю комнату. Кот Барсик. Всё.
Баба Зина — Зинаида Павловна Кузьмина — моя бабушка по отцу. Отец умер, когда мне было двенадцать. Рак. Быстро. Три месяца от диагноза до похорон.
После его смерти мама — Ирина — вышла замуж второй раз. За Геннадия. Геннадий — мужик конкретный. Работает. Зарабатывает. Не пьёт. Но бабу Зину — ненавидел. Тихо, методично, как крот роет тоннель.
— Она не в себе, — говорил Геннадий маме. — Путает дни. Плиту не выключает. Скоро дом сожжёт.
— Она в себе, — отвечала я. — У неё память хорошая. Она мне каждый день звонит.
— Настька, ты молодая, ты не видишь. А я вижу.
Бабе Зине было семьдесят шесть. Она жила в квартире папы. Двушка на Безымянке. Папа оставил её бабушке — устная договорённость, без завещания. Квартира была записана на маму, потому что «так проще». Мама обещала: «Квартира — бабушкина. Я не трону».
В октябре позапрошлого года баба Зина перестала отвечать на звонки.
Я звонила — гудки. Писала — тишина. Приехала из Самары в Тольятти — квартира закрыта. Соседи сказали: «Зину увезли. Кто-то приезжал. На машине».
Мама сказала: «Она уехала к подруге. В Пензу. На пару месяцев. Не волнуйся».
Подруга в Пензе — тётя Люда. Позвонила ей:
— Тётя Люд, баба Зина у вас?
— Нет, Настюш. Зина мне в сентябре звонила, плакала. Говорила, что Ирина с Генкой давят. Хотят квартиру продать. А потом — телефон отключён.
Я поехала к маме.
— Мам, где бабушка?
— Я же сказала — у Люды.
— Я звонила Люде. Бабушки там нет.
Пауза. Мама отвела глаза.
— Значит, у другой подруги. У неё много подруг.
— Мам. Где. Бабушка.
— Настя, не лезь. Тебе двадцать три, ты сама еле тянешь. У бабушки всё хорошо.
Геннадий вышел из кухни.
— Настька, хватит истерить. Бабка — взрослая. Сама решает, где жить.
Я ушла. Но не успокоилась.
---
Четыре месяца я искала бабу Зину. По интернету. По телефону. По знакомым.
Обзвонила все дома престарелых в Самарской области. Двенадцать штук. Тольятти, Сызрань, Жигулёвск, Новокуйбышевск. Везде: «Кузьмина? Нет, не числится».
Потом расширила: Пензенская, Ульяновская, Оренбургская. Ещё двадцать четыре. Нет. Нет. Нет.
И тут — в ноябре — мне написала женщина. Из группы «Поиск пропавших пожилых» во «ВКонтакте». Я оставляла объявление.
«Настя, здравствуйте. Я волонтёр. Проверила по базе. В учреждении "Добрый дом" в посёлке Кинель-Черкассы Самарской области есть Кузьмина З.П., 1949 г.р. Поступила 15 октября. Оформлена... добровольно. По заявлению дочери».
По заявлению дочери.
Мама.
---
Кинель-Черкассы — сто двадцать километров от Тольятти. Посёлок. Степь. Тополя.
«Добрый дом» — одноэтажное здание за бетонным забором. Жёлтая краска, облупившаяся. Запах — столовая и хлорка. За забором — двор с тремя лавочками. На лавочке — старушка в тулупе.
Баба Зина.
Я увидела её с дороги. И побежала.
Она сидела. Маленькая. Сгорбленная. Руки — на коленях. Шапка — домашняя, вязаная, та самая, которую я ей подарила на Новый год три года назад.
— Баба Зина!
Она подняла голову. Увидела меня. И лицо — лицо, которое четыре месяца жило в моих кошмарах — стало живым. Глаза засветились.
— Настюша... — Голос — слабый, как бумажный. — Настюша, ты нашла...
Я обняла её. Она пахла хозяйственным мылом и старостью. Худая — кости.
— Бабуль, почему ты здесь?!
— Привезли. Ирина с Генкой. Сказали — временно. На обследование. А потом... не вернулись.
— Когда?
— В октябре. Пятнадцатого. Генка приехал. На машине. Сказал: «Зинаида Павловна, вас доктор ждёт. Проверим давление». Я поверила. Дура.
— И мама?
— Мама подписала бумаги. Добровольное размещение. Дочь подписывает за мать, если мать... — Баба Зина замолчала. — Если мать — «недееспособная». Они оформили. Справку. Через знакомого врача. Что я — не в себе. Деменция.
— У тебя нет деменции!
— Настюш, я знаю. Я стихи могу читать наизусть. «Я вас любил, любовь ещё быть может...» — видишь? Какая деменция?
— Зачем, бабуль? Зачем они это сделали?
Баба Зина посмотрела на меня. Глаза — влажные. Но спокойные.
— Квартира, Настюша. Папина квартира. Они её продали. Через неделю после того, как меня сюда привезли. Я узнала от соседки — тётя Валя позвонила на местный телефон. Продали за три миллиона двести тысяч. Быстро.
Я сидела на лавочке рядом с бабушкой. И мир — мой привычный мир, в котором мама — это мама — трескался.
---
— Бабуль, но ты же не подписывала согласие?
— Нет. Я не подписывала. Они подделали. Генка. Или мама. Не знаю.
— Как ты можешь доказать?
Баба Зина посмотрела на меня. И улыбнулась. Той самой хитрой улыбкой, которой она улыбалась, когда играла со мной в шахматы и выигрывала.
— Настюша. Ты думаешь, я тут четыре месяца сидела и плакала?
— А что?
— Я попросила Людмилу Сергеевну — медсестра, хорошая женщина — помочь мне. Она позвонила в Росреестр. И мы узнали: квартира продана. Но. Квартира — совместная собственность. Папа покупал её в браке с мамой. А мама — при разводе — не разделила. Значит, моя доля — половина. По закону. Они продали мою долю без моего согласия. Это — статья сто пятьдесят девятая.
— Бабуль, откуда ты знаешь статью?
— Настюша, я сорок лет проработала в юридическом отделе завода «ВАЗ». Ты думаешь, я не знаю закон?
Я рассмеялась. Сквозь слёзы.
— Но это не всё, — сказала баба Зина. — У Людмилы Сергеевны есть камера. Дверная. Она записывает — кто приходит, кто уходит. И она записала день, когда Генка меня привёз. Записала, как он заводил меня за руку. Записала, как я говорила: «Геннадий, куда вы меня ведёте? Я не хочу! Я не хочу!» А он говорил: «Тихо, тихо, всё будет хорошо».
Баба Зина достала из кармана тулупа телефон. Старый. Кнопочный.
— Людмила Сергеевна скинула мне запись. Вот. Смотри.
Я посмотрела. Видео — мутное, с камеры дверного звонка. Но видно. Генка ведёт бабу Зину за руку. Она упирается. Он тянет. Она говорит: «Я не хочу!» Он говорит: «Тихо».
— Бабуль, — сказала я. — Мы идём в прокуратуру.
— Нет, Настюша. Сначала — ты идёшь к маме. И показываешь ей это видео. Я хочу знать, что она скажет.
---
Я поехала к маме.
Мама открыла дверь. Улыбнулась.
— Настенька! Ты приехала! Чай будешь?
— Мам. Я нашла бабушку.
Улыбка — исчезла.
— Что?..
— Баба Зина. В «Добром доме». В Кинель-Черкассах. Ты её туда сдала. Четыре месяца назад.
— Настя, это не так. Она сама...
Я достала телефон. Включила видео. Повернула экран к маме.
Мама смотрела. Геннадий тянет бабу Зину за руку. Баба Зина упирается: «Я не хочу!»
Мама побледнела.
— Это... это не то, что ты думаешь. Она была не в себе. Она не понимала...
— Мам. Она цитирует Пушкина наизусть. Она знает статью сто пятьдесят девятую. Она работала юристом сорок лет. У неё нет деменции. У неё есть ваша подделанная справка, продажа её квартиры без согласия и видео, на котором её насильно заводят в интернат.
— Настя...
— Ты продала папину квартиру. За три миллиона двести. Бабушкина доля — половина. Полтора шестьсот. Ты украла у неё полтора миллиона рублей и сдала её в интернат, чтобы она не мешала.
Мама села на табуретку. Руки тряслись.
— Генка сказал... Генка сказал, что так лучше для всех...
— Для всех — или для Генки?
Мама молчала.
— Я забираю бабушку. Завтра. К себе. В Самару. И я подаю заявление в прокуратуру. По факту мошенничества и незаконного лишения свободы.
— Настя! Это же я! Твоя мать!
Я посмотрела на неё. На женщину, которая меня родила. Которая двадцать три года была моей мамой. Которая — как выяснилось — четыре месяца назад сдала мою бабушку в казённый дом и продала квартиру покойного мужа.
— Нет, — сказала я тихо. — Моя мама — это женщина, которая сидит на лавочке в Кинель-Черкассах и читает Пушкина наизусть. А ты — я не знаю, кто ты. Но не мама.
Я повернулась и ушла.
---
Бабу Зину я забрала на следующий день. Привезла в Самару. Мы живём вместе. В моей комнате. Тесно. Барсик спит на бабушкиной подушке.
Прокуратура завела проверку. Справку о деменции отменили — независимая экспертиза показала: Зинаида Павловна в ясном сознании. Продажа квартиры — оспаривается в суде.
Мама звонит. Каждый день. Плачет. «Настя, прости. Генка заставил. Я не хотела».
Я не беру трубку.
Может быть, когда-нибудь — возьму. Может быть — никогда.
Баба Зина не злится. Она говорит:
— Настюша, не держи зла на мать. Она — слабая. Слабые люди делают страшные вещи, когда рядом стоит сильный злой человек.
— Бабуль, ты её прощаешь?
— Не знаю, Настюша. Я старая. У меня мало времени на злость. Мне ещё Барсика покормить и Пушкина почитать.
И она читает. Каждый вечер. Вслух. Мне и Барсику.
«Я вас любил: любовь ещё, быть может, в душе моей угасла не совсем...»
Барсик мурчит. Я слушаю. И думаю: вот это — дом. Не квартира. Не метры. Не три миллиона двести. А комната, бабушка, кот и Пушкин.
---
А в вашей семье бывали тайны, от которых земля уходила из-под ног? И как вы поступали — прощали или отрезали? Расскажите. Здесь не осудят — ни за что.