Двадцать третье января. Три часа ночи. Минус восемнадцать. Казань.
Я — Ринат. Сорок семь лет. Таксист. Работаю в «Яндексе» — не в офисе, в машине. Кредитная «Шкода Октавиа», две тысячи девятнадцатого года. Пробег — двести сорок тысяч. Левая фара мутная. Правое зеркало — на скотче.
В три ночи заказов мало. Я стоял на Баумана, пил кофе из термоса. Думал: ещё два часа — и домой. Двенадцать часов за рулём. Спина гудит. Глаза слипаются.
Пришёл заказ. Адрес подачи — улица Товарищеская, дом четырнадцать. Конечная — Перинатальный центр, проспект Победы. Расстояние — девять километров. Стоимость — триста двадцать рублей.
Принял. Поехал.
Подъехал к дому. Панелька. Пятый этаж — горит свет. Четвёртому этажу всё равно — спит.
Из подъезда вышла женщина. Нет — выбежала. В тапочках. В наспех накинутом пуховике. Живот — огромный. Девятый месяц — минимум.
Она рванула дверь. Плюхнулась на заднее сиденье.
— Рожаю! Езжай! Быстро!
— В Перинатальный?
— Да! Скорее! Схватки каждые три минуты!
Я включил аварийку и погнал.
По ночной Казани — без пробок — до Перинатального десять минут. Но дороги — каток. Минус восемнадцать, снег-дождь-снег, гололёд.
Женщина на заднем сиденье дышала. Шумно. Ритмично. Как учили на курсах — «хи-хи-ха». Потом — стонала. Потом — кричала.
— Терпи, сестра, — говорю. — Семь минут. Шесть. Пять.
— Быстрее! Он уже идёт! Я чувствую!
— Кто — он?
— Ребёнок! Мальчик!
Я нажал газ. Сто десять по городу. Красный свет — проехал. Камера — плевать. Штраф — потом. Сейчас — ребёнок.
И тут я посмотрел в зеркало заднего вида.
Женщина откинула капюшон. Свет фонаря — качнулся, упал на лицо.
Я увидел — и чуть не врезался в столб.
---
Двадцать лет назад у меня была дочь. Алиночка. Родилась в две тысячи шестом. Маленькая, чернявая, с моими глазами.
Её мать — Лейла — была моей первой любовью. Мне двадцать один, ей девятнадцать. Она забеременела. Я... Я был дурак. Мне двадцать один. Диплом. Работы нет. Денег нет. Мать говорила: «Ринат, рано тебе. Ты сам ещё ребёнок».
Лейла ждала, что я предложу. Что скажу: «Выходи за меня. Справимся». Я не сказал. Я сказал: «Мне нужно время подумать».
Время — это яд. Пока я думал — Лейла уехала. К родителям. В Набережные Челны. Родила Алину. Одна.
Я приехал через три месяца. С цветами. С деньгами. С речью: «Лейла, давай попробуем».
— Ринат, я ждала три месяца. Ты опоздал на три месяца. Уходи.
Она вышла замуж через год. За Рамиля. Хороший мужик. Честный. Работящий. Алину — удочерил. Дал фамилию. Стал отцом.
Я стал — никем.
Я приезжал дважды. Лейла не пускала. «Ринат, не рви ей жизнь. У неё есть отец. Ты — был. Был и прошёл».
Я перестал приезжать. Не потому что не любил. Потому что она была права.
Двадцать лет. Алине сейчас — двадцать. Я ни разу не видел её после трёхмесячного возраста. Только фотография. Одна. Старая. Три месяца, чепчик, мои глаза.
---
Женщина в зеркале.
Черноволосая. Большие карие глаза. Мои глаза. Скулы — Лейлины. Брови — мои. Родинка на левой щеке — как у моей матери.
Алина.
Я знал. Не логикой — чем-то другим. Тем, что включается, когда отец видит своего ребёнка. Даже если не видел его двадцать лет.
— Как вас зовут? — спросил я. Голос — чужой. Хриплый.
— Алина. Можно быстрее, пожалуйста?!
— Алина... Рамильевна?
Она замерла.
— Откуда вы знаете?
— Набережные Челны?
— Да... Мы переехали в Казань два года назад. Откуда...
— Мама — Лейла?
Тишина. Только мотор. И её дыхание.
— Кто вы? — шёпотом.
Я молчал. Потому что не знал, что сказать. «Я твой отец» — звучит как кино. «Я Ринат, который бросил твою мать» — звучит как приговор.
— Кто вы?! — она крикнула. И схватилась за живот. Схватка.
— Я довезу тебя. Потом расскажу. Держись.
Я выжал сто двадцать. Аварийка мигала. Встречные шарахались.
---
Перинатальный центр. Подъехал к приёмному покою. Выскочил. Открыл ей дверь.
Она вцепилась мне в руку. Рука — маленькая, горячая, мокрая.
— Больно!
— Я знаю. Сейчас. Помогут.
Выбежали медсёстры. Каталка. Схватили. Повезли.
Алина лежала на каталке. Поворачивала голову. Смотрела на меня. Теми глазами. Моими глазами.
— Вы не ответили! Кто вы?!
Двери приёмного покоя закрылись.
Я стоял на улице. Минус восемнадцать. В одной рубашке — куртку забыл в машине. Руки тряслись. Не от холода.
---
Я просидел в приёмном покое четыре часа. На пластиковом стуле. Рядом — автомат с кофе. Кофе — мерзкий. Я выпил шесть стаканов.
В семь утра вышла медсестра.
— Вы — Ринат? Который привёз роженицу?
— Да.
— Мальчик. Три шестьсот. Здоровый. Мама — в порядке.
— Спасибо. — Голос сел. — Можно к ней?
— Вы — родственник?
Я открыл рот. Закрыл. Родственник? Формально — отец. По факту — никто. Чужой таксист, который довёз.
— Нет. Я... таксист.
— Тогда — нет. Только родственники.
Я кивнул. Сел обратно на стул.
Через час пришёл мужчина. Молодой, лет двадцати пяти. Запыхавшийся. В глазах — ужас и счастье одновременно.
— Алина Рамильевна Закирова! Моя жена! Она тут?!
— Палата четыреста двенадцать, — сказала медсестра. — Поздравляю. Мальчик.
Мужчина — муж Алины. Отец её ребёнка. Он побежал по коридору. Счастливый. Молодой. Двадцать пять лет. Как я когда-то. Только он не сбежал.
Я сидел на стуле. И думал: вот он, альтернативный я. Тот, которым я мог бы быть, если бы не сказал «мне нужно время подумать».
---
Я уехал. Не стал ждать. Не стал объяснять. Кто я такой, чтобы лезть в её жизнь? У неё — муж, ребёнок, семья. Отец — Рамиль, который был рядом двадцать лет. А я? Я — человек, который довёз её в роддом. Точка.
Дома я сидел на кухне. Смотрел в стену.
Потом достал телефон. Открыл приложение «Яндекс.Такси». Нашёл поездку. Маршрут: Товарищеская, 14 — Перинатальный центр. Время: 03:14 — 03:26. Стоимость: 320 рублей.
Триста двадцать рублей. За двенадцать минут. За то, что я впервые за двадцать лет увидел свою дочь.
---
Через три дня мне позвонили. Незнакомый номер.
— Здравствуйте. Это Алина. Алина Закирова. Вы меня везли... в роддом.
— Да. Здравствуйте.
— Я... Мне мама рассказала. Я позвонила маме и описала водителя. Она сказала: «Это Ринат». И заплакала.
Тишина.
— Мне нужно знать, — сказала Алина. — Одну вещь.
— Спрашивай.
— Почему вы не сказали в машине?
Я подумал. Долго.
— Потому что ты рожала. Тебе было не до этого. И потому что... не заслужил.
Пауза.
— Мама говорит, что вы приезжали. Два раза.
— Два раза. Она не пустила.
— Она говорит, что правильно сделала.
— Она права.
Ещё одна пауза. Длинная. Я слышал, как где-то на фоне плакал ребёнок. Мой внук. Которого я никогда не увижу.
— Ринат, — сказала Алина. — Мальчика зовут Тимур. Три шестьсот. Здоровый. Чернявый. С вашими глазами.
Я молчал. Потому что если бы открыл рот — завыл бы.
— Я не готова вас видеть, — сказала она. — Пока. Может быть — потом. Может быть — никогда. Я не знаю. Мне нужно время.
— Я понимаю.
— Но... спасибо. За ту ночь. Если бы не вы — я бы не доехала. Скорая ехала двадцать минут. Вы приехали за четыре.
— Это моя работа.
— Нет, — тихо. — Это не работа. Это... я не знаю, как это назвать. Судьба. Или нет. Не знаю.
— Я тоже не знаю, Алина.
— До свидания, Ринат.
— До свидания.
Гудки.
Я положил телефон. Посидел. Вышел на балкон. Казань. Минус двенадцать. Снег. Тишина.
Мне сорок семь. У меня — кредитная «Шкода» с мутной фарой. Однушка на Преображенке. Ни жены, ни сына, ни собаки.
И дочь, которая сказала: «Может быть — потом. Может быть — никогда».
«Может быть» — это не «нет».
«Может быть» — это надежда. Первая за двадцать лет.
Я вернулся в комнату. Открыл приложение. Принял заказ. Поехал.
Потому что пока ждёшь «может быть» — надо жить. И возить людей. И надеяться, что однажды — снова зазвонит телефон.
---
А у вас есть человек, с которым вы потеряли связь — и случайно нашли? Или которого ищете до сих пор? И бывает ли слишком поздно — или «может быть» существует всегда? Напишите — здесь поймут.