Поезд номер сорок четыре «Адлер — Москва» отошёл от перрона Краснодара в двадцать три пятнадцать. Проводница вагона номер семь, Галина Фёдоровна Кравченко, пятьдесят два года, стаж — двадцать девять лет, прошлась по вагону, проверяя билеты.
Вагон плацкартный. Подушки тонкие. Бельё казённое. Запах — чай, носки и что-то неопределённо железнодорожное, к которому Галина за двадцать девять лет принюхалась до полной невосприимчивости.
Пассажиры укладывались. Дед на верхней боковой уже храпел. Семья с двумя детьми устраивалась в третьем купе — мать раскладывала еду, отец качал люльку. Студентки из Ростова хихикали, глядя в телефоны.
Всё штатно.
Кроме одной женщины.
Она сидела на нижнем месте в шестом отсеке. Номер места — двадцать два. Билет — до Москвы. Документ — паспорт на имя Ковалёвой Марины Александровны, тридцати одного года, город Краснодар.
Галина заметила её ещё на перроне. Марина стояла у вагона последней. Не с чемоданом — с полиэтиленовым пакетом. В пуховике не по размеру — мужском, огромном. Капюшон — до глаз.
Когда Галина попросила билет, Марина протянула его левой рукой. Правая — прижата к животу. Даже в полутьме вагона Галина увидела: запястье правой руки замотано бинтом. И бинт — бурый.
— Марина, вы в порядке? — спросила Галина тихо.
— Да. Всё хорошо. — Голос — как стёклышко. Тонкий. Ломкий.
Галина кивнула. Пошла дальше. Но вернулась через десять минут. С чаем.
— Вот, выпейте. Бесплатно. От вагона.
Марина взяла стакан. Руки дрожали. Подстаканник звенел.
— Спасибо.
И тогда капюшон чуть сполз. И Галина увидела.
Левый глаз — заплывший. Чёрно-фиолетовый. Скула — распухшая. На шее — след. Красный, полосой. Как от ремня.
Галина села рядом. Молча.
— Ничего страшного, — быстро сказала Марина. — Я упала. С лестницы.
— С лестницы, — повторила Галина.
— Да. Скользко было.
Галина помолчала. За двадцать девять лет на железной дороге она видела всякое. Пьяных. Буйных. Больных. Рожениц. Однажды — человека, который умер во сне на верхней полке где-то между Ростовом и Воронежем.
Но этот взгляд — затравленный, как у собаки, которую бьют, но которая всё равно возвращается к хозяину — она видела уже много раз. Слишком много.
— Марина, — сказала Галина, — я не буду спрашивать. Но если вам нужна помощь — я здесь. Всю ночь. Никуда не денусь.
Марина посмотрела на неё. Глаза — влажные.
— Мне некуда ехать, — шёпотом. — Я еду в Москву. К подруге. Если она ещё по тому адресу...
— Телефон у подруги есть?
— Мой телефон он разбил. Вчера. Я номер помню. Но позвонить не с чего.
Галина достала из кармана свой — старый кнопочный Nokia.
— Звоните.
Марина набрала номер. Гудки. Длинные. Пять. Семь.
— Алло? — Сонный голос.
— Катя... Это Марина. Маринка. Помнишь?
— Маринка?! Господи! Ты где?!
— В поезде. Еду в Москву. Катя, можно я у тебя...
— Да ты что, конечно! Господи, Маринка, что случилось?
— Потом расскажу. Я приеду завтра вечером.
Она отключилась. Вернула телефон.
— Спасибо, — прошептала.
— Ложитесь спать, — сказала Галина. — Я буду рядом.
---
В два часа ночи раздался стук.
Не в купе проводника. В дверь вагона. Снаружи. Поезд стоял на станции Кропоткин — техническая остановка, двенадцать минут.
Стук. Потом — удар. Потом — крик.
— ОТКРОЙТЕ! ОТКРОЙТЕ, Я СКАЗАЛ!
Галина подошла к двери. Посмотрела в окошко.
На перроне стоял мужчина. Лет тридцати пяти. Здоровый. Кожаная куртка. Бритый затылок. Глаза — бешеные. Рядом — «Приора» с заведённым двигателем. Дверь открыта.
Он ехал за поездом. Двести километров. По ночной трассе. Два часа.
— ОТКРОЙТЕ КУПЕ! Я ЗАБЕРУ ЖЕНУ! ОНА ТУТ! Я ЗНАЮ!
Галина не открыла.
— Поезд закрыт на стоянке. Посадка не производится.
— ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ПОСАДКУ! МАРИНА! МАРИНА, ВЫХОДИ!
Галина обернулась. Марина стояла в проходе. Белая. Босиком. Руки — как плети.
— Это Андрей, — прошептала она. — Мой муж. Он нашёл. Господи, он нашёл...
— Марина, идите на своё место. Сейчас.
— Он не уйдёт. Вы не знаете его. Он не уйдёт, пока не заберёт.
— Идите. На место.
Марина ушла. На полусогнутых.
Галина повернулась к двери. Мужик колотил кулаками.
— Женщина, открой по-хорошему! Я мужик, имею право забрать свою жену!
— У вас нет билета. У вас нет права входить в вагон. Отойдите от двери.
— ТЫ КТО ТАКАЯ?! ПРОВОДНИЦА?! Я ТЕБЯ ВМЕСТЕ С ВАГОНОМ ПЕРЕВЕРНУ!
Галина достала рацию.
— Начальник поезда, Кравченко, вагон семь. На перроне агрессивный гражданин, пытается проникнуть в вагон. Прошу вызвать наряд.
— Принял, Кравченко. Наряд вызван. Держитесь.
Мужик услышал рацию. Замолчал на секунду. Потом — тише, но страшнее:
— Слушай, тётка. Я тебя запомнил. Номер вагона — семь. Я узнаю, где ты живёшь. И приду.
Галина смотрела на него через стекло. Двадцать девять лет. Три инфаркта у мужа. Дочь, которая растёт одна, потому что Галина — в рейсах. Зарплата — тридцать четыре тысячи. Премия за ночные — две восемьсот.
Она должна была испугаться. Наверное, нормальный человек испугался бы.
Галина закрыла замок на ключ. Повернула дважды. И сказала — тихо, но так, что он услышал через стекло:
— Через мой труп.
---
Наряд линейной полиции прибыл через семь минут. Двое — сержант и старший лейтенант. Мужика — Андрея Викторовича Ковалёва — скрутили у вагона. Он орал, матерился, пытался вырваться.
— ЭТО МОЯ ЖЕНА! Я ИМЕЮ ПРАВО!
— Гражданин, вы задержаны за нарушение общественного порядка, — сказал старший лейтенант. — Пройдёмте.
Его увели. «Приору» поставили на штрафстоянку. Поезд тронулся. С опозданием в четыре минуты.
Галина пошла к Марине.
Марина сидела на полке, обхватив колени руками. Раскачивалась.
— Он найдёт. Он всегда находит. Три раза уходила. Три раза возвращалась. Он находит.
Галина села рядом.
— Расскажи мне.
И Марина рассказала.
Семь лет. Семь лет он бил. Не каждый день — нет. Раз в месяц. Иногда — раз в неделю. Иногда — реже. Когда пил — чаще. Когда трезвый — мог месяц не трогать. Цветы приносил. Прощения просил. «Маринка, я больше не буду. Ты же знаешь, я тебя люблю».
Первый раз — пощёчина. «Ты опоздала с работы, я волновался». Она простила. Все прощают первый раз.
Второй раз — удар кулаком. По рёбрам. «Ты улыбалась этому мужику в магазине». Она пошла в травмпункт. Сказала: упала. Врач посмотрел. Записал: «бытовая травма». Не спросил.
Потом — ремень. Потом — шнур от утюга. Потом — ожог сигаретой на плече. Потом — «если уйдёшь, я тебя найду и убью; и мать твою убью; и подругу твою Катьку найду».
Марина уходила три раза. К маме. К подруге. В приют. Андрей находил. Каждый раз. Приходил с цветами. Плакал. «Я изменюсь. Я хожу к психологу. Я записался на курсы управления гневом».
Курсы длились две недели. Потом — снова.
Позавчера — хуже всего. Он пришёл пьяный. Увидел, что она пакует сумку. Схватил за волосы. Бил головой об стену. Сломал телефон. Порезала руку, когда пыталась закрыться в ванной — стекло от зеркала.
Ночью, когда он уснул, она взяла паспорт. Деньги — три тысячи, всё что было. И ушла. В чём была. В его пуховике, потому что свою куртку он спрятал ещё месяц назад. «Чтобы не бегала».
На вокзале купила билет на последние деньги. Плацкарт до Москвы. Две тысячи четыреста.
Осталось шестьсот рублей. На всё.
— Марина, — сказала Галина, — послушай меня. Я не психолог. Я проводница. Но за двадцать девять лет я видела таких, как ты, — много. И таких, как он, — тоже.
— И что?
— Он не изменится. Никогда. Ты это знаешь. Ты знала это после первой пощёчины. И знала, когда возвращалась. Потому что страшно. Потому что некуда. Потому что «а вдруг правда изменится».
Марина молчала.
— Не изменится. Но ты — можешь. Вот прямо сейчас. Ты уже в поезде. Ты уже едешь. Осталось — не повернуть назад.
— А если он найдёт в Москве?
— Ты подашь заявление. Зафиксируешь побои. Получишь защитное предписание. Смотри — я запишу тебе телефон. — Галина достала ручку. Написала на салфетке. — Это кризисный центр «Насилию.нет». Звони с Катиного телефона, как приедешь. Они помогут. Бесплатно. С юристом, с жильём, со всем.
Марина взяла салфетку. Сжала в кулаке.
— Почему вы мне помогаете?
Галина помолчала.
— Потому что двадцать восемь лет назад я сама ехала в таком поезде. С таким же синяком. С таким же пакетом. И проводница — бабка лет шестидесяти, имени не помню — дала мне чай и сказала: «Дочка, не возвращайся».
— И вы?
— Не вернулась. — Галина улыбнулась. — Устроилась на железную дорогу. Через год развелась. Через три — вышла за Мишу. Мой Миша за двадцать пять лет ни разу руку не поднял. Даже голос.
— Такие бывают?
— Бывают, Мариночка. Бывают.
---
Поезд шёл через ночь. Мимо Воронежа. Мимо Ельца. Мимо Тулы.
Марина уснула. Впервые за трое суток — уснула. Не вздрагивая. Не просыпаясь от каждого шороха. Просто — уснула. Как ребёнок. Свернувшись калачиком. Бинт на руке — бурый. Лицо — распухшее. Но дышит ровно.
Галина накрыла её вторым одеялом. Своим. Из купе проводника.
И пошла ставить чай. Утренний. На весь вагон. Потому что через три часа — Москва.
---
Курский вокзал. Десять утра.
Марина стояла на перроне. С полиэтиленовым пакетом. В мужском пуховике. Катька — подруга — бежала навстречу по перрону. Рыдала на ходу.
— Маринка! Маринка, живая!
Обнялись. Стояли. Качались.
Галина смотрела из вагона.
Марина обернулась. Подняла руку. Помахала. Одними пальцами.
— Спасибо, — одними губами.
Галина кивнула. Закрыла дверь. Взяла швабру. Пошла мыть вагон. Через четыре часа — обратный рейс. Москва — Адлер.
В кармане форменного пиджака лежала салфетка. Дубликат. С тем же номером кризисного центра. На всякий случай. Потому что за двадцать девять лет Галина поняла одну вещь: в каждом поезде едет хотя бы одна Марина.
И хотя бы одна проводница должна сказать: «Через мой труп».
---
Случалось ли вам помочь совершенно чужому человеку — просто потому, что когда-то помогли вам? И как вы думаете — можно ли уйти от абьюзера навсегда, или он всегда найдёт? Пишите. Здесь безопасно.