Я сидела у окна, сжимая в руках телефон без единого нового сообщения. Сегодня была пятница, а он обещал позвонить в четверг.
- Виолетта, хватит пялиться в окно - мамин голос прозвучал с порога кухни резко, как хлопок дверью.
Я не повернулась, продолжая смотреть на улицу.
- Мама, не начинай, пожалуйста.
- Не начинать? - она вошла в комнату, вытирая руки об фартук. - Доченька, ну посмотри на себя! Ты как привидение стала. Никуда ни ходишь, подруг не видишь, только и делаешь, что к этому… к нему мотаешься.
- К Грише, мама. У него имя есть.
- У зеков всегда есть имена, это не делает их святыми! - голос её дрогнул. - Он тебя использует, Вика! Проснись! Все видят, только ты слепая, как крот.
Я сжала пальцы так, что кости побелели. Все. Подруга Лена, соседка тётя Люда, даже продавщица из нашего магазина смотрела на меня с жалостливым презрением: "Опять передачку собираешь?"
- Он меня любит, - прошептала я, больше для себя, чем для матери. - Он говорит…
- Что он говорит? - мама села напротив, и её лицо, обычно такое живое и тёплое, стало вдруг старым и усталым. - Что он говорит тебе в этой клетке, а? Что ты его единственный лучик? Что он исправится? Что вы будете счастливы, когда он выйдет?
Её слова падали, как камни. Каждый - в точку.
- Ты меня послушай. В прошлый раз, когда ты приехала, он что, интересовался твоей больной спиной? Или как твои дела? Или сразу спросил, что ты привезла?
- Мама давай закончим разговор.
Тени от решетки на окне ложились на его лицо рваными полосами. Гриша сидел напротив, улыбался своей особой, чуть кривой улыбкой, от которой у меня в животе таял лед. Его рука, широкая, с синими прожилками, лежала на столе, и я накрыла ее своей. Он перевернул ладонь и сжал мои пальцы - крепко, почти до боли.
- Ну что, моя ждуля? - его голос был низким, хрипловатым от курения. Он всегда так меня называл. Сначала это было смешно, потом - мило, теперь звучало как прозвище из другой, выдуманной жизни.
- Соскучилась, - выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - Мама опять... Ну, ты знаешь.
Он покачал головой, и тени поползли по его щеке. - Не слушай никого. Они просто не понимают, что такое по-настоящему любить.
- Я знаю. Я верю. Я говорила это каждый раз. Себе. Ему. Всем, кто спрашивал.
- Передачку принесла? - спросил он, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое, острое. Не голод, нет. Скорее, расчет.
- Да, конечно, - поспешно кивнула я, вытаскивая из сумки список. - Сигареты, чай, тушенку, шоколад... Ты просил кальсоны теплые, я взяла самые плотные.
Он взял листок, пробежался глазами, и его лицо смягчилось. "Молодец. Умничка. Что бы я без тебя делал ..." Он не договорил, тяжело вздохнул. Эта взвешенная, чуть театральная грусть была мне знакома. - Скоро, милая, скоро все изменится. Выйду, устроимся. Будем жить. Ты ведь моя опора, единственная.
- Единственная, - повторила я шепотом. Это слово грело, как глоток дешевого портвейна в стужу - обжигало и потом оставляло пустоту.
На прощание он снова крепко сжал мою руку. "Жди любимая". Только ты у меня и осталась.
Я вышла на улицу. Мартовский ветер бил в лицо колючим ветром. В кармане пальто звонил телефон. Мама. Я не взяла трубку. Вместо этого я полезла в сумку за сигаретой и наткнулась на чек из магазина у вокзала, где за час до свидания скупала сигареты, тушенку, шоколад. Сумма была внушительной. Почти моя зарплата за четыре дня.
Ветер вырвал чек из пальцев и понес его по грязной земле. Я смотрела, как белая бумажка кувыркается, прилипает к луже, превращается в мокрый комок.
"Наверное, они правы", - вдруг совершенно четко и тихо прозвучало у меня внутри. Не голос мамы, не осуждающий шепот подруг, а мой собственный, усталый и предательски спокойный.
Я представила его лицо в полосах теней. Его быстрые глаза, скользнувшие к списку передачки. Его крепкое рукопожатие, которое должно было означать любовь, а означало лишь "ничего".
Холод забивался за воротник. Я так и не закурила. Просто стояла и смотрела на высокий забор с колючкой, за которым он остался. А я - снаружи. С пустой сумкой, тяжелым сердцем и чудовищной, невыносимой правдой, которая наконец-то догнала меня здесь, на промозглом ветру. Правдой, что я была не ждулей, а просто "передачкой". С ногами, сердцем и кошельком.
И любовь моя, такая отчаянная и гордая, оказалась просто длинным, грустным диалогом с самой собой в ожидании очередного свидания.