Я живу на четвёртом этаже. Один. Мне шестьдесят три. Зовут Виктор Николаевич. Бывший слесарь. Бывший муж. Бывший отец — сын уехал в Москву в двадцать два и звонит раз в полгода, на день рождения и Новый год.
Квартира — двушка в панельном доме. Обои — со времён Ельцина. Телевизор — подарок бывшей жены, которая ушла двадцать лет назад. Холодильник «Бирюса» — гудит, как трактор.
Рядом, в квартире тридцать два — жила Клавдия Ивановна. Восемьдесят один год. Маленькая, сухая. Лицо в морщинах. Глаза — голубые, прозрачные.
Клавдия Ивановна двадцать лет ставила мне суп под дверь.
Каждый день. Каждый. Без выходных. Без праздников. Без исключений.
Я приходил с работы — у двери кастрюлька. Алюминиевая. С крышкой. С запиской: «Витя, поешь. К.И.»
Куриный бульон. Борщ. Щи. Гороховый. Грибной. Тридцать разных супов. Двадцать лет. Семь тысяч триста кастрюлек.
Я никогда не спрашивал, зачем она это делает. Не благодарил. Ну, иногда — «спасибо, Клавдия Ивановна» в подъезде. Но чаще — просто забирал кастрюльку и закрывал дверь.
---
Клавдия Ивановна жила одна. Муж умер давно. Дети — нет. Не было. Ни братьев, ни сестёр. Пенсия — девятнадцать тысяч. Из них — восемь на квартплату, четыре на лекарства, остальное — на еду. На суп.
Она готовила на двоих. Всегда. Себе — тарелку. Мне — кастрюльку.
Иногда я видел её на лестнице. Она поднималась тяжело. Колени. Сердце. Суставы. Каждая ступенька — как отдельный подвиг.
— Клавдия Ивановна, вам помочь?
— Нет, Витенька. Я сама. Сама дойду.
Иногда я слышал, как она разговаривает. Через стену. Тихо. С кем-то. Я думал — телевизор. Потом понял — с собой. С богом. С кем-то, кого нет.
— Господи, пусть он поест сегодня. Пусть не забудет.
Это — обо мне. Виктор Николаевич. Слесарь. Который не может сам себе суп сварить.
Нет, могу. Просто — не хочется. Для кого? Для себя одного? Тарелка, ложка, стол, стена. Суп для одного — это не еда. Это одиночество в жидком виде.
А Клавдия Ивановна варила. И ставила под дверь. И я ел. И мне было не одиноко. Потому что кто-то помнил.
---
В прошлый четверг кастрюльки не было.
Я пришёл с работы — а у двери пусто. Впервые за двадцать лет.
Постучал к ней.
— Клавдия Ивановна!
Тишина.
— Клавдия Ивановна, вы дома?
Тишина.
Я позвонил участковому. Тот пришёл. Вскрыли дверь.
Клавдия Ивановна лежала на кровати. В чистом белом халате. Руки сложены на груди. Глаза закрыты. На тумбочке — иконка. И кастрюлька. Алюминиевая. С крышкой.
Суп. Последний. Гороховый. Успела сварить. Не успела поставить под дверь.
Врач сказал: «Сердце. Тихо ушла. Во сне. Не мучилась».
Я стоял в её квартире. Смотрел на эту кастрюльку. И не мог дышать.
---
Похороны были в субботу. Пришли четыре человека. Я. Участковый. Соседка с первого этажа — баба Зина. И почтальон Нина Васильевна, которая двадцать лет приносила Клавдии Ивановне пенсию.
Четыре человека.
Восемьдесят один год жизни — и четыре человека на прощание.
Я заказал гроб — двенадцать тысяч. Место — бесплатное. Оградку — восемь. Памятник — потом. Когда деньги будут.
Баба Зина плакала.
— Она же святая была, Витя. Святая. Ты знаешь, что она каждый месяц в детдом конфеты возила? Коробку. Из своих девятнадцати тысяч — отрывала на конфеты для чужих детей.
— Нет. Не знал.
— А что она кошек кормила? Пять кошек во дворе. Каждый день. Из своего супа.
— Не знал.
— А что она тебе до последнего дня суп варила? Даже когда руки тряслись?
— Знал. — Я опустил голову. — Знал.
---
После похорон я зашёл в её квартиру. Нужно было прибраться. Собрать вещи. Вызвать кого-то...
Квартира маленькая. Однушка. Двадцать восемь метров. Чисто — до блеска. Занавесочки — белые, накрахмаленные. На окне — герань. Три горшка. Красная. Розовая. Белая.
На столе — тетрадка. Школьная. В клетку. Я открыл.
Рецепты. Все её рецепты. Триста двадцать восемь рецептов супов. На каждой странице — аккуратным почерком. С пометками.
«Витенька любит погуще» — рядом с борщом.
«Без лука — у него изжога» — рядом с грибным.
«Зимой — побольше картошки, замёрз наверное» — рядом с щами.
Триста двадцать восемь рецептов. Двадцать лет. Для меня. Только для меня.
Я сидел на её табуретке. С этой тетрадкой. И плакал. Как не плакал с тех пор, как мать умерла.
---
А потом я нашёл записку. Под дверью. Не под моей — под её. С внутренней стороны. Она лежала на полу, у порога. Как будто Клавдия Ивановна хотела подсунуть её мне, но не успела.
Маленький листочек. Из той же тетрадки. В клетку.
Почерк — неровный. Дрожащий. Последний.
*«Витенька.*
*Прости, что сегодня без супа. Руки не слушаются. Наверное, устала.*
*Я хотела тебе сказать ещё в две тысячи пятом, когда Люба ушла. Но побоялась. А теперь — уже можно.*
*Ты похож на моего Колю. Моего мужа. Который умер в семьдесят восьмом. У тебя его руки. Его походка. Его привычка ставить ботинки носками к стене.*
*Я двадцать лет варила суп не тебе. Я варила Коле. Потому что когда ты ешь — я слышу через стенку, как ложка стучит по тарелке. И мне кажется, что Коля жив. Что он рядом. Что он ест мой суп и сейчас скажет: «Клава, вкусно».*
*Прости меня за обман. Я знаю, что ты — не Коля. Но ты мне помог. Двадцать лет. Просто тем, что ел.*
*Спасибо тебе, Витенька. За каждую пустую кастрюльку у моей двери.*
*К.И.*
*P.S. Горох замочи с вечера. Тогда не будет жёстким. И соли поменьше. У тебя давление».*
---
Я стоял. Держал эту записку. Маленький листочек в клетку.
Двадцать лет. Семь тысяч кастрюлек. Она варила суп для мёртвого мужа. А кормила живого соседа. Потому что звук ложки по тарелке через стену был для неё единственным доказательством, что жизнь продолжается.
Я поставил записку в рамку. Повесил на кухне. Рядом с её тетрадкой.
И в тот вечер я впервые за двадцать лет сварил суп сам. Гороховый. По её рецепту. Замочил с вечера. Посолил поменьше.
Сел за стол. Налил в тарелку. Взял ложку.
И стукнул ею по тарелке. Громко. Чтобы через стенку было слышно.
Знаю, что за стенкой пусто. Знаю, что никто не услышит. Но я всё равно стукнул.
Потому что вдруг — услышит.
---
Есть ли в вашей жизни человек, который делает что-то для вас каждый день — а вы даже не замечаете? Успели ли вы сказать «спасибо»? Или — как я — опоздали? Напишите. Пока не поздно.