От автора: Если вы впервые читаете подобный рассказ, то лучше вам начать с первой части и познакомиться с главными героями поближе.
Часть первая: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Деревня звалась Глухари — несколько десяток изб, прижатых к кромке леса, будто люди пытались отступить, но не успели. Дальше — тропа, колодец, старая часовенка с покосившимся крестом. А за ней начинался лес. Тот самый, о котором всегда говорили шёпотом.
В тот вечер всё было как всегда.
Печь дышала теплом, половицы скрипели привычно, за стенами ухал филин. Мать уложила детей рядом — сперва мальчика, постарше, потом девочку, маленькую, с косичками, которые она никак не хотела расплетать даже на ночь.
— Спите, соколики, — сказала она, крестя их поочерёдно. — Утром отец с ярмарки вернётся.
Она рассказала им сказку — старую, не слишком весёлую, но дети любили такие. Про лес, про хитрого зверя, про то, как не стоит отвечать, если тебя зовут ночью. Когда дыхание у них выровнялось, мать потушила лучину и легла, уверенная: под этой крышей сегодня всё спокойно.
Ночью мальчик проснулся первым.
Ему показалось, что кто-то зовёт его по имени. Тихо, почти ласково. Голос был знакомый, но он никак не мог вспомнить — чей. Он сел, прислушался. Печь уже остыла, в избе было зябко.
— …иди… — прошептали откуда-то из-за стены.
Девочка заворочалась, открыла глаза.
— Ты слышал? — спросила она шёпотом.
Мальчик кивнул.
Шёпот шёл не из избы — снаружи. Из-под окна, со стороны леса. Он не пугал. Напротив — в нём было что-то манящее, будто кто-то знал, что именно нужно сказать, чтобы ноги сами встали с лавки.
— Мама… — начал мальчик, но голос утонул, словно его проглотила темнота.
Дверь избы скрипнула сама, тихо, без ветра. Холодный воздух пах хвоей и сырой землёй. Дети вышли босиком. Не плакали. Не звали. Шли, держась за руки, будто знали дорогу.
Лес принял их сразу.
Тропинка, днём едва заметная, ночью стала ясной, как нитка. Ветки расступались, корни прятались под землю, чтобы не мешать. Шёпот вёл всё глубже, становился громче, нетерпеливее.
А в избе мать проснулась только под утро — от странной тишины. Детские места были пусты. Дверь распахнута. На пороге — следы маленьких ног, уходящие к лесу. Кричать она начала не сразу. Сначала просто смотрела туда, где начиналось Чернолесье, и понимала: если дети ушли туда сами — значит, их позвали.
А если лес зовёт — значит, кто-то в нём снова проголодался.
***
Дорога вела на северо-восток, туда, где земля темнела раньше обычного, а птицы замолкали без причины. Чернолесье не обозначалось ни на одной карте — но книга в руках Иоанна словно тянула его именно туда, как тянет к ране язык.
Он открыл её ещё на рассвете, осторожно, будто боялся, что страницы могут обжечь.
Иоанн читал третью печать долго. Не один раз — возвращался к ней снова и снова, будто надеялся, что буквы изменятся, если смотреть на них достаточно упорно.
И падёт третья печать,
когда чистые души
будут уведены во тьму не силой — но зовом.
Когда лес примет то,
что ещё не знает греха.
И будет совершён обряд без ножа,
без крови на руках,
но с кровью в корнях.
— «Кровь в корнях»… — пробормотал он. — Что это значит?
Акакий шёл рядом, нахмурившись. Он не улыбался уже несколько часов — редкое для него состояние.
— Это не про убийство напрямую, — наконец сказал он. — Это про подпитку места. Есть земли, Ваня, которые помнят. Леса, которые… едят. Не мясо — судьбы. Поэтому мы идем в Чернолесье.
Иоанн остановился.
— Значит, важен не только ритуал, но и где он совершается?
— Именно. Печати ломают не где попало. Им нужны узлы. Старые. Очень старые. Там, где мир когда-то был тоньше. Там такое место.
Он постучал когтем по странице.
— Видишь? Ни названия, ни ориентира. Но есть признаки.
Иоанн медленно кивнул.
— Такие места описывали в старых летописях… как проклятые урочища. Там ещё писали, что…
— …что там пропадают дети, — перебил Акакий. — Всегда дети. Потому что взрослые слишком шумные внутри. Их тяжело вести.
Он вздохнул.
— Чтобы сломать эту печать, недостаточно увести чистые души. Их нужно вовлечь. Чтобы они сами сделали шаг. Чтобы место приняло их как дар.
— Но если крови нет…
— Кровь будет, — мрачно сказал бес. — Только не сразу. Это долгий обряд.
Сначала — зов. Потом — хождение по кругу. Потом — оставленное имя.
А уже потом… корни пьют.
Когда показалась деревня у края Чернолесья, Иоанн уже знал ответ, хотя боялся его принять.
— Значит, если мы остановим ритуал…
— …печать не падёт, — кивнул Акакий. — Даже если души уже уведены, пока обряд не завершён — мир ещё держится.
Иоанн сжал книгу.
— Тогда у нас есть время.
Акакий посмотрел в сторону леса, и впервые за долгое время не нашёл шутки.
— Есть. Но немного. Потому что такие обряды не совершают впопыхах. И тот, кто начал его здесь, делает это не в первый раз.
Деревня встретила Иоанна так, как встречают только в одном случае — когда ждут спасения.
Люди выходили из домов молча, кланялись низко, крестились, будто проверяя — настоящий ли. Кто-то плакал сразу, не дожидаясь слов. Кто-то смотрел пристально, с той особой надеждой, в которой уже нет веры, только последняя ставка.
И даже Акакий никого не пугал.
На него поглядывали с осторожностью, конечно, но без ужаса. В этих местах юродивый с когтями казался меньшим злом, чем лес за спинами.
Бес это заметил и даже повеселел.
— Ну надо же, — пробормотал он Иоанну, — наконец-то я просто странный, а не подозрительный. Отдохну душой.
У часовни собрались быстро. Маленькая, перекосившаяся, с потемневшими досками и иконой, у которой давно облезло золото — только глаза всё ещё смотрели строго, будто знали больше, чем следовало.
Говорили наперебой. Иоанн слушал и не перебивал.
Раньше, рассказывали, тоже бывало. Пропадали дети. Нечасто. По одному. Обычно — те, кто лез в лес. Кто хвастался смелостью, кто спорил, кто не слушал матерей. Такие случаи переживали тяжело, но… как-то укладывали в голове. Лес большой. Лес старый. Мало ли что.
— Мы их пугали, — шептала одна женщина, сжимая платок. — Рассказывали, чтоб не совались. И они слушали. Слушали, батюшка…
А потом всё изменилось. Теперь дети уходили сами. Не плакали. Не кричали.
Вставали ночью и шли. Будто знали дорогу. Будто их ждали.
— Мы двери запирали, — говорил староста, глядя в землю. — И окна. Иконы ставили. Да всё без толку.
Те, кто решался уехать, возвращались. Всегда возвращались.
— Мы до соседнего погоста доехали, — хрипло сказал мужик с пустым взглядом. — А ночью… ночью они ушли. Мы видели, как они встали. Спокойно так. Словно домой шли.
— А домой они куда идут? — тихо спросил Акакий.
Мужик посмотрел на лес.
— Туда.
Слова повисли, тяжёлые, как мокрый снег. Акакий медленно выдохнул. Его весёлость сползла, как маска.
— Значит, зов уже идёт, — сказал он тихо. — И сильный.
Иоанн почувствовал, как холодеет внутри. Это уже было не просто похищение. Это было принятие дара. Он перекрестился и шагнул вперёд.
— Мы останемся, — сказал он громко. — И разберёмся.
Люди выдохнули разом, будто только сейчас позволили себе дышать.
Слова про Ягу вылетели будто случайно.
— Да это ж Яга, — сказал кто-то из толпы, мужик лет сорока, с серым лицом и дергающимся глазом. — Баба Яга. Кому ж ещё?
Секунду было тихо, а потом люди рассмеялись. Нервно, с облегчением, будто ухватились за возможность отмахнуться.
— Да ты чего, Тимоха…
— Детские сказки.
— Страхов наслушался.
— Не слушайте его, батюшка, — быстро заговорил староста. — Мы детям это рассказываем, чтоб в лес не бегали. Пугалки да и всё.
Иоанн улыбнулся вежливо. Но не ответил. Акакий тоже молчал. Не усмехался. Не отпускал колкости. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел в сторону леса так, будто тот мог ответить ему взглядом.
Это молчание Иоанну не понравилось.
— Где мы можем остановиться? — спросил он.
Староста оживился сразу:
— У меня, батюшка. Дом просторный. Я один живу, а сам к друзьям переберусь.
Иоанн покачал головой.
— Благодарю, но нет. Если можно — лучше в часовне. Ближе к делу.
Никто не возражал. Напротив — будто даже рады были. Часовня всё равно пустовала, а святыня, как ни крути, под защитой. Им дали еды — кто хлеб, кто сыр, кто сушёную рыбу. И, конечно, самогон. В глиняной бутыли, бережно укутанной тряпицей.
— Наш, — с гордостью сказал староста. — Чистый. На хрене.
Акакий сразу оживился.
— Вот за это я люблю людей, — буркнул он. — Всегда знают, чем задобрить святость.
Часовня встретила их холодом и запахом старого дерева. Свечи трещали, отбрасывая кривые тени на стены. Иконы смотрели строго, но без укора — будто устали судить.
Они ели молча. Потом пили. Самогон оказался крепким, как исповедь перед смертью. Иоанн первым нарушил тишину:
— Ты сегодня странно молчал.
Акакий усмехнулся, но без привычной лёгкости.
— Потому что сказки… — он сделал глоток, поморщился. — Сказки всегда выдумывают тогда, когда слишком страшно помнить правду.
Иоанн напрягся.
— Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, святоша, — перебил Акакий, — что Баба Яга — не миф. Не выдумка.
Он опустился на лавку, вытянул ноги.
— В аду по ней отдельная папка была. Толстая. С пометкой: древнее, автономное, не лезть без надобности.
Иоанн медленно перекрестился.
— Но… это же сказки.
— Нет, — спокойно сказал бес. — Это остатки. То, что не вписалось ни в рай, ни в ад. Старое, как сам страх. Она не служит никому. И если дети идут сами… — он замолчал, потом добавил тише: — значит, их не крадут. Их зовут. Меня беспокоит другое. Если даже такое древнее зло заинтересовано в падении печатей, кто еще будет пытаться их взломать?
Снаружи кто-то прошёл. Доски скрипнули. Иоанн почувствовал, как холод ползёт по спине.
— Акакий… — сказал он. — А если это она, сможем ли мы…
Бес посмотрел на него, впервые без шутки.
— Сможем ли мы её победить? Нет. Сможем ли мы договориться — вот это вопрос.
За стенами часовни лес шумел так, будто слушал. И где-то в глубине, очень далеко, кто-то тихо, терпеливо ждал.
***
Лес принял их неохотно.
Деревья стояли слишком близко друг к другу, будто сговорились, корни выползали на тропы, цепляясь за сапоги, а тишина была такой плотной, что хотелось говорить шёпотом — не из страха, а из вежливости. Иоанн шёл первым, Акакий плёлся следом, бурча себе под нос.
— Костяная нога, — напомнил Иоанн. — Избушка на курьих ножках.
Они бродили долго. Слишком долго. Лес будто водил их кругами, меняя направление без спроса. Когда ночь окончательно опустилась, Иоанн остановился.
— Надо возвращаться.
— Вот именно в этот момент, — сказал Акакий, — обычно и начинается самое интересное.
Дом возник внезапно.
Одинокий, перекошенный, старый, как грех, но… обычный. Ни ножек, ни перьев, ни курицы поблизости. Просто дом. Заброшенный. Молчаливый.
— Не похоже, — пробормотал Иоанн.
— Вот это и настораживает, — ответил Акакий.
Они сделали ещё шаг. Дверь распахнулась. И из неё вылетело что-то круглое.
— ААААА! — заорал Акакий, подпрыгивая. — ВАНЯ! ЭТО ЧТО?!
Шар катился по земле с бешеной скоростью, подпрыгнул и вцепился Акакию в ногу.
— Ай! Это что, мяч?! — завизжал бес. — ПОЧЕМУ ОН С КЛЫКАМИ?!
Иоанн, ошарашенный, попытался ударить его, но шар отскочил, плюнул чем-то липким и снова вцепился.
— ТЬФУ! — взвыл шар. — Фу! На вкус как бес! Гадость! Мне опять зубы чистить!
— Он говорит! И у него… — Иоанн замер, — у него глаза.
— ВАНЯ, ОН МЕНЯ ЖРЁТ, А ТЫ ГЛАЗА СЧИТАЕШЬ?!
Иоанн схватил первую попавшуюся палку. Удар. Шар отлетел, зашипел и скрылся в траве, обиженно поскуливая.
Тишина повисла снова. И тут из дверного проёма показалась нога. Костяная. Совершенно настоящая. А потом — она. Акакий застыл. Даже не заметил, как перестало болеть.
— …Вот это… — выдохнул он. — …поворот.
Перед ними стояла женщина. Высокая, статная, с пышной косой, перекинутой через плечо. Лицо — красивое, живое, с насмешкой в глазах. Фигуристая, уверенная в себе, словно вышла не из лесной глуши, а из хорошей жизни.
И только одна нога — белая, гладкая, костяная.
— Ну? — сказала она, оглядывая их. — Долго же вы шли, сказочники?
Акакий сглотнул.
— Слушай… я, конечно, многое видел… но в сказках вас сильно недооценили.
Яга усмехнулась.
— А ты, бес, слишком много болтаешь. Всегда.
Иоанн перекрестился, но взгляд отвести не смог.
— Баба… Яга…
— Для тебя — Яга, батюшка, — мягко поправила она. — А если вежливым будешь — может, и поговорим. Только учти, — добавила тихо, — если вы пришли за детьми… разговор будет короткий.
Акакий криво улыбнулся.
— Вот это я понимаю. Дама с характером.
— Колобо-о-ок! — протянула Яга, даже не повышая голоса.
Из травы донёсся обиженный писк, и зубастый шар выкатился обратно, подпрыгнул и прижался к её костяной ноге, будто щенок. Клыки у него при этом поменялись — щёлк, и уже другие, помельче, аккуратные.
Акакий прищурился.
— Да это же… тесто.
Колобок зарычал.
— Да не рычи, не рычи, — отмахнулся бес. — Я тебя съем? Нет. Ты меня съел? Пытался. Но давай честно, челюсти у тебя… — он наклонился ближе, — вставные, да?
Колобок щёлкнул челюстью, один клык вывалился.
— АГА! — радостно взвизгнул Акакий. — Ваня, он на протезах!
— Не дразни его, — лениво сказала Яга. — Он обидчивый. И зубы дорогие.
— Всё равно тесто, — буркнул бес, но отступил.
Он перевёл взгляд на Ягу… и завис.
— Слушай… — протянул он, оглядывая её с головы до костяной ноги. — А ты вот зачем такая?
— Какая? — прищурилась она.
— Ну… — Акакий развёл руками. — Сказочная. Страшная. Костяная нога, тьма, лес, дети пропадают… — он усмехнулся. — Я бы на твоём месте выбрал образ попроще. А то репутация страдает. Даже в аду на тебя досье есть. Но ни одного упоминания о твоем прекрасном образе, скорее безобразном. С седыми волосами, да бородавками....бррр
Яга рассмеялась. Низко, хрипло, но без злобы.
— Этот образ я сама придумала, бес. Чтобы отбить охоту лезть сюда. И, надо сказать, работает. Лезут только самые отчаянные… или самые глупые.
Иоанн нахмурился.
— Значит… вы не похищали детей?
Яга резко посерьёзнела.
— Никогда, — сказала она жёстко. — Ни одного. Я хранительница леса, а не пожирательница младенцев. Лес кормит, лес лечит, лес прячет. А детей… — она посмотрела в сторону тьмы, — раньше сам лес забирал, а теперь демоны.
— Демоны? — тихо спросил Иоанн.
Яга молча повернулась и махнула рукой. Воздух дрогнул, и в стене дома проявилось зеркало. Не стеклянное — тёмное, будто из воды. В нём мелькали тени, деревня, часовня, они сами — идущие по лесу.
— Я наблюдала за вами, — сказала она. — И знаю про печати. Про книгу тоже.
Иоанн побледнел.
— Откуда?..
— Я старая, батюшка, — усмехнулась она. — Старше многих ваших тайн.
Акакий фыркнул.
— Демоны, говоришь? Я бы поставил на еретиков. Демонам сюда лезть сложнее. Сил больше — да, но и шума тоже. А шум… — он постучал себе по лбу, — привлекает внимание.
Яга кивнула, но не согласилась.
— Последняя печать была не просто замком, — сказала она медленно. — Она была призывом.
Она посмотрела прямо на Акакия.
— Демоны-воители. Те самые. Служащие, сам знаешь кому. Когда печать пала, они стали свободны. На еретиков особо не положиться...
Колобок заскулил и спрятался за её ногу. Акакий помрачнел.
— Дела, — тихо сказал он. — И это уже не игры.
Яга перевела взгляд на лес.
— Я правильно все понимаю? Детей уводят для обряда? Они ключ к следующей печати? Знаю что их семь, и догадываюсь, что всё что происходит не случайно...
Иоанн сжал крест.
— Мы должны их найти. Пока не поздно. Есть еще шанс сохранить печать.
Акакий нервно усмехнулся и снова покосился на Ягу.
— Слушай… если мы всё это переживём… ты не против, если я ещё раз зайду? Ну, по делу. Или без.
Яга фыркнула.
— Сперва выживи, бес. Потом флиртуй.
Колобок злобно зарычал.
— Молчи, тесто, — шепнул Акакий. — У взрослых разговор.
Яга кивнула на распахнутую дверь.
— Заходите, чего встали. Решим, что делать дальше.
Дом внутри оказался совсем не таким, каким его рисуют в детских страшилках. Ни черепов на полках, ни свисающих кишок, ни вони тлена. Тепло. Сухо. Запах трав, дыма и чего-то сладкого, будто мёд с печёным яблоком. Стены бревенчатые, но живые — местами в коре, будто дом ещё помнил, что был деревом. Потолок низкий, закопчённый. В углу — печь, большая, старая, с трещинами, в которых светились угли, будто глаза.
— Уютненько, — пробормотал Акакий, оглядываясь. — Я ожидал… ну… большего количества костей.
— Разочарован? — усмехнулась Яга. — Могу достать пару, если тебе так спокойнее.
— Не-не, — поспешно замахал руками бес. — Я за минимализм. Я вообще за эстетику. Особенно такую… — он снова скользнул по ней взглядом, — природную.
— Ещё слово — и колобок тебя доест, — спокойно сказала она.
Колобок щёлкнул челюстью и довольно подпрыгнул.
Иоанн же стоял чуть поодаль, разглядывая стол. Он был завален всяким: корешки, сухие ягоды, обереги, ножи, чаши, связки перьев. Над столом висели пучки трав, а рядом — зеркало. То самое. Оно поблёскивало мутным светом, словно в нём медленно текла тьма.
— Садитесь, — сказала Яга. — Сейчас поколдуем. Посмотрим, где держат ваших детей.
Она кивнула Иоанну.
— Но прежде… расскажи. Как пала первая печать.
Иоанн тяжело вздохнул и рассказал. Про книгу. Про монастырь. Про то, как вынес её за стены. Про слова, которые прочёл вслух. И как мир, будто споткнувшись, треснул.
Яга слушала молча. Лишь изредка прищуривалась.
— Значит, так… — протянула она наконец. — Я многое вижу, батюшка. Лес шепчет. Зеркало показывает. Но как именно взламываются печати — этого я не знала. Потом вышла на вас. Видела и тебя, и беса, и книгу в твоих руках. Смотреть через зеркало, что кино глядеть, да только звука нет...
Она подошла к зеркалу и коснулась его пальцами. Поверхность пошла рябью.
— Когда случился разлом, — продолжила она, — я сразу вспомнила то время. Очень давно. Во время чумы. Земля тогда была слабой. Люди умирали тысячами, вера трещала, страх стоял густой, как туман. И именно тогда монахи… — она усмехнулась, — умные были, ничего не скажешь… запечатали проход.
— Значит, демоны решили вернуться, — сказал Иоанн.
— Вернуться, точно, — кивнула Яга. — Но не сами.
Акакий насторожился.
— Знаю не много, но слухи доходили. Хозяин, так мы... они его называют.
— Демоны ленивы, — сказала она с усмешкой. — Им подай готовую брешь, тёплый вход, ковровую дорожку. А тут — печати, обряды, кровь, дети… — она покачала головой. — Нет. За этим стоит кто-то другой. Тот, кто помнит старые пути. Тот, кому чума была выгодна. Хозяин. Не его имя, но многое объясняет...
В избе стало чуть холоднее.
— То самое начальство, — мрачно буркнул Акакий. — Вот говорил же, что всё это пахнет не просто адом, а… корпоративом.
Яга хмыкнула.
— Ты смешной, бес. И глупый. Но сердце у тебя… — она прищурилась, — слишком человеческое.
Акакий фыркнул.
— Сам в шоке.
Она вернулась к столу, зажгла несколько свечей, поставила чашу с тёмной водой.
— Детей держат недалеко, чувствую нутром, — сказала она, уже шепча заклинание.
Зеркало вспыхнуло. В нём мелькнули силуэты — маленькие, неподвижные.
Иоанн сжал кулаки.
— Мы успеем?
Яга посмотрела на него внимательно.
— Если поспешите — да. Если будете сомневаться… — она пожала плечами. — Лес не любит нерешительных.
Акакий криво улыбнулся.
— Ну что, Ваня. Пойдём спасать детей. Опять.
— С Божьей помощью, — тихо ответил Иоанн.
— И с моей, — добавила Яга. — А это, поверь, иногда надёжнее.
Колобок зарычал, перекатился к двери и щёлкнул челюстью.
— Тесто с нами? — спросил Акакий.
— Тесто с вами, — усмехнулся колобок. — Кто-то же должен кусать демонов за ноги.
Яга долго водила руками над чашей. Вода в ней чернела, густела, будто в неё подмешивали ночь. Свечи дрогнули, пламя вытянулось, а зеркало на стене снова ожило — лес в нём будто дышал.
— Есть, — тихо сказала она. — Пещера. Глубоко. Не моя земля. Там корни мёртвые, камень глухой. Лес туда не суётся — значит, и правда чужие. А потому глубоко под землей.
Она сняла зеркало со стены, и в одно мгновение, оно уменьшилось, и стало похожим на дамское зеркало. Протянула Иоанну.
— Возьмёшь. Пока оно с вами — я буду не только видеть и слышать, но и говорить. Если понадобится помощь… — усмехнулась, — зовите громко. Или молитесь. Иногда разницы нет.
— Благодарю, — искренне сказал Иоанн.
Колобок подпрыгнул, злобно клацнул челюстью и покатился к двери.
— Че встали то. Пошли. Я дорогу знаю. И перестань на хозяйку пялиться, бес почти рогатый.
— Да я просто эстет в душе, тесто, — обиделся Акакий. — Люблю красивое. Это профессиональное. Милая моя Яга, жди меня и я...
— Ещё слово — откушу твоего эстета, что ворочается у тебя под поясом, — весело пообещал колобок.
Иоанн устало выдохнул.
— Тише. Мы идём спасать детей, а не выяснять, кто кому чего откусит.
***
Лес молчал. Колобок катился впереди, иногда замирал, будто прислушивался, потом резко менял направление. Акакий ворчал, цеплялся за ветки и периодически наступал на корни, которые, казалось, специально лезли ему под ноги.
— Лес меня не любит, — буркнул он. — И я его тоже. Хоть тут взаимно.
— Он тебя чует, — отозвался колобок. — Ты пахнешь адом. И немытым высокомерием.
— Я пахну свободой, тесто, — огрызнулся бес. — И трагической судьбой.
Когда впереди показалась тёмная пасть пещеры, разговоры сами собой стихли. Камень вокруг был чёрный, будто обгоревший. Воздух — тяжёлый, липкий, пахнущий кровью и сыростью.
— Значит так, — прошептал Иоанн. — Нужно понять, сколько их там.
Колобок подпрыгнул и радостно заявил:
— Отлично! Тогда пошлём первым беса. Он же свой. Родня почти.
Акакий поперхнулся.
— Чего?! Я тебе кто, дипломат? Я вообще-то давно не друг аду. Я, между прочим, если ты не заметил… — он махнул рукой в сторону Иоанна, — подтираю зад святоше!
— Вот именно, — хихикнул колобок. — Неблагонадёжный элемент.
— Пошёл ты, — огрызнулся бес. — Лучше ты иди. Маленький, шустрый, незаметный. А если что, — он пожал плечами, — то тесто не жалко.
Колобок злобно щёлкнул челюстью.
— Трус.
— Катись, разведчик, — фыркнул Акакий.
— Бес-трус, — бросил колобок напоследок и, не дав возразить, растворился в темноте пещеры, сливаясь с тенью так быстро, что его будто и не было.
Иоанн перекрестился.
— Господи, сохрани его… даже если он тесто.
Акакий мрачно уставился в темноту.
— Если с ним что-то случится… Я скажу Яге, что он сам напросился.
Колобок выкатился из тьмы так резко, что Акакий дернулся и едва не всадил копыто в камень.
— Пять, — выпалил он, тяжело дыша. — Демонов пять. А детей… — он поморщился, — детей много. Считать не стал. Любят у вас, у людей, сношаться, ничего не скажешь.
— Следи за языком, — сухо сказал Иоанн.
— Да я по делу! — фыркнул колобок. — И дети… не такие. Сидят ровно. Не плачут. Не говорят. В одну точку смотрят. Как… заколдованные. Или уже наполовину пустые.
Акакий поёжился.
— Плохо. Очень плохо.
Иоанн присел у стены пещеры и начал раскладывать нехитрые запасы: фляжку со святой водой, мешочек с освящённой солью, два простых железных креста, потёртых, но намоленных. Он прикрыл глаза, шевеля губами — перебирал молитвы, те, что помнил наизусть. Те, что говорили шёпотом, когда уже не оставалось времени бояться.
— Слушайте, — сказал он тихо. — Мы с Акакием идём первыми. Поднимем шум, отвлечём. Колобок — чертишь ловушку.
— Чем мне чертить? — возмутился колобок. — Лап у меня нет.
— Да хоть зубами, — хмыкнул бес. — У тебя их вон сколько, запасных.
Иоанн развернул маленький свиток. На пергаменте был выведен сложный знак — круг, пересечённый символами, древними, ещё монашескими.
— Вот так. Если они войдут внутрь, их сила ослабнет. Они не смогут выйти из него. И тогда… — он сжал крест, — тогда я смогу изгнать их всех разом. Смертельный экзорцизм.
Колобок присвистнул.
— Ну ты даёшь, батюшка. Ладно. Сделаем красиво.
Они вошли.
Пещера раскрылась шире, чем казалась снаружи. В центре — дети. Десятки. Сидят на холодном камне, руки на коленях, глаза стеклянные. Вокруг — они. Пятеро. Высокие, искажённые, с кожей, будто обожжённой изнутри. Они обернулись одновременно.
— Опоздали, — прошипел один.
Иоанн шагнул вперёд.
— Именем Господа…
— Ой, да брось, — рассмеялся демон. — Не трать слова попусту.
Акакий рванул первым. Святой водой он плеснул, как плетью. Демоны заорали, кожа задымилась. Иоанн читал молитву, бросая в демонов святую соль, не давая им подойти ближе. Колобок юркнул в сторону, вгрызаясь зубами в камень, вычерчивая линию за линией. Символ начинал замыкаться.
— Быстрее, тесто! — крикнул бес, отбиваясь от когтей.
Иоанн читал молитву вслух, голос дрожал, но не сбивался. Крест светился тускло, но уверенно. Один демон упал на колени, завыл.
И тут их накрыли.
Тьма сомкнулась, как пасть. Удар — и Иоанна отшвырнуло к стене. Акакия прижали к полу, когти вонзились в плечи. Колобка отбросили, как игрушку.
— Почти, — прошептал демон, склоняясь над священником. — Но почти — не считается.
И вдруг… дети начали падать.
Один за другим. Без крика. Без вздоха. Как куклы. На лбах у них вспыхивали знаки. Камень под ногами задрожал. По стенам побежали трещины.
Земля застонала. Иоанн, лежа в пыли, понял:
— Мы… опоздали…
Где-то глубоко, под лесом, что-то щёлкнуло.
И пала третья печать...
***
Их связали быстро. Умело. Без лишней ярости — как связывают тех, кто уже не опасен.
Грубая, липкая тьма обвила запястья, стянула ноги. Акакий дёрнулся раз, другой — бесполезно. Он замер, тяжело дыша. Шутки кончились. Даже колобок притих, только глухо покатился по камню, когда его пнули в сторону.
Детей начали уносить. Молча. Демоны брали по одному телу, легко, будто это были не дети, а мешки с зерном. Их уводили глубже, в ответвление пещеры, куда не доходил даже тусклый свет. Знаки на лбах гасли один за другим.
— С вами кое-кто хочет пообщаться, — сказал один из демонов, тот самый, что говорил больше других. Его голос был почти вежливым.
Акакий сглотнул. Он знал этот тон.
— Хозяин? — тихо спросил он.
Демон усмехнулся.
— Можно и так сказать.
Бес впервые за долгое время почувствовал страх. Не боль, не угрозу — именно страх. Тот самый, адский, липкий, когда понимаешь: если он придёт, ты уже никто. Ни бес, ни слуга, ни предатель. Пыль. Он не видел его в аду, не горел желанием видеть его и на земле.
Их обыскали. Забрали всё: кресты, фляги, соль, свитки, зеркало. Книгу Иоанна держали дольше. Пытались листать, шипели, злились. Страницы не поддавались. Ни когтям, ни силе.
— Странная, — пробормотал демон и всё же забрал её. — Хозяин разберётся.
Иоанн сидел, опустив голову. Плечи дрожали. Он не плакал — хуже. Он был сломлен.
— Я молился… — прошептал он хрипло. — Я всю жизнь тебе молился. За них. За мир. За милость.
Он поднял взгляд. Глаза были пустые, злые, уставшие.
— Где ты был? — прошипел он в темноту. — Где ты был, когда дети умирали?!
Акакий вздрогнул. Так Иоанн ещё никогда не говорил. Он никогда раньше не обращался в слух к Богу, да еще в таком тоне.
— Если ты есть… — голос священника сорвался, — то ты либо глух, либо тебе плевать.
Пещера ответила тишиной. Где-то в глубине раздались шаги. Медленные. Тяжёлые. Такие, от которых дрожит сама земля. И все — даже демоны — замолчали.
Продолжение следует...