Меня зовут Эмили, и сегодня вечером я впервые выхожу в свет. Мама застегивает последнюю пуговицу на моем бледно-голубом платье, шепча: «Держись рядом с Клэр».
Клэр — моя кузина, для нее этот маскарад в Гранд-Опере уже третий в сезоне. Она в малиновом, с черной полумаской, усыпанной стразами, и смеется надо мной, видя, как дрожат мои руки в белых лайковых перчатках.
— Перестань, Эмили, — говорит она, поправляя жемчужную нить у меня на шее, — Ты вся горишь от волнения. Сегодня будет весело!
Но ее глаза, такие уверенные и яркие за маской, скользят по огромному фойе не в поисках знакомых лиц, а с каким-то другим, острым интересом. Она выглядит не столько гостьей, сколько охотницей.
Бал — это ослепительный водоворот. Парча и шелк мелькают под светом хрустальных люстр, смех смешивается с начальными аккордами оркестра, запах духов, воска и горящих свечей кружит голову. Я чувствую себя маленькой лодкой в бушующем, прекрасном море. Я пытаюсь уловить мелодию, слежу за танцующими, и сердце колотится в такт вальса.
Но Клэр не танцует. Она стоит у мраморной колонны, и ее взгляд прикован к роскошным ложам ярусов, утопающим в бархате и тени. Я подхожу ближе.
— Что ты ищешь?— спрашиваю я.
— Его, — отвечает она, не отрывая взгляда, — Призрака Оперы. Говорят, он появляется на всех маскарадах. Стоит там, в самой последней ложе, окутанной красным бархатом штор. Смотрит. Никто не знает его лица. Он — тень в тени. И он ищет... Ее...
По моей спине пробегает холодок. Внезапно ослепительный блеск бала приобретает двойное дно. Эти маски скрывают не только лица, но и тайны. Шепот за спиной, чей-то загадочный взгляд из-под бархатной маски — теперь кажется, что в каждом из них может быть что-то нездешнее. Загадочное, волшебное... И жуткое... Потрясающая музыка звучит уже не просто фоном, а словно живое, дышащее существо этого здания, управляемое невидимой рукой.
Я смотрю на ту самую ложу. Там лишь густая тень. Но мне чудится, что тень эта движется, дышит. Или это игра воображения?
—Ты веришь в эту легенду? — шепчу я, цепляясь за рукав её платья.
Она наконец смотрит на меня, и в ее глазах я вижу не страх, а лихорадочный, почти восторженный азарт.
— Верю ли я в привидений? Не знаю. Но верю в тайну. А это место, — она делает широкий жест, обнимая весь сверкающий зал, — Пропитано ею до последнего камня. Оно дышит ею, живёт... Это куда интереснее, чем очередной вальс с графом Дювалем.
Оркестр берет новый, более тревожный аккорд. Свечи на одной из люстр вдруг колышутся, словно от сквозняка, которого не может быть в этом запечатанном великолепии. На мгновение свет меркнет.
Я сжимаю веер. Страх и восхищение сплетаются во мне в единый клубок. Я больше не просто робкая дебютантка на своем первом балу. Я — часть чего-то большего, древнего и загадочного. И где-то вверху, во тьме, кто-то, возможно, наблюдает за нами — за мной, трепещущей от новых чувств, и за Клэр, жадно ищущей следы нездешнего присутствия. Бал продолжается, но теперь он кажется лишь красивой ширмой, за которой скрывается настоящая, вечная драма этого храма музыки.
