Она начала писать ему весной..
Не сразу после похоронки — тогда слова не шли, только ком стоял в горле, и руки были чужие, тяжёлые, будто не её. Писать начала позже, когда снег сошёл, оголив чёрную землю, когда стало ясно: ждать больше некого, а жить всё равно придётся..
Первое письмо было короткое. Не потому что сказать нечего — наоборот, всего было слишком много. Она долго сидела за столом, глядя на чистый лист, на то, как солнечный луч ползёт по стене, задевает икону, цепляется за край полки. Потом вывела аккуратно, как в школе учили:
«Здравствуй, родной…»
И остановилась.
Дальше — тишина.. За окном кричали грачи, в печи потрескивали дрова, а она сидела и слушала, как дом дышит, и понимала вдруг, что не надо ни объяснять, ни спрашивать. Он и так всё знает.
Писала о простом..
Что огород перекопала, тяжело было — спина ныла, но справилась. Что корову удалось оставить, не забрали. Что крыша потекла, да Фёдор помог, залатал. Что яблоня, которую они вместе сажали, не замёрзла — зацвела, как ни в чём не бывало..
Письмо сложила аккуратно, вчетверо. Адреса не писала. Положила в ящик комода, под стопку старых полотенец. Села рядом, посидела немного. И стало легче. Не радостно — легче.
Потом писала ещё..
Летом — реже. Зимой — чаще, длиннее. Зимой вообще время другое: медленное, вязкое. Слова сами тянулись, как дым из трубы.
Годы шли..
Деревня редела. Дома пустели. Кто уезжал, кто уходил навсегда. А она жила. Вставала затемно, топила печь, кормила кур, носила воду, штопала, вязала. Писала по вечерам, когда лампа отбрасывала жёлтый круг света на стол, а за окном выл ветер.
Иногда ловила себя на том, что пишет, будто он рядом. Будто выйдет сейчас из сеней, стряхнёт снег с плеч, скажет: «Опять за бумажки взялась?» И усмехнётся. Тогда она улыбалась в ответ — тихо, почти незаметно — и продолжала писать..
Писала, как научился говорить их сын. Как в первый раз пошёл в школу, как стеснялся, как держал портфель обеими руками. Писала, как потом вырос, как стал похож — не лицом, нет, а походкой, привычкой молчать.
Сын уехал..
Писала об этом тоже. Без обиды. Просто так вышло. Город забрал. Присылал деньги, открытки к праздникам. Она складывала их в отдельную коробку, а письма мужу — по-прежнему в комод.
Иногда соседки говорили:
— Что ты всё пишешь? Кому?
Она пожимала плечами:
— Да так… привыкла.
Привычка — штука крепкая.. Она держит, когда всё остальное рассыпается..
Со временем почерк стал неровный. Буквы поплыли, строки съезжали. Она злилась на руки, грела их над печкой, дула на пальцы, но всё равно писала. Иногда всего пару строчек. Иногда — целую страницу, пока глаза не начинали слезиться от усталости..
Однажды она написала:
«Сегодня подумала — а вдруг ты давно ждешь..»
Подумала. Перечитала. И не стала вычёркивать..
Последние годы она почти не выходила из дома. Сидела у окна, смотрела, как меняются сезоны: как весной вода бежит по канавам, как летом пыль вьётся над дорогой, как осенью листья липнут к сапогам, как зимой всё снова становится белым и тихим.
Писала и тогда...
О том, что слышит, как скрипит половица в углу. О том, что снится ей всё реже, но если снится — молодой, как в тот год, когда уходил. О том, что не боится. Что устала — да. А бояться уже не получается..
Последнее письмо она писала долго. С перерывами. Лист лежал на столе несколько дней. Она подходила, дописывала строчку, отходила. В конце вывела: «Я, кажется, всё сказала.. Скоро повидаемся.. »
Сложила письмо. Положила к остальным. Провела рукой по стопке — осторожно, будто гладила.
Весной, когда её не стало, сын приехал разбирать дом.. открыл ящик комода.. Нашёл письма.. сидел долго. Не читал сразу. Просто держал в руках, чувствуя тяжесть — не бумаги, нет. Чего-то большего..
А дом стоял.
И за окном цвела яблоня..