Нейропсихологическая байка с эстетикой внутренней улыбки
Мой первый конец света начался раньше, чем вылез мой первый зуб.
7 января 1969 года я родилась, и человечество, кажется, решило: раз уж появился новый человек, надо немедленно его предупредить, что времени мало. С тех пор предупреждают регулярно. Я успеваю и жить, и чай заварить, и очередной конец света пережить.
Если бы мне платили за каждый апокалипсис, который я пережила, у меня уже была бы коллекция чашек под разные сценарии. Одна, например, «на парад планет». Вторая «на компьютерный сбой». Третья «на календарь, который всё понял неправильно». И четвёртая, маленькая, дорожная, на случай, если конец света застанет меня в очереди за хлебом. А очередь, как известно, явление устойчивее любых прогнозов.
Самое забавное в «концах света» то, что они всегда приходят с одинаковой интонацией. Она узнаваемая, как запах подгоревшего тоста: срочно, немедленно, всё пропало, готовьтесь, пока не поздно. И дальше у человека внутри разворачивается кино, где он уже не живёт, а репетирует прощание. Иногда сутками. Иногда неделями. А иногда годами, если прогноз с переносом даты.
И вот тут у меня есть личное правило. Выстраданное, но нежное. Я называю его правилом мамонта.
Если всё случится резко и мгновенно, так что мы, как мамонты, даже не успеем моргнуть, то в чём смысл портить себе сегодняшний день? Если действительно будет то самое «щёлк и тишина», тревога не станет спасательным кругом. Она станет просто ещё одним способом прожить меньше, пока всё ещё можно проживать больше.
А если всё не мгновенно, если есть время, если есть этапы, если есть хоть какая-то возможность что-то сделать, тогда нам снова не нужна истерика. Нам нужна ясность. Спокойная голова. И нормальная жизнь в промежутках между новостями.
Я вообще люблю промежутки. В них помещается всё настоящее.
В моём личном календаре громких назначений были сюжеты поярче и поскромнее. Были «космические» версии, где небо то ли приближалось, то ли размахивалось чем-то тяжёлым. Были «технологические», где конец света обещали из-за того, что компьютеры перепутают год и коллективно упадут в обморок. Были «календарные», где кто-то уверенно сообщил, что древний счётчик времени дошёл до края и дальше мир должен аккуратно выключиться, как лампочка.
Но королём праздника, безусловно, был год 2000. Это был не год, а шведский стол из апокалипсисов. Там было всё: и «в этом году вообще всё закончится», и «вот конкретный день», и «парад планет», и «ночью в полночь сломаются системы», и «суд небесный по расписанию», и даже варианты на случай, если вам неудобно в январе. Пожалуйста, вот апрель и май. Если бы апокалипсис был сериалом, 2000-й сняли бы в двадцати сезонах и всё равно закончили бы фразой «продолжение следует».
По одному известному сводному перечню только внутри сюжетов вокруг 2000 года набирается шестнадцать отдельных вариантов. И это не считая того, что у некоторых историй было ещё и послевкусие, когда люди слишком буквально поверили обещаниям и заплатили за них реальностью.
После 2000-го, мне кажется, человечество действительно чуть выдохнуло. Не потому что стало мудрее навсегда, а потому что намаялось бояться до дрожи в коленях, пока часы тикали к полуночи. Немного тишины. Немного жизни. Немного ощущения: «Оказывается, мы умеем просыпаться утром и просто варить кашу, не проверяя, не начался ли Армагеддон в соседней комнате».
А потом всё вернулось. Потому что страх, он как реклама. Если один ролик не сработал, запускают другой, с более яркой картинкой.
И вот теперь снова обещают, что мир мгновенно замёрзнет. Чтобы красиво. Чтобы эффектно. Чтобы мы стали археологическим сюжетом. Ну или сами оттаем через сто тысяч лет, как мамонты, с лютиками в зубах. Почему лютики, не спрашивайте. У конца света вообще странный вкус.
И знаете, что мне в этом сценарии нравится больше всего? То, что нас предупреждают заранее.
Я даже скажу больше: предупреждать заранее это почти уважительно. В идеале, конечно, хотелось бы точную дату и время. Не вот это «в этом году», а прямо по-человечески: «в пятницу, в 18:30». Чтобы я успела.
Потому что если уж меня будут откапывать потомки или случайно обнаружат подо льдом будущие исследователи, я хочу, чтобы они ахнули. Не от ужаса, а от эстетики.
Я хочу сидеть в шезлонге в самом шикарном платье, с хорошим макияжем, с бокалом игристого в руке и клубникой в зубах. Не лютики. Клубника всё-таки взрослая версия апокалипсиса. И пусть они скажут: «Вот это да. Человек явно не паниковал. Человек жил». И упадут в обморок не от страха, а от красоты увиденного и восхищения тем, как можно проживать жизнь.
Понимаете, в чём тут тонкость. Страх всегда предлагает странную сделку: отдай мне сегодняшнюю радость, и я дам тебе ощущение, что ты контролируешь завтра. И люди отдают. Сначала чуть-чуть: вечер, сон, разговор. Потом больше: неделю спокойствия, вкус к жизни, доверие к себе. А завтра всё равно наступает по своим законам.
Я не против осторожности. Я за осторожность, которая не съедает жизнь. Я за то, чтобы беречь себя не консервированными страхами, а простыми вещами: ясным утром, тёплым разговором, делом, которое имеет смысл, чашкой чая, прогулкой, любимой музыкой, умением закрывать страшный чат и открывать окно.
Я за жизнь. За жизнь сейчас. А не за страх, который делает нас мамонтами заранее, ещё до того, как на горизонте появился хоть один лютик.
Список пережитых концов света могу предъявить не для того, чтобы выучить наизусть, а для того, чтобы улыбнуться и вспомнить: сколько раз нас уже «заканчивали», а мы всё равно умудрялись жить, любить, учиться, смеяться и выращивать свои маленькие «сегодня».
© Ольга Кобелева