2015 год. Иван возвращался из глухой деревни на своём потрёпанном грузовике. Кузов был плотно забит мясом – он закупал его для себя, впрок, на долгую степную зиму. Единственная дорога вела через безлюдную долину, что раскинулась вдоль самой границы. Этот многокилометровый унылый участок был ему знаком до тошноты, но в тот день, в середине октября, всё пошло иначе.
Он выехал поздно и теперь двигался строго на запад, прямо в багровое, расплющенное у горизонта солнце. Степь, обычно живая от ветра, замерла в полном, давящем безмолвии. Давление в шинах было в норме, мотор работал ровно, но внутреннее напряжение росло. Иван прибавил громкости в кабине, но даже радио, обычно ловившее здесь одну частоту, шипело пустым белым шумом.
Аномалия произошла на самом длинном и прямом участке пути. Прямо перед капотом, на расстоянии не более тридцати метров, твёрдое асфальтовое полотно вздыбилось. Это не было игрой света. Он услышал низкий, каменный хруст. Дорога поднялась единой, монолитной массой, образовав вертикальную стену высотой метра в четыре. Она была неестественно гладкой, серой, как мокрый бетон, и перекрывала оба направления полностью, упираясь верхним краем в багровое небо.
Сознание, захлёстнутое животным ужасом, успело зафиксировать лишь абсурдность зрелища. Он рванул руль вправо. Грузовик с визгом съехал в кювет и с силой ударился передним бампером о грунт. Последним ощущением был резкий запах озона и сырости, как в забытом каменном склепе.
С трудом отстегнувшись, он выбрался наружу. Дорога была цела. Ни выбоин, ни трещин, а уж тем более стены. Только свежие чёрные следы заноса его же шин уходили с асфальта. Стояла абсолютная тишина, но в ней, словно призрак, висел тот самый запах — сладковато-гнилостный, как смесь влажного грунта, ржавчины и чего-то древнего.
Через три недели его напарник и старый друг Семён вёз солярку. Он решил заехать к Ивану в гости. Семён, обычно крепкий и бодрый, был бледен, руки дрожали.
— Вань, тут дело… ненормальное, — его голос был сиплым от бессонницы. — На том прямом участке… Солнце слепило, тишина мёртвая. И вдруг…
— Стена? — тихо перебил его Иван. — Из асфальта. Гладкая, серая.
Семён только кивнул. Рассказ совпал детально: условия, звук, высота преграды. И тот же запах после.
На следующий день они навестили старого пастуха, чей дом был в стороне от трассы. Выслушав их, он долго молчал.
— Место то не хорошее, — наконец сказал он. — Не кладбище там, нет. Но земля под ним… больная. Старые люди говорили, что там когда-то был зууд — узкий проход. Не для людей. Для ветров, для мыслей, для тех, кто между. Потом дорогу положили — проход придавили. Но он не закрылся. Он спит. А когда условия сходятся — закат такой, тишина такая… он просыпается. И показывает свою настоящую грань. Не вам. Он себя показывает. Вы просто… попали на его край.
Больше они не обращались ни к кому. Теперь, каждый раз приближаясь к тому месту, Иван и Семён делают одно и то же: сбрасывают скорость, выключают музыку и радио, и въезжают на прямой участок в гробовой тишине. Они не спят. Их взгляд прикован к полосе асфальта прямо перед капотом. Они вслушиваются не в звук мотора, а в саму тишину, ожидая того самого низкого хруста.
Они обязаны ездить этой дорогой. И с каждым рейсом ощущение не ослабевает, а крепнет. Это холодная, расчётливая уверенность. Оно — там. Не призрак, не дух. Нечто более древнее и безразличное, часть самой ткани этого места. Дорога — лишь тонкая плёнка на его поверхности. А стена — не нападение. Это напоминание. Или предупреждение о том, что однажды плёнка может не просто вздыбиться, а порваться окончательно.