– Твой «Равчик» для мамочки в декрете – это жир. Слишком дорогая игрушка, чтобы просто до поликлиники ездить. Я его загнал сегодня, взял две «Приоры» по-братски. Одну мне, вторую Вовану, ему таксовать надо, пацан без работы сидит. А тебе и коляски хватит, все равно дальше песочницы нос не суешь. И давай без соплей, я все решил.
Игорь произнес это, громко хлюпая чаем, и даже не посмотрел в мою сторону. Он сидел за кухонным столом, развалившись на стуле так, что тот жалобно поскрипывал, и с удовольствием макал кусок батона в майонез, выдавленный прямо на край тарелки.
Я продолжила натирать на терке вареную свеклу для салата, но теперь мои движения стали резкими, дергаными. Красные брызги полетели на белую столешницу, напоминая мелкие капли крови, а терка впилась в палец, содрав кожу. Я не ойкнула. Я просто смотрела на темно-бордовую кашицу, падающую в миску, и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает разворачиваться тугая, холодная пружина.
– Игорь, – мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя в ушах шумело, как в трансформаторной будке. – Ты сейчас сказал, что продал мою машину? Ту самую, которую я купила за три года до свадьбы? Ту, на которую я пахала без отпусков и выходных, пока ты «искал себя» в танчиках? И ты отдал деньги за нее... кому? Вове? Твоему брату, который в тридцать лет стреляет у мамы на сигареты?
Муж наконец соизволил повернуть голову. В его глазах читалось то самое выражение, которое я видела последние два года: смесь скуки, раздражения и абсолютной уверенности в своем праве повелевать. Он вытер жирные губы тыльной стороной ладони.
– Ну началось. «Мое, твое». Мы семья, Марина! В семье нет личного, есть общее. У Вована сложный период, ему удочка нужна, а не рыба. Вот, машина – это удочка. Пусть работает. А нам две тачки практичнее. Я на одной на работу буду гонять, не жалко подвеску бить, а ты... ну, тебе пока не надо. Ты в декрете, забыла? Твоя работа – борщи варить и Тёмке жопу мыть. Куда тебе ездить? В спа-салон? Обойдешься.
В кухне пахло кислым молоком – Тёмка срыгнул полчаса назад, я только успела замыть пол, но запах, казалось, въелся в обои. Пахло дешевым табаком Игоря, который курил на балконе, но дым все равно тянуло в квартиру. Пахло безнадегой.
Я посмотрела на свои руки. Красные от свеклы, с обломанными ногтями – времени на маникюр не было уже месяца три. Моя машина, мой белоснежный RAV4, был моим последним оплотом свободы. Моей капсулой, где пахло дорогой кожей и моим любимым парфюмом, а не подгузниками и перегаром мужа.
– Документы, – сказала я, сжимая терку так, что костяшки пальцев побелели. – Где документы и ключи? Машина оформлена на меня. Ты не мог ее продать без моей подписи.
Игорь самодовольно ухмыльнулся, откинувшись на спинку стула. Он чувствовал себя хозяином положения. Царем горы в нашей обшарпанной «двушке», ипотеку за которую, кстати, платили с моих декретных и накоплений, потому что его зарплаты охранника хватало только на пиво и бензин.
– Ой, Марин, не будь наивной. Договор я подписал за тебя, закорючку твою я еще в ЗАГСе выучил. А ПТС ты сама, дура, в бардачке оставила. Парни свои, в ГАИ вопросов не будет. Все уже переоформлено. Вован уже на своей ласточке катается, счастливый, звонил, благодарил. Сказал, мировая у меня баба, понимающая. Так что не позорь меня, не визжи. Дело сделано.
Он встал, подошел к холодильнику, почесывая бок, и достал банку пива. Пшикнул крышкой. Этот звук, «пш-ш-ш», показался мне звуком, с которым из моей жизни выходит последний воздух.
– Ты совершил уголовное преступление, – тихо произнесла я, вытирая руки полотенцем. Свекольный сок плохо оттирался, оставляя на ткани кровавые разводы. – Это подделка документов и кража в особо крупном размере.
– Ты че, ментами мне угрожать будешь? Мужу? – Игорь резко повернулся, и в его глазах блеснула злоба. – Совсем после родов кукуха поехала? Я для семьи стараюсь! Оптимизирую бюджет! Твой «Рав» жрал бензин как не в себя, а обслуживание? Ты цены на масло видела? А «Приора» – это вещь. Запчасти копейки стоят. Короче, заткнись и грей ужин. Я устал, я целый день сделки проворачивал.
Он вышел из кухни, шаркая стоптанными тапками, и через секунду из зала донеслись звуки телевизора. Какой-то боевик, стрельба, крики.
Я осталась стоять у стола.
В соседней комнате захныкал Тёмка. Я машинально пошла к нему, взяла на руки, начала качать. Малыш был горячий, у него резались зубы. Я ходила по темной комнате, прижимая к себе сына, и слушала, как за стенкой муж ржет над комедийным шоу, открывая вторую банку пива.
«Сделки он проворачивал».
«Вован счастливый».
Вова. Брат Игоря. Человек-катастрофа. В свои тридцать два года он не проработал ни дня официально. То «темы мутил», то в карты проигрывал, то от алиментов бегал. И теперь мой муж, мой «защитник», отдал ему мою машину. Мою единственную ценность.
Я положила уснувшего сына в кроватку. Поправила одеяло.
Вышла в коридор. Взгляд упал на тумбочку, где обычно лежали ключи от моей машины. Там было пусто. Зато рядом валялись два комплекта ключей с дешевыми пластиковыми брелоками. На одном было написано «Лада».
Меня затрясло. Не от страха. От омерзения.
Я прошла на кухню, села за стол.
Нужно было думать. Истерика не поможет. Крики не помогут. Игорь уверен, что я никуда не денусь. «Кому ты нужна с прицепом», – любимая фраза его мамочки, которую он теперь повторяет как мантру.
Я взяла телефон. Зашла в приложение «Госуслуги». Проверила транспортный налог.
Машина все еще числилась на мне.
Значит, в ГАИ они еще не доехали. Или «свои парни» не такие уж и быстрые. Либо Игорь просто отдал ключи и документы, взяв деньги (или обменяв на хлам) под честное слово и липовый договор, который еще нигде не прошел.
Я набрала номер. Не полиции. Пока нет.
Я позвонила отцу. Папа у меня – бывший военный, человек жесткий и немногословный. Он никогда не любил Игоря, называл его «слизнем», но терпел ради меня.
– Пап, привет. Извини, что поздно. Мне нужна твоя помощь. И, наверное, дяди Сережи тоже (дядя Сережа был юристом). Игорь украл мою машину. Да. Нет, не покататься. Он ее продал или обменял по поддельным документам.
Разговор был коротким. Папа не охал, не ахал. Он просто спросил: «Ты где сейчас? Дома? Сиди там. Дверь закрой. Мы приедем утром. Но действуй сейчас, как я скажу».
Я положила трубку.
Действовать.
Я зашла в приложение банка. На общем счете, куда Игорь иногда кидал свои копейки, было пусто. Зато на моем личном, о котором он знал, но доступа не имел, лежали декретные. Немного, но на первое время хватит.
Потом я зашла на сайт ГИБДД. Через «Госуслуги» подала заявление о прекращении регистрации транспортного средства в связи с утратой. Это было первое.
Второе – заявление в полицию об угоне. Я написала его онлайн. Подробно. Кто, когда, при каких обстоятельствах. Указала, что ключи и документы были похищены из квартиры, а муж заявил о продаже без моего ведома.
Закончив с бюрократией, я встала. Игорь в зале уже храпел. Телевизор бубнил что-то про политику.
Я взяла большие черные мешки для мусора. Те самые, прочные, на 120 литров.Зашла в спальню. Открыла шкаф.
Я не складывала вещи аккуратно. Я сгребала их. Его вонючие футболки, растянутые треники, парадные рубашки, которые он надевал раз в год на день рождения мамы. Его носки, которые вечно валялись по углам. Все летело в мешки.
Я работала молча, методично, как робот.
В ванной сгребла его бритву, лысую зубную щетку, начатый гель для душа.
В прихожей – его куртки и обувь.
Получилось четыре огромных мешка.
Я вытащила их на лестничную площадку.
Лифт не работал, как обычно. Я, скрипя зубами, перетащила мешки к мусоропроводу, но не стала выкидывать. Просто оставила там. Пусть бомжи порадуются. Или Вован.
Вернулась в квартиру. Закрыла дверь на верхний замок, от которого у Игоря не было ключа – он потерял его месяц назад, а дубликат сделать «руки не доходили». Задвинула ночную задвижку.
Подошла к дивану, где спал муж.
Он лежал, раскинув руки, с открытым ртом, и слюна стекала на подушку. «Царь». «Добытчик». «Оптимизатор бюджета».
Я смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме брезгливости. Как я могла жить с этим человеком? Как я могла родить от него ребенка? Где были мои глаза?
Наверное, я слишком хотела «семью». Как у всех. Чтобы «был муж». Вот он, муж. Храпит и воняет пивом, продав мою мечту ради своего брата-неудачника.
Я толкнула его в плечо. Сильно.
– Вставай.
Игорь всхрапнул, чавкнул и открыл мутные глаза.
– А? Че? Марин, дай поспать... Тёмка орет?
– Вставай и уходи.
– Куда? – он сел, тупо моргая. – Ночь на дворе. Ты че, больная?
– Вон из моей квартиры.
– Ты белены объелась? Какая твоя квартира? Мы в браке! Я здесь живу!
– Ты здесь больше не живешь. Твои вещи на лестнице. Твой брат на моей машине. А ты идешь к нему. Или в свою «Приору». Мне плевать.
Игорь начал просыпаться. Лицо его налилось кровью.
– Слышь, ты, овца! Ты как с мужем разговариваешь? Я тебе сейчас...
Он замахнулся.
Я не отшатнулась. Я держала в руке перцовый баллончик, который купила еще год назад для защиты от собак, когда гуляла с коляской.
– Только попробуй, – тихо сказала я. – Я залью тебе глаза, а потом вызову ментов. И добавлю к заявлению об угоне еще и заявление о домашнем насилии. Ты сядешь, Игорь. Надолго сядешь.
Он замер. Увидел баллончик. Увидел мои глаза. В них не было страха. В них был лед.
– Ты... ты заявление написала? Об угоне? На мужа?
– На вора. Ты украл мою машину. Ты подделал мою подпись. Это уголовка.
– Да ты не докажешь! – взвизгнул он. – Я скажу, ты сама отдала!
– Экспертиза почерка докажет. И то, что машина куплена до брака. Вали отсюда. У тебя две минуты.
Он вскочил, начал метаться по комнате, ища штаны.
– Я тебе это припомню! Стерва! Я у тебя ребенка отсужу! Ты без копейки останешься! Машина ей дороже семьи! Тварь!
Он орал, натягивая джинсы. Я стояла в дверях с баллончиком и молчала.
– Где мои ключи? – заорал он в прихожей.
– На помойке. Вместе с твоей совестью.
Он попытался открыть дверь, дергал ручку. Я открыла замок.
– Выметайся.
Игорь вылетел на площадку, чуть не упав. Увидел свои мешки у мусоропровода.
– Ты... ты мои вещи выкинула?!
– Я оптимизировала пространство. Как ты бюджет.
Я захлопнула дверь.
Щелкнул замок. Потом задвижка.
С той стороны раздался удар в дверь. Еще один.
– Открой, сука! Я тебя убью!
– Я вызываю полицию, – громко сказала я через дверь.
За дверью послышался мат, грохот (видимо, он пинал мешки), а потом звук вызываемого лифта. Он заработал. Надо же, какая ирония.
Я сползла... Нет. Я не сползла.
Я пошла на кухню.
Руки дрожали, но я заставила себя налить воды. Выпила залпом стакан.
Потом второй.
В квартире стало тихо. Только гудел холодильник.
Тёмка спал.
Я была одна. Без машины. С ипотекой. В декрете.
Но без паразита.
Утром приехал папа. С ним был дядя Сережа.
Они привезли продукты, памперсы и новости.
Игоря задержали на посту ГИБДД в другом районе города. Он ехал на той самой «Приоре», пьяный, без документов на машину (видимо, те самые «свои парни» дали ему только ключи).
Вову взяли чуть позже. Он катался на моем RAV4 по району, красуясь перед девчонками. Машина была в розыске по моему заявлению.
В полиции было весело.
Следователь, уставший мужчина с серым лицом, смотрел на меня с сочувствием.
– Марина Викторовна, ну вы даете. Мужа посадить хотите?
– Я хочу вернуть свою собственность, – твердо сказала я. – И наказать тех, кто ее похитил.
– Там подделка подписи в договоре купли-продажи налицо, – вмешался дядя Сережа. – Даже экспертизу делать не надо, там каракули какие-то. И свидетельские показания брата... Вова ваш, гражданин следователь, поет как соловей. Говорит, Игорь ему машину подарил. Знал, что она жены, но сказал «я с ней разберусь».
Игорь сидел в обезьяннике. Когда меня проводили мимо, он бросился к решетке.
– Марин! Маришенька! Забери заявление! Я все верну! Я идиот! Мама с ума сойдет! Ну пожалей ты нас!
Я остановилась. Посмотрела на него. На его мятую футболку, на трясущиеся руки.
– Машину верни. В том состоянии, в котором взял.
– Вернут! Она на штрафстоянке! Марин, ну мы же семья!
– Семья – это когда берегут друг друга. А ты меня «оптимизировал».
Я вышла на улицу. Воздух был холодный, осенний. Пахло мокрым асфальтом и прелой листвой.
Машину мне вернули через три дня. В салоне воняло дешевым одеколоном Вовы и какими-то чипсами. На заднем сиденье было прожжено пятно от сигареты.
Я загнала ее на полную химчистку.
Две «Приоры» изъяли как вещдоки по каким-то другим делам тех «своих парней», с которыми связался Игорь. Оказалось, там целая схема с перебитыми номерами. Игорь влип по полной.
Развод был быстрым. Игорь не явился, он был под подпиской о невыезде, а потом и вовсе слег в больницу с «сердечным приступом» (мама его постаралась устроить).
Свекровь звонила мне один раз. Проклинала. Кричала, что я сломала жизнь ее мальчикам.
– Ваши мальчики сломали себе жизнь сами, когда решили, что могут воровать, – ответила я и заблокировала номер.
Прошло полгода.
Я вышла на работу раньше времени. Тёмку взяла моя мама, она переехала к нам помогать.
Машину я продала. Не могла в ней ездить, меня тошнило от воспоминаний. Купила другую, попроще, но новую. Красную. Всегда хотела красную.
Ипотеку плачу. Тяжело, но справляюсь. Алиментов от Игоря нет и не будет – он получил условный срок и кучу долгов, работает где-то вчерную грузчиком, половину отдает тем «парням», которых подставил.
Иногда, вечером, когда Тёмка уснет, я сижу на кухне. Смотрю на то место, где сидел Игорь, макая батон в майонез.
И думаю: как хорошо, что он тогда это сделал.
Если бы не та наглость, я бы еще лет десять терпела. Тянула бы их всех на своем горбу. Слушала бы про «мы семья».
А теперь у меня тишина.
И красная машина.
И сын, который вырастет мужчиной, потому что перед глазами будет пример деда, а не отца-вора.
В следующий раз, когда мне скажут «твое – это мое», я буду стрелять без предупреждения.
Девчонки, а вы бы простили ради ребенка или тоже отправили бы благоверного на нары за такое самоуправство?