Я всегда думал, что знаю, как пахнет предательство. На той проклятой афганской войне в каменных мешках Паншера оно пахло дешевым табаком герцоговина флор и липким страхом. Там тыловые крысы продавали солярку душманам, пока мы, пацаны-срочники, замерзали на высокогорных блокпостах. Потом, в лихие девяностые, предательство пахло жженым порохом и сладковатым, тошнотворным ароматом гниющих на пустырях шестисотых мерседесов. В большом бизнесе, где я провел последние 20 лет, оно обычно пахло дорогим французским коньяком и свежей типографской краской на липовых договорах. Но я ошибся. Мое главное предательство пахло лавандой. Приторным, химическим, удушающим запахом автоматического освежителя воздуха в кабинете, который я сам когда-то спроектировал. И еще тонким, едва уловимым ароматом женских духов Шанель, который я лично подарил дочери на 30-летие.
Друзья, я сделаю здесь короткую паузу, чтобы задать вам честный мужской вопрос. А вы бы стерпели, если бы ваша родная кровь, которую вы вынянчили, смотрела на вас как на отработанный мусор, ожидая вашей смерти ради квартиры или счетов? Напишите в комментариях, как бы вы поступили на моем месте. А я продолжу, потому что вспоминать это больно, но нужно.
Я сидел во главе огромного стола из моренного дуба. Мой взгляд скользнул по темному стеклу окна, в котором отражался кабинет. Что там в отражении? На меня смотрел старик. Сгорбленный, серой пергаментной кожей, с трясущейся, как у китайского болванчика, головой. Жалкое ничтожное зрелище. А ведь меня зовут Андрей Николаевич Волков. Для друзей и врагов – просто Волк. Мне 58 лет. Хотя в этом проклятом стекле я выгляжу на все 90. Я кадровый офицер инженерных войск, майор запаса. В 86-м под Кандагаром я строил переправы под минометным огнем, когда вода в реке кипела от пуль. У меня осколок под левой лопаткой и шрам через всю шею. Память о том, что я умею выживать там, где другие ломаются и плачут. После армии я не спился, не ушел в бандиты, не стал торговать паленой водкой. Я взял в руки мастерок. Я создал строительный холдинг «Монолит» с нуля. С голого поля, заросшего бурьяном.
Половина этого города построена из моего бетона и моей стали. Я привык ворочать миллионами долларов и тысячами тонн арматуры. Меня боялись конкуренты и уважали партнеры, потому что слово Волкова весило больше, чем банковская гарантия ЦБ.
Но сейчас... Я с трудом опустил взгляд на свои руки. Широкие ладони, которые могли согнуть стальной пруд или вытащить раненого бойца из-под завала. Сейчас они лежали на полированной поверхности стола. Серые, слабые, чужие. Пальцы мелко дрожали, выбивая по дереву нервную дробь, которую я не мог контролировать. Я был похож на старый заглохший бульдозер, который бросили ржаветь в болоте.
- Папочка, ну что же ты? Голос Алины звенел где-то справа, словно через толстый слой ваты. - Опять пролил? Ну сколько можно?
Я с трудом скосил глаза. На белоснежной крахмальной манжете моей рубашки расплывалось бурое неопрятное пятно от чая. Я даже кружку удержать не мог. Мышцы превратились в кисель.
- Салфетку, живо! - рявкнул кто-то слева.
Голос мужской. Властный, но с визгливыми истеричными нотками. Стас, мой зять. Главный юрист холдинга. Человек, который никогда в жизни не держал ничего тяжелее айфона последней модели и ручки Паркер. Гладкий, лощеный, в костюме тройки, который стоит как квартира в регионе. Он смотрел на меня так, как мясник смотрит на старую корову перед забоем, оценивающий, холодно и совершенно безжалостно. В груди пекло. Не сердце, нет. Пекло где-то глубже, под ребрами. Словно я проглотил горст раскаленных углей. Я попытался сделать глубокий вдох, но воздух переговорный стал густым и вязким.
- Анд… Андрей… Ник… Лаич… Язык был чужим. Он распух, стал ватным и неповоротливым, не помещаясь во рту. Слова, четкие и ясные в моей голове, вываливались изо рта нечленораздельным мычанием идиота. Мой командный голос, от которого раньше приседали прорабы на стройке, превратился в сип умирающего.
- Видите? — Стас развел руками, обращаясь к пустым стульям, словно репетируя речь перед судом присяжных. - Прогрессирует, стремительно. Деменция, сосудистый коллапс на фоне алкогольной энцефалопатии. Он уже не понимает, где находится. Алина, дай ему лекарства. Доктор сказал строго по часам, иначе припадок.
Алина. Моя Алинка. Моя принцесса. Девочка, которую я носил на плечах, когда мы жили в промёрзшей бытовке на первой стройке, пока покойная жена варила суп на электроплитке. Девочка, которой я отдал всё после смерти матери. Лучшие частные школы, образование в Лондоне, квартиру в центре с видом на Кремль. Это чертов бизнес. Я думал, я ращу наследницу, свою опору. А вырастил Акулу. Она подошла ко мне. Цок от ее каблуков отдавался в моей голове пушучными выстрелами. Вблизи ее лицо казалось фарфоровой маской. Идеальная кожа, сделанные косметологом губы, холодные, абсолютно пустые глаза. В них не было жалости. В них была брезгливость. Она держала стакан воды двумя пальцами, отставив мизинец с огромным бриллиантовым кольцом, словно боялась заразиться от меня старостью.
- Пей, папа. Это витамины. Для мозга. Чтобы головка не болела.
Она положила передо мной капсулу. Ярко-красную, глянцевую, похожую на ядовитого тропического жука. У меня внутри сработал старый армейский предохранитель. Волк, мой внутренний зверь, который спасал меня в Кандагаре, вдруг всдыбил шерсть на загривке и зарычал. Не пей, Андрей. Это не вода. Это болото. Это смерть. Они тебя травят. Я попытался сжать зубы. Собрать остатки воли в кулак.
- Не, буду.
Стас подошел сзади. Положил руки мне на плечи. Его ладони были потными и горячими. Сквозь дорогую ткань пиджака я чувствовал их липкое тепло. Он сжал мои трапециевидные мышцы, когда-то стальные, а теперь рыхлые, как тесто.
- Андрей Николаевич, не капризничайте. Прошептал он мне прямо в ухо. От него пахло дорогим табаком и мятной жвачкой, которая безуспешно пыталась перекрыть запах дневного виски. Надо подписать генеральную доверенность. Нотариус ждет в приемной, пьет уже третий кофе. А вы в таком состоянии ручку не удержите. Выпейте и сразу прояснится. Станете бодрым, как огурчик.
Он нажал. Сильно. Болевым приемом на точку по духам, про который я сам ему когда-то по пьяной дурости рассказал на рыбалке. От резкой пронзающей мозг боли, у меня невольно открылся рот. Алина, не дрогнув ни единым мускулом на лице, закинула красную капсулу мне в глотку и тут же прижала стакан губам. Жестко. До стука стекла о зубы.
- Глотай! – приказала она голосом надзирателя. Вода хлынула в горло. Я захлебнулся, закашлялся, пытаясь выплюнуть гадость, но глотательный рефлекс сработал быстрее мозга. Капсула проскочила внутрь, оставляя горькое послевкусие. Они сразу отошли, словно я был прокаженным.
- Сколько ждать? – деловито спросила Алина, вытирая руки влажной антибактериальной салфеткой. Она терла пальцы с остервенением, словно коснулась чего-то грязного, заразного.
- Минут двадцать. Это новый швейцарский препарат, экспериментальная партия. Он блокирует волю, но оставляет моторику. Будет как пластилиновый. Подпишет все, что дадим, перепишет все активы и даже улыбаться будет на камеру нотариуса. А к вечеру... Стас усмехнулся, глядя на свои массивные золотые роликс, купленные, кстати, на мои деньги. К вечеру его речь распадется окончательно. Врачи из частной психиатрической клиники уже выехали. Диагноз, необратимые изменения коры головного мозга, уже проплачен и лежит в папке на столе главврача.
- Скорее бы. Алина демонстративно отвернувшись от меня. - Я устала, Стас. Он пахнет... старостью. И этот его взгляд... Как будто он всё понимает. Жутко.
- Ничего он не понимает, овощ. Грядка ждёт своего фермера.
Они вышли из переговорной, плотно прикрыв тяжёлую дубовую дверь. Щёлкнул замок. Не просто закрыли, заперли на ключ. Я остался один. В золотой клетке, которую сам построил. Действие началось почти мгновенно. Сначала они мели кончики пальцев, словно я засунул руки в снег. Потом ледяной холод пополз вверх, к локтям, по венам, словно туда залили жидкий азот. Зрение сузилось до размеров замочной скважины, по краям все стало черным. Стены кабинета, увешанные грамотами, чертежами и фотографиями моих худших объектов, начали плавиться и стекать вниз, как воск горящей свечи. Лица на фото, мэры, министры, партнеры, расплывались в жуткие гримасы. «Я не овощ, я волк. Я строю мосты через пропасти». Я выжил там, где другие умирали от страха. Я попытался встать. Собрал всю волю, все, что осталось от офицера Волкова, в один кулак.
- Встать! – скомандовал я сам себе. Но ноги не слушались. Я был похож на марионетку, у которой пьяный кукловод перерезали нитки. Тело, ставшее чужим и тяжелым, сползло со стула. Я рухнул на мягкий дорогой ковролин, больно ударившись плечом. Боли почти не было. Была только ватная тишина в ушах. Нарастающий гул и этот проклятый, сладкий, тошнотворный запах лаванды, который теперь казался мне запахом формалина в морге. Сознание гасло, как старая перегоревшая лампочка в подъезде хрущевки. Мигает, трещит и темнота.
Сквозь черный, вязкий, как гудрон туман, я услышал звук. Шорк-шорк. Шорк-шорк. Звук был ритмичным, земным, настоящим. Так звучит жизнь, когда она занята делом. Кто-то тер пол тряпкой, кто-то работал. — Господи, да что ж они творят-то, ироды? Голос — женский, низкий, хрипловатый, прокуренный. Не голос Алины. В голосе Алины был металл и лед, а здесь — боль и живое тепло. Я с трудом разлепил веки. Они казались свинцовыми, налитыми тяжестью. Надо мной, заслоняя свет хрустальной люстры, нависала фигура — синий рабочий халат. Выцветшая косынка, из-под которой выбивались седые пряди. Желтые резиновые перчатки. Елена. Уборщица. Я знал её в лицо. Точнее, я знал, что оно существует в экосистеме моего офиса. Женщина-тень. Она приходила, когда все уходили. Она убирала грязь за белыми воротничками.
Я помню, как однажды, года два назад, случайно увидел её в курилке на чёрной лестнице. Она курила приму без фильтра, держа сигарету странным хватом, внутрь ладони, как фронтовик, чтобы снайпер не заметил огонёк в темноте. Я тогда ещё подумал, откуда у уборщицы такие привычки? Сейчас она стояла на коленях рядом со мной. Её лицо, обычно суровое, простое и неприметное, сейчас было перекошено от... ярости.
- Андрей Николаевич, слышишь меня? Она не шептала, она говорила чётко, по-военному, рубя фразы. Она схватила меня за щеки грубыми, пахнущими хлоркой перчатками. - Не спи, не смей отключаться, солдат! Солдат? Откуда она знает? Я же здесь для всех господин президент холдинга! Она быстро огляделась. Ее цепкий внимательный взгляд упал на стол. Увидел стакан с недопитой водой, увидел пустой блистер от таблетки, который Стас небрежно с барской неаккуратностью бросил мимо корзины для бумаг. Елена метнулась к блистеру, подняла, поднесла к глазам, сощурилась, читая мелкий шрифт.
- Ах, вы ж су ки! – выдохнула она. В этом выдохе было столько концентрированной ненависти, что можно было прожечь броню танка. - Галла передол с модификаторами, спецзаказ, лошадиная доза. Они ж тебе мозги выжигают, сволочи! Это же коктейль карателя! Она вернулась ко мне. Сдернула перчатки и бросила их на пол. Её руки были красными, шершавыми, горячими, живыми. Она приложила пальцы к моей сонной артерии, нащупывая пульс. Частит. Тахикардия за 200. Зрачки по пять копеек. - Андрей Николаевич, слушай меня. Она встряхнула меня за лацканы пиджака Бриони, так что у меня клацнули зубы.
- У тебя минут десять, пока мотор не встал. Или пока ты в безвольную куклу не превратился. Я слышал их разговор в коридоре, пока полы мыло. Санитары уже на парковке поднимаются. Если они тебя заберут, ты оттуда не вернешься. Тебя заколют до состояния растения, будешь под 4 себя ходить и слюни пускать. Ты меня понял?
Я моргнул. Медленно». Это был единственный знак, который я мог подать. Понял. Помоги.
- Вставай!» скомандовала она.
- Не-мо-гу, – просипел я. Язык распух и не помещался во рту, словно меня ужалила пчела.
- Можешь? Ты мужик или где? Я тебя на себе не потащу, у меня грыжа позвоночная. Давай, упирайся. Вспоминай, как в армии учили. Через не могу.
Она подставила мне плечо. Жесткое, кослявое плечо под дешевой синтетикой халата. Я навалился на нее всей своей стокилограммовой тушей. Елена крякнула, но не согнулась. Устояла.
- Их, взяли!» – выдохнула она, рывком поднимая меня. Мы стояли, шатаясь. Мир кружился безумной каруселью, пол уходил из-под ног. Но Елена держала меня железной хваткой, вцепившись в мой кожаный ремень. От нее пахло не лавандой. От нее пахло хозяйственным мылом, едким потом и дешевым табаком. Это был лучший запах в мире. Запах реальности. Запах жизни.
- Куда? – спросил я, собирая остатки воли в кулак, пытаясь сфокусировать взгляд.
- К лифтам нельзя. Там камера и охрана. Стас уже предупредил своих цепных псов на вахте, чтобы никого не выпускали. Быстро говорила она, таща меня к неприметной двери в углу кабинета, замаскированной под панель шкафа. Это был пожарный выход, который я сам когда-то настоял сделать, вопреки проекту архитектора. Пойдем через тех. этаж, у меня ключи есть. Она открыла дверь. Мы ввалились в темный пыльный коридор. Здесь пахло сырым бетоном и крысиным ядом.
- Быстрее ногами перебирай, – шипела Елена. Они сейчас вернутся с нотариусом. Если увидят, что кресла пустые, такой вой поднимут, всех на уши поставят. Мы спускались по лестнице. Ступенька за ступенькой. Двадцать пятый этаж. Двадцать четвертый. Каждый шаг давался сбоем. Мои ноги заплетались, словно были чужими ватными протезами. Я спотыкался, падал на колени, сдирая дорогую ткань брюк, чувствуя, как рвется кожа, как теплая кровь течет по голени. Елена материлась грязно, по-мужски, рывком поднимала меня и тащила дальше.
- Брось! – хрипел я где-то на десятом этаже. Сердце колотилось в горле, готовое разорваться. В глазах плясали черные мухи, дыхание рвало легкие. Не дойду. Оставь. Я труп. Она остановилась. Резко развернула меня к себе. В полумраке лестничного пролета, освещенного тусклой аварийной лампой, ее глаза горели фанатичным огнем. И с размаху ударила меня по щеке. Хлестко. Больно. Унизительно.
- Отставить брось! – рявкнула она мне в лицо. Я в девянаста пятом в полевом госпитале под Грозным пацанов без ног вытаскивала под минами. На плащ-палатках тащила по грязи. А ты целый. Две руки, две ноги. Ну и что, что отравили? Блевать будешь, но идти будешь. Я тебе не дам тут сдохнуть на радость этим упырям. Я не для того полы мыла двадцать лет, чтобы смотреть, как хорошего мужика свои же крысы жрут.
Этот удар и этот крик пробили пелену дурмана. Во мне проснулась злость. Не на нее, на себя. На свою слабость. На дочь, которая меня продала за пакет акций.
- Веди, — выплюнул я вместе с вязкой горькой слюной. Мы спустились в подвал. Здесь гудели трубы теплотрассы и мигали аварийные лампы. Под ногами хлюпала вода. Сюда. Елена открыла тяжёлую железную дверь своим магнитным ключом. Замок щёлкнул, выпуская нас на свободу. Мы вышли на задний двор, в зону погрузки мусора. Вечерний город встретил нас промозлым ветром и дождём со снегом. Ледяные капли ударили в лицо, немного отрезвляя, смывая пот и дурман. У рампы стоял мусоровоз. Огромный, оранжевый, грязный, вонючий камаз. Водитель, хмурый мужик с замасленной кепки, курил у кабины, пряча сигарету в рукав.
- Миха! – крикнула Елена. Принимай груз! Водитель сплюнул, прищурился, глянул на меня. Я выглядел жалко. Пиджак за пять тысяч долларов перекошен и порван. Шелковый галстук на боку. Лицо белое, как мел. Глаза безумные.
- Это чё жмурик? – равнодушно спросил он, не вынимая сигарету изо рта. - Криминал, Петровна, я в такое не подписывался. Мне проблемы с ментами не нужны.
- Живой пока. Муж мой, бывший. Нажрался, скотина, до белой горячки. Опять за старое взялся. Надо его вывести, пока начальство не увидело. А то премии лишат и уволят к чертям. До гаражей подбросишь.
- В кабину не пущу. Вонючь больно. Перегаром за версту несет. Буркнул Миха, поверив. Видимо, вид у меня был действительно как у пропойцы. Пусть кузов лезет. Там картон сухой, прессованный.
- Лезь. Елена подтолкнула меня к высокому железному борту.
- Я владелец холдинга, — попытался я выпрямиться, сохранить остатки человеческого достоинства. Язык не ворочался, но гордость еще тлела где-то на дне души.
- Ты сейчас кусок мяса, за которым охотятся волки, — прошептала Елена мне в лицо, сжав мой локоть до синяка. В кузов, живо! Или хочешь обратно к доченьке на уколы?
Я полез, цепляясь слабеющими, скользящими пальцами за грязный холодный металл, срывая ногти, падая и снова поднимаясь, я чувствовал себя раздавленным червяком. Владелец заводов, газет, пароходов лез в кузов мусоровоза, чтобы спасти свою шкуру. Как только я перевалился через борт и упал на кипы пыльного картона, Елена запрыгнула следом, легко как кошка.
- Поехали! – стукнула она кулаком по крыше кабины. Гидравлика взвыла.
Машина дёрнулась и тяжело тронулась с места. Я лежал на спине, глядя в щель между бортами на удаляющийся небоскрёб Монолита. Моя империя. Моё детище из стекла и бетона. Окна моего кабинета на верхнем этаже горели золотым уютным светом. Там сейчас, наверное, Стас и Алина бегают по этажу, ищут пропавшего овоща, кричат на охрану. Я представил лицо зятя, его панику, его бегающие глазки. Впервые за этот вечер мои губы дрогнули в подобии улыбки. Кривой, страшные улыбки инсультника. Рядом на куче мусора сидела Елена. Она сняла косынку, и я увидел седые волосы, стянутые в тугой узел. Она достала мятую пачку сигарет, закурила, прикрывая огонек ладонью от ветра.
- Ничего, Николаич, — сказала она, выпуская едкий дым в сырое ночное небо. - Выбрались. Теперь главное пережить ломку. Тебя крутить будет так, что живые позавидуют мертвым. Яд из крови выходить будет долго.
- Кто ты? – прошептал я, глядя на её профиль. Она посмотрела на меня сверху вниз. Взгляд у неё был тяжёлый, уставший, но бесконечно родной. Такой взгляд был у сестёр милосердия на старых иконах.
- Лена, я медсестра старшая, полевой госпиталь номер шесть. А теперь уборщица твоя. Спи давай, командир. Вой на только начинается.
Машина подпрыгнула на кочки. Меня подбросило, внутренности скрутило спазмом боли, но я не издал ни звука. Я закрыл глаза. Темнота накрыла меня, но теперь в ней не было страха. В ней был ритмичный стук колес, запах мокрого картона и тихое дыхание женщины, которая только что спасла мне жизнь, не попросив ничего взамен. Волк был ранен. Но волк вырвался из капкана, и теперь он будет зализывать раны в лесу, чтобы вернуться и перегрызть глотки тем, кто его предал.
Когда мусоровоз остановился, меня вырвало. Это был не просто физиологический рефлекс. Это мой организм, годами привыкший к дорогим винам и стейкам из мраморной говядины, пытался исторгнуть из себя ту химическую дрянь, которой меня напоила родная дочь. Задний борт с грохотом откинулся.
- Выгружаетесь, богема! – крикнул Миха. - Дальше не повезу. Тут конечное, гаражи. До платформы километра два лесом.
Мы вывалились из кузова, как два мешка с ветошью. Я упал на колени, прямо в грязный, перемешанный с мазутом снег. Мой итальянский костюм, который еще утром стоил пять тысяч долларов, теперь годился разве что для пугала. Ткань на брюках лопнула, обнажив сбитую в кровь кожу. Галстук потерялся где-то в недрах прессованного картона. Я попытался вдохнуть, но ледяной ноябрьский воздух обжег легкие, словно я глотнул битого стекла.
- Вставай, Николаич! Елена уже была рядом. Она отряхивала свой синий халат, который поверх пуховика смотрелся как маскировочный костюм городского партизана. - Не время рассиживаться. Снег пошёл, следы заметёт. Но нам надо на электричку успеть. Последняя в 23.40.
- Куда? Мы… Язык всё ещё заплетался, но холод немного прояснил сознание.
- В залесье, – отрезала она. - У тебя ж там дом родительский. Ты как-то на корпоративе, когда выпил лишнего, хвастался, что родовое гнездо бережёшь. Вот и проверим, как сберег.
Залесье. Глухая деревня в трёхстах километрах от города. Я не был там лет пять. Дом отца. Стоит ли он вообще? Я попытался подняться, но ноги были как чужие. Химия, которую мне влили, начинала действовать по-новому. Первая фаза, паралич воли, прошла. Наступала вторая. Ломка. Меня затрясло. Зубы выбивали дробь так громко, что казалось это слышно на весь гаражный кооператив. Мышцы скрутило судорогой. Каждая клетка тела вопила от боли. Казалось, что под кожей ползают тысячи муравьев с раскаленными лапками.
- Ох, мать твою! прошептала Елена, глядя на меня. Началось. Швейцарское качество. Что бых? Держись за меня.
Мы шли через лесополосу. Ветки хлистали меня по лицу, но я почти не чувствовал ударов. Мир сузился до спины Елены, идущей впереди. Синяя спина в темноте. Мой маяк. Я падал. Раз пять или шесть. Падал лицом сугробы, глотая снег, чтобы хоть как-то остудить пожар внутри. Елена каждый раз возвращалась, молча поднимала меня, подставляла плечо. Она не жалела, не сюсюкала. Она тащила меня, как раненого с поля боя. Жёстко, эффективно, без лишних эмоций.
- Потерпи, солдат! – хрипела она, когда я в очередной раз повис на ней мешком. - Дойдём до станции. Там тепло. Там люди.
Люди. Когда мы вышли к платформе 45-й километра, я понял, что такое социальное падение. Я, Андрей Волков, президент холдинга МонолитЧеловек, которому открывали двери швейцары в Рице, теперь стоял в тени бетонного забора, боясь выйти на свет фонаря. Потому что там, под фонарем, стоял наряд ППС. Два сержанта, лениво покуривающих сигареты. Раньше я бы прошел мимо них, даже не заметив. Или кивнул бы начальнику РОВД, который часто заезжал ко мне на чай. Сейчас эти два пацана в форме были для меня страшнее, чем душманы в 86-м. Потому что если они меня проверят, если пробьют по базе, всё. Стас наверняка уже заявил о пропаже больного тестя. Меня сдадут в дурку, и оттуда я уже не выйду.
- Стой здесь, – шепнула Елена, заталкивая меня за трансформаторную будку. - Не отсвечивай, я за билетами.
Она ушла. Я прижался спиной к холодному кирпичу. Меня колотило. Галлюцинации накатывали волнами. Мне казалось, что из темноты на меня смотрит Алина. Маленькая, пятилетняя Алинка, с белыми бантами. Она протягивала мне ручки и плакала.
- Папа, почему ты меня бросил? Я тянулся к ней, но вместо детских ладошек натыкался на колючую проволоку. А потом лицо дочери менялось, превращалось в лицо взрослой, холодной стервы, которая смеялась и сыпала мне в рот красных жуков. - Жар, папа, жар! Это твои дивиденды! Я зажал уши руками, сползая по стене. Я не овощ! Я волк! Я не овощ! – твердил я про себя как мантру, но голос в голове звучал все тише.
- Подъем! – Елена возникла из ниоткуда. В руках два билета. Электричка идет! Капюшон натяни, лицо спрячь! И молчи, чтобы ни слова! Я скажу, что ты немой или контуженный! Поезд подошел с грохотом и лязгом. Двери с шипением разъехались. Мы ввалились в тамбур. В вагоне пахло мокрой псиной, дешевым пивом и грязными носками. Запах бедности. Запах, от которого я отвык за двадцать лет сытой жизни. Мы сели в углу на жесткую деревянную лавку. Народу было мало. Пара дачников с пустыми тележками, компания подростков с колонкой, из которой орал какой-то рэп, и спящий бомж в конце вагона.
Я уткнулся лбом в холодное стекло. Отражение снова показало мне старика. Но теперь это был не просто старик, это был старик-бомж. Грязный, с безумными глазами, в рваном пиджаке. Напротив сидела Елена. Она достала из кармана влажные салфетки и начала вытирать мне лицо. Грубо, сильно, стирая грязь и кровь.
- Ты зачем ввязалась, Лен? – спросил я. Язык немного отошел, но слова все равно давались с трудом. - У тебя же семья. Дети, наверное. Стас тебя уроет, если узнает. Она замерла, посмотрела на меня долгим, не мигающим взглядом.
- Нет у меня никого, Николаич. Мужа в Чечне снайпер снял в 96-м. Сына... Сына наркота забрала пять лет назад. Один в один, как ты сейчас выглядел, когда ломало его. Я тогда не смогла спасти. Денег не хватило на клинику, да и сил. А тебя, думаю, вытащу. Должна вытащить. Чтобы хоть один мужик нормальный выжил в этой мясорубке. Она отвернулась к окну. В стекле я увидел, как блеснула слеза, бегущая по её щеке. – А Стас твой... Она усмехнулась, злой и коротко. - Крыса он тыловая. Я таких на войне насмотрелась. Смелые, пока за спинами охраны. А как прижмёт, первые в штаны наложат. Мы его ещё достанем, Николаич. Ты только не подыхай мне тут. Поезд дёрнулся и остановился.
- Наша, — скомандовала Елена. Выходим.
Станция Залесье. Платформы не было. Просто насыпь, заваленная снегом. Мы прыгали прямо в сугроб. Поезд прогудел и ушел в темноту, унося с собой тепло и свет. Мы остались одни. Вокруг был лес. Черный, глухой, зимний лес. И тишина. Такая звонкая тишина, от которой закладывает уши городскому жителю.
- До деревни три километра, — сказала Елена, поправляя мой воротник. Идти сможешь?
- Смогу, — соврал я. Я не мог. Мои ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Но я знал, если упаду, замерзну. И ее за собой тащу. Мы шли час. Или вечность, я не знаю. Время растянулось, превратилось в бесконечный конвейер боли. Шаг, вдох, боль. Шаг, вдох, боль. Снег был глубоким, по колено. Дорогу никто не чистил. Видимо, в Залесьи зимой почти никто не жил. Я шел, как робот, глядя на спину Елены. Она пробивала тропу. Маленькая женщина в синем пуховике шла, как ледокол, раздвигая с собой снежное море.
- Пришли, — выдохнула она, останавливаясь у покосившегося забора.
Я поднял голову. Дом отца. Стены из потемневших от времени бревен. Окна заколочены досками крест-накрест. Крыша местами просела, шифер порос мхом. Калитка висела на одной петле, скрипя на ветру, как виселица. Тот самый дом, где я вырос. Где отец учил меня держать молоток. Где мама пекла пироги с капустой. Где я, молодой лейтенант, праздновал возвращение из Афгана. Теперь он выглядел как склеп. Мёртвый дом для почти мёртвого хозяина.
- Ключи есть? – спросила Елена.
- Под крыльцом. Третья доска справа. Там тайник, – прохрипел я. Память тела сработала, вытащив из глубин детскую тайну. Елена разгребла снег, сунула руку в щель. Щелкнул металл.
- Есть! – она подняла ржавый старинный ключ. Мы вошли внутрь. В нос ударил запах застоявшегося холода, мышиного помета из старых тряпок. В доме было холоднее, чем на улице. Воздух здесь стоял неподвижно годами. Я рухнул на лавку у печи. Сил больше не было. Батарейка села.
- Не спать! Елена ударила меня по щекам. - Рано! Сейчас печь растопим, воды нагреем. Она металась по избе, как электровеник. Нашла в синяк дрова. Сухие, слава богу, отец всегда держал запас. Растопила печь. Огонь загудел, пожирая бересту. Живой звук. Первый живой звук в этом мёртвом месте. А потом меня накрыло. Вторая волна действия яда. Самая страшная. Меня скрутило так, что я упал с лавки на пол. Тело выгнулось дугой. Мышца сводила судорогой такой силы, что казалось, кости сейчас треснут. Я выл. Я не мог кричать, я выл сквозь сжатые зубы. Грыз рукав пиджака, чтобы не откусить язык. В глазах вспыхивали красные круги.
- Стас, сука, убью! – хрипел я, царапая ногтями грязные половицы. Алина, доченька, за что? Мне казалось, что они здесь. Стоят в углу и смеются. Алина снимает меня на телефон. Смотрите, папа танцует брейк-данс.
- Тихо, тихо, Андрей. Елена навалилась на меня сверху, прижимая к полу. Она была тяжелой, но ее вес сейчас спасал меня от того, чтобы я сам себя не переломал. Терпи, надо, чтобы вышло. Она вливала мне в рот воду. Ледяную, из ведра, которая принесла из колодца. Литр, второй... Пей, блюй, пей! – командовала она. Меня рвало желчью, водой, кровью. Казалось, я выблевываю свою душу. Потом начался жар. Меня трясло, как в лихорадке. Я срывал с себя одежду, мне казалось, что я горю.
- В баню!» скомандовала Елена. Я не помню, как мы добрались до бани. Помню только пар. Густой, горячий пар и удары веника. Елена била меня берёзовым веником нещадно, выбивая дурь, выбивая яд. Не сдохнешь, не позволю! – кричала она сквозь пар. Потом был снег. Она вытолкнула меня, голого, распаренного прямо в сугроб. - Растирайся! – орала она. - Кровь гоняй! Живей!
Я упал в снег. Ледяные иглы впились в кожу. И вдруг… Вдруг в голове прояснилось. Боль не ушла, но она стала другой. Она стала чистой, моей. Не химической болью жертвы, а болью живого тела, которое борется за жизнь. Я лежал в сугробе, глядя на звездное небо. Огромное черное небо над залесьем. Здесь звезды были яркими, как прожекторы. Не то, что в городе, где небо всегда рыжее от фонарей. Я глубоко вдохнул. Воздух пах морозом и дымом из бани. Я жив. Они отняли у меня фирму, отняли деньги. Отняли квартиру. Отняли веру в родную кровь. Но они не отняли у меня это небо. И эти руки. И эту злость. Елена накинула на меня тулуп, который нашла в предбаннике. Старый овчинный тулуп моего отца. Он пах махоркой и временем.
- Вставай, волк! – сказала она тихо. Впервые назвав меня по позывному. Откуда узнала? Наверное, я бредил вслух. Кризис прошел. Теперь спать. Мы вернулись в избу. Печь уже нагрела воздух, на плите кипел чайник. Я лёг на старую железную кровать с панцирной сеткой. Сетка прогнулась, скрипнула, как старая подруга.
- Лена! – позвал я, проваливаясь в сон.
- Чего? – она сидела у печи, сушила мои брюки.
- Спасибо.
- Спи давай. Завтра работы много, забор чинить надо. А то придут волки, сожрут.
Я закрыл глаза. И впервые за много лет спал без снотворного. Мне снился не офис. Мне снился Афган. Перевал Саланг. Я стою на броне БТРа, ветер бьёт в лицо. А рядом мои пацаны. Живые. И я знаю, что мы прорвёмся. Потому что мы – стая. А те в городе. Они думают, что победили. Они думают, что списали волка в утиль. Глупцы. Они просто выпустили зверя обратно в лес. И скоро зверь проголодается.
Я проснулся от звука, который в моей городской жизни был забыт так же прочно, как вкус парного молока. Дзым. Хрязь. Металлический звон, короткий свист и глухой удар дерева о дерево. Я открыл глаза. Потолок надо мной был из грубых, потемневших от времени досок. В щелях виднелась пакля. Пахло сушеными травами, полынью и мятой, которые пучками висели под балкой и дымком от печки. Никакой лаванды, никакого кондиционированного воздуха. Я сел на кровати. Панцирная сетка жалобно скрипнула, провисая почти до пола. Тело... Я ожидал, что оно рассыплется. Вчера меня ломало так, будто я попал под каток. Но сегодня боль была другой. Она была тупой, ноющей, но... Это была боль мышц, которые слишком долго спали. Я посмотрел на свои руки. Тремор почти прошёл. Пальцы ещё подрагивали, но уже не жили своей жизнью. На запястьях остались синяки от хватки Елены. Дзынь. Хрязь. Я встал, накинул отцовский тулуп на голое тело и босиком вышел на крыльцо.
Морозное утро ударило в лицо свежестью. Солнце, ярко-жёлтое, зимнее, слепило глаза, отражаясь от сугробов. Посреди двора, расчищенного от снега, стояла Елена. В своем неизменном синем пуховике, в валенках на босу ногу и в пуховом платке. Она держала в руках колун, тяжелый топор для колки дров. Перед ней стоял здоровенный березовый чурбак, сучковатый, перекрученный, такой не каждый мужик возьмет. Елена подняла колун над головой, выдохнула. Хэть! Лезвие опустилось точно в трещину. Чурбак разлетелся надвое с сочным сухим хрустом. Она увидела меня, опёрлась на топорище, вытирая пот со лба тыльной стороной рукава.
- Проснулся барин. В её голосе не было издёвки, только усталая констатация факта. - Я уж думала, до обеда дрыхнуть будешь. В городе-то поди, раньше двенадцати не встают.
- Встают, – хрипло ответил я. Голос возвращался, обретая прежнюю глубину. - Шесть утра подъём, бассейн, сводки новостей.
- Ну-ну, – усмехнулась она. Только толку от твоего бассейна, если ты топор в руках удержать не можешь. - На, попробуй, кровь разгони. А то стоишь зеленый, как покойник в отгуле.
Она протянула мне колун. Я спустился с крыльца. Снег обжигал ступни, но это было приятно. Я взял топор. Рукоять была отполирована ладонями моего отца. Дерево было теплым, живым. Я поставил чурбак. Замахнулся. Удар получился жалким. Лезвие скользнуло по коре, едва зацепив древесину. Чурбаку стоял, насмешливо покачнувшись. От отдачи в плечо стрельнуло так, что я чуть не выронил инструмент.
- Слабо, – констатировала Елена, закуривая свою приму. Ручки-то офисные, чернила подписывать привыкли, а не дело делать. Спина прямая, ноги шире. Ты ж инженер, физику вспомни. Рычаг, инерция. Не силой, бей, а весом топора.
Я стиснул зубы. Злость, та самая холодная афганская злость шевельнулась внутри. Я не офисный планктон. Я волк. Я строил мосты под огнём. Я снова поставил чурбак. Вдохнул морозный воздух полной грудью, чувствуя, как расправляется лёгкий и забитый городским смогом. Представил на месте этого куска дерева лицо Стаса, его напомаженную улыбочку. Замах. Удар. Хрясь! Полено разлетелось на две половинки, отскочив в разные стороны.
- О! – кивнула Елена, выпуская струю дыма. - Другой разговор. Покали пол часика, пока я кашу сварю. Овсянка на воде, без сахара. Тебе сейчас желудок запускать надо, а не деликатесами баловаться.
Она ушла в дом, оставив меня наедине с дровами и моей злостью. Я колол дрова час. Потом второй. Я взмок. Пот тек по спине ручьем, щипал глаза. Ладони горели. На больших пальцах вздулись кровавые мозоли. Нежная кожа бизнесмена лопалась, сдираясь о грубое дерево топорища. Но я не останавливался. С каждым ударом из меня выходила грязь. Выходил страх. Выходила слабость. Я чувствовал, как напрягаются мышцы спины, как кровь густая и горячая пробивает забитые холестерином и ядом сосуды. Я вспоминал, кто я. Я не тот старик в зеркале. Я тот парень, который мог в одиночку разгрузить вагон цемента. Я мужик, который своими руками построил первый дом. Когда я закончил, гора дров выросла до пояса. Руки дрожали. Но теперь это была приятная дрожь усталости, а не паркинсоническая трясучка. Я вошёл в дом, неся с собой запах мороза и свежих опилок.
- Садись. Елена поставила на стол миску с серой дымящейся кашей. Ешь.
Я съел всё. Вылизал миску. Казалось, я никогда в жизни не ел ничего вкуснее этой пустой, безвкусной овсянки.
- Теперь слушай боевую задачу, — сказала Елена, наливая мне чай, заваренный на травах, а не из пакетика. Мы здесь не на курорте. Еды на три дня. Денег ноль. Карты твои, сам понимаешь, заблокированы или отслеживаются. Телефоны мы выбросили.
- У меня есть заначка, — вспомнил я. Отец всегда хранил.
- Где? — перебила она.
- В сарае, в мастерской. Там сейф оружейный. Елена хмыкнула.
- Ну пойдем посмотрим на твои сокровища. Мы вышли во двор и направились к сараю, который стоял в глубине участка, покосившийся, заросший диким малинником. Я с трудом открыл примерзшую дверь. Петли взвизгнули ржавым голосом. Внутри пахло маслом, бензином и старым железом. Мужской запах. Запах мастерской. Свет пробивался сквозь щели в стенах, танцуя пылинками в воздухе. Я гляделся. Верстак, заваленный инструментом, тиски. На стене старые ножовки, рубанки, мотки проволоки. Все покрыто слоем пыли и паутины. Я подошел к углу, отодвинул лист фанеры. За ним, вмурованный в пол, стоял старый советский сейф. Зеленый, облупленный.
- Код помнишь? – спросила Елена.
- Помню. Год рождения матери и год смерти Брежнева.
Я покрутил диск. Щоук, щоук, щоук. Дверца со скрипом подалась. Внутри лежала старая двустволка ТОС-34. Вертикалка. Отец был охотником. Рядом две пачки патронов. Дробь-тройка и картечь. Срок годности вышел лет десять назад, но порох сокол живет долго, если в сухости. А на нижней полке лежала жестяная банка из-под индийского чая. Я открыл ее. Там лежали деньги. Советские рубли. Пачка фиолетовых двадцати пятирублевок и... Несколько золотых червонцев царской чеканки. Дед еще прятал.
- Ну, с этим в магазин не сходишь, — вздохнула Елена, глядя на советские бумажки. А золото? Сдать его негде, да и спалимся сразу. В ломбарде паспорт спросят.
- Оружие рабочее? — она кивнула на ружье.
Я переломил стволы. Посмотрел на свет. Зеркало стволов было чистым. Отец смазал их перед смертью густым слоем пушечного сала.
- Рабочее, если почистить.
- Это хорошо, потому что если твои родственнички сюда приедут, добрым словом мы не отмашемся.
Я положил ружье на верстак. Мой взгляд упал на что-то массивное, накрытое брезентом в углу. Я сдернул тряпку. Под ней спал монстр. Бензопила, Урал-2-Электрон. Советский зверь. С рогами-рукоятками, тяжелая как грех, мощная как танк. Ей можно валить вековые сосны, а можно при желании распилить легковушку пополам. Я провел ладонью по холодному ребристому цилиндру двигателя.
- Живая? – спросила Елена.
- Не знаю, лет 15 стояла. Но эта техника вечная. Тут ломаться нечему, кроме карбюратора. Во мне проснулся инженер. Руки сами потянулись к инструменту. Я забыл про Алину, про Стаса, про свою разрушенную жизнь. Была только задача – оживить механизм. Мне нужен бензин и масло. М8, автол, что угодно.
- В канистре посмотри, – кивнула Елена на угол. А я пойду забор осмотрю. Дыры там такие, что кабан пролезет. Она ушла, а я остался. Я разобрал пилу за 10 минут. Мои пальцы, еще вчера не способные удержать чашку, теперь работали с точностью хирурга. Мышечная память – страшная сила. Я знал каждый винтик этого механизма. Свеча была чёрная, залитая. Я нашёл на верстаке кусок наждачки и зачистил контакты. Проверил искру. Слабая, жёлтая, но есть. Карбюратор засох. Жиклёры забиты смолистыми отложениями от старого бензина. Я нашёл бутылку ацетона, замочил детали. Продул их, используя старый велосипедный насос. Запах бензина и растворителя ударил в нос. Для кого-то вонь. Для меня аромат надежды. Я собирал пилу, чувствуя, как с каждой закрученной гайкой я собираю себя. Я не беспомощный старик. Я механик. Я могу починить сломанное. А если могу починить железо, починю и свою жизнь.
Осталось самое сложное. Запуск. Я залил свежую смесь, нашел канистру с отработкой и немного 92-го, которую отец хранил для паяльной лампы. Подкачал бензин кнопкой. Встал в стойку. Упер ногу в ручку. Ну, родная, не подведи. Рывок. Пила чихнула и заглохла. Давай же. Рывок. Еще рывок. Плечо ныло, но я не сдавался. На пятый раз мотор схватил. Дрынь! Звук был оглушительным. Сизый дым вырвался из глушителя, наполнив сарай. Пила задрожала в моих руках, вибрируя, требуя работы. Я нажал на газ. Вжууу..
- А я думаю, кто тут мою тишину насилует, раздался густой бас. Думал, мародеры металл пилят. А тут, гляди-ка, Андрюха. Живой?
Я обернулся. В дверях стоял Кузьмич. Мой старый друг. Мы вместе призывались. Он попал в десант, я в саперы. Он почти не изменился за пять лет. Такой же огромный, как шкаф. Лицо, словно высеченное из моренного дуба, все в глубоких морщинах. Но глаза молодые, голубые, хитрые. На нем была промасленная тельняшка, ватник на распашку и шапка-ушанка с одним опущенным ухом. В руках он держал монтировку. Держал легко, как дирижерскую палочку.
- Кузьмич! Я шагнул к нему. Он прищурился, углядываясь в мое лицо. Мать честная! Он опустил монтировку.
- Андрюха, ты? Да краше в гроб кладут. Что же они с тобой сделали, ироды?
- Отравили, Кузьмич, и предали. Он шагнул вперед и сгреб меня в охапку. От него пахло соляркой, мохоркой и морозом. Настоящий мужик, земляная сила.
- Отравили, значит, — прорычала мне в ухо. Ну ничего, в деревне воздух чистый, выветрится. А кто предал, того земля исправит. Или мы поможем. Он отстранился, хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. Я слышу, — Урал завелся. Думаю, глючит меня с похмелья. Батькина пила?
- Она. Зверь-машина.
- Я свой кировец тоже перебрал. Ходовая огонь, ковш наварил новый, сталь десятка. Танк, а не трактор. Он подмигнул мне. Слушай, Андрюха, у нас тут слухи ходят нехорошие. Участковый вчера заезжал, водку пил, болтал лишнее. Говорит, твоей землей интересуются. Базу отдыха хотят строить. Говорят, документы у них уже есть, что дом этот аварийный, под снос.
Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.
- Пусть попробуют, – тихо сказал я. Пусть только сунутся. Я посмотрел на пилу, лежащую на верстаке, на её хищную цепь, на двустволку в углу. - Кузьмич, солярка у тебя есть?
- Обижаешь. Тонна в бочках. А тебе зачем?
- Ворота укреплять будем. И кировец твой пригодится. Кажется, вой на будет, брат. Кузьмич широко улыбнулся, обнажив прокуренные, но крепкие зубы.
- Вой на — это мы умеем, это мы любим. Лишь бы не бумажная, а настоящая. В этот момент в сарай заглянула Елена.
- Мальчики, вы тут войнушку обсуждаете или работать будем? Забор сам себя не починит.
Я посмотрел на них. На Елену, мою спасительницу. На Кузьмича, мою боевую мощь. На свои руки, грязные в масле, но твердые. Сталь закалялась. Я чувствовал, как внутри меня, там, где еще вчера была выжженная пустыня, начинает расти холодная расчетливая решимость. Я взял пилу за рогатую рукоять.
- Кузьмич, покажем этому лесу, кто здесь хозяин. Вой на пахнет не только порохом. Вой на пахнет озоном от электросварки и раскаленным металлом. Я стоял у ворот, опустив защитную маску. В руке гудел держак сварочного аппарата. Старого, трансформаторного, который весил, наверное, пуд. Синяя искра шипела, плавила ржавый уголок, намертво приваривая его к петле ворот. Тсссс. Щелк. Я поднял маску. Мир вокруг снова стал цветным, а не зеленым.
- Крепко, - оценил Кузьмич, дернув створку. Ворота даже не шелохнулись. Теперь только танком выбивать. Или динамитом.
- Динамита у них нет, — сказал я, сбивая шлак со шва молотком. У них есть наглость и уверенность, что здесь живут терпилы.
Прошел день с моего пробуждения. 24 часа, за которые я сделал больше, чем за последние 10 лет сидения в кожаном кресле президента холдинга. Мы превращали дом отца в крепость. Я вспомнил навыки военного инженера. Мы не могли строить доты и рыть окопы, земля промерзла на полметра. Но мы могли использовать ландшафт.
- Кузьмич, ты бруствер насыпал? – спросил я.
- Обижаешь, – Кузьмич кивнул в сторону дороги. Я там снега нагрёб трактором, полил водичкой из шланга. К утру будет ледяной вал. На их паркетниках там делать нечего, сядут на пузо.
- Добро. Технику спрятал?
- Кироец в дальнем сарае, под сеном. Не увидит, пока я сам не выйду. Движок прогрет, солярка зимняя. Заведётся с полоборота.
Мы работали молча, слаженно. Елена таскала нам горячий чай в термосе. Она не лезла с советами, но ее присутствие чувствовалось спиной. Она была нашим тылом. Ближе к вечеру, когда сизые сумерки начали сгущаться над лесом, мы услышали звук мотора. Не джипы. Что-то надрывное, отечественное. К дому буксуя в снежной каше подъехал грязно-серый милицейский УАЗ «Патриот». На боку тускло светилась синяя полоса.
- Участковый, – сказал Кузьмич. Семёнов. Скользкий тип, и трусливый. Я вытер руки ветошью.
- Я сам поговорю.
- Я подстрахую.
Кузьмич скрылся в тени двора, где у верстака лежала монтировка. Из машины вылез грузный мужик в зимней форме. Фуражка сидела набекрень, лицо красное, а дутловатое. Типичный деревенский шериф, который устал от жизни и хочет только одного, чтобы его не трогали. Он подошел к калитке, не решаясь войти.
- Андрей Николаевич, Волков? – спросил он щурясь. Ты, что ли?
- Я майор. Здравия желаю. Семенов помялся.
- Да какое тут здравие. Слухи ходят. Ты тут в бегах.
- В отпуске, – жестко поправил я. В родительском доме. Имею право. Участковый вздохнул, достал пачку сигарет, закурил. Руки у него дрожали.
- Слушай, Николаевич, я тебя уважаю, отца твоего уважал. Но тут дело такое. Звонили из города, из прокуратуры звонили. И эти, из службы безопасности твоей фирмы.
- И что говорят?
- Говорят, ты опасен. Белая горячка, деменция, агрессия. Говорят, ты уборщицу похитил и удерживаешь силой. Я усмехнулся.
- Лена! – крикнул я. И Лена вышла на крыльцо, руки в боки.
- Чего надо, Семёнов?
- Кто меня похитил?
- Я сама кого хочешь похищу. Участковый смутился под её тяжёлым взглядом.
- Ну я так и понял, Петровна. Но бумаги-то есть. Он понизил голос, подошёл вплотную к забору.
- Андрюха, уходи. Завтра утром они приедут. Кортеж. Два Гелендвагена, микроавтобус с охраной. И скорая психиатрическая. У них ордер на принудительную госпитализацию. И еще бумага на снос дома, якобы аварийный, угроза обрушения.
- Сносить будут? — голос Кузьмича прозвучал из темноты так неожиданно, что мент вздрогнул. - Вместе с жильцами?
- Да не знаю я, — рявкнул Семенов, но тут же сдулся. Мне приказано не вмешиваться. Сказали, сиди в отделе, майор, если пенсию хочешь получить. Там деньги огромные. - Николаич. Землю твою под базу отдыха уже расписали. Уходи лесом.
- Не уйду, — сказал я тихо. - Это мой дом, моя земля. И я не овощ, чтобы меня в дурку сдавать.
Семенов посмотрел на меня. В его мутных глазах на секунду мелькнуло что-то человеческое. Жалость? Или стыд?
- Дело твое, я тебя не видел. Рапорт напишу, что дома никого нет. Но это вам час-два форы даст, не больше. Они к рассвету будут. Стволы у охраны боевые, имей в виду. Чоп Центурио! Отморозки. Он махнул рукой, сел в свой уазик и, ревя мотором, уехал в темноту. ы остались одни».
- Чоп Центурио! – задумчиво произнес я. Знаю их. Стас их нанимал для рейдерских захватов складов. Бывшие менты, которых выгнали за жестокость. Серьезные ребята.
- Против лома нет приема, – пробурчал Кузьмич. А против кировца тем более.
Мы вошли в дом. Ночь перед боем – это особое время. Время, когда лишние слова умирают, а чувства обостряются до предела. Мы сидели за столом при свете керосиновой лампы. Электричество я вырубил на щитке сам, чтобы не дать им преимущества. На столе лежала разобранная двустволка, которую я чистил уже в третий раз. Рядом патроны. Кузьмич точил топор. Вжик, вжик. Звук камня, а сталь успокаивал. Елена перебирала аптечку. Бинты, йод, жгут, который она сделала из куска резинового шланга.
- Страшно? – спросила она, не поднимая головы.
- Нет, – ответил я честно.
Мне действительно не было страшно. Страх остался там, в городе, в кабинете с запахом лаванды. Там я был жертвой. Здесь я был на своей территории. Я знал каждую половицу в этом доме, каждое дерево в саду.
- Они думают, что едут за стариком, сказал я, глядя на пламя лампы. Они думают, что я буду прятаться под кроватью или плакать. Они не знают, что едут к волку в логово.
- Главное не убить никого, тихо напомнила Елена. Андрюш, я серьезно. Если будет труп, тебя посадят, и никакие связи не помогут. Стас этого и ждет. Ему нужно, чтобы ты сорвался.
- Я знаю, Лена. Я инженер. Я строю, а не разрушаю. Мы их просто демонтируем. Жестко. Я взял патрон с крупной солью. Отец учил. На медведя пуля, на вора соль. Но у меня была не просто соль. Я высыпал часть заряда и добавил туда мелкой металлической стружки. Не смертельно, но шкуру попортит так, что на всю жизнь запомнят.
- План такой. Я обвел взглядом своих бойцов. Кузьмич, ты засада. Твоя задача отрезать им путь к отступлению. Как только они въедут во двор, блокируешь ворота. Гелики не дави, пока я не дам сигнал. Пусть сначала испугаются. - Понял, – кивнул механик. А если они стреляют, начнут? Тогда дави, вместе с железом.
- Елена… Я накрыл ее руку своей ладонью. Ее ладонь была горячей и сухой. Ты в доме. Окна зашторены. Если прорвутся внутрь, уходи через подпол в огород и в лес. Не геройствуй. Ты мне живая нужна.
- Еще чего? – фыркнула она. У меня кипяток на плите и кочерга есть. Я свой пост не сдам.
Мы замолчали. За окном выл ветер, метель усиливалась. Природа была за нас. Свежий снег скроет следы подготовки. Я вышел на крыльцо покурить. Темнота была густой, хоть ножом режь. Я вдохнул ледяной воздух. Почему я это делаю? Ради дома? Ради денег? Нет. Я посмотрел на свои руки. На мозоли, на вьевшиеся под ногти масла. Я делаю это ради достоинства. Всю жизнь я бежал за успехом, строил империю, думал, что счастье – это власть и контроль. А оказалось, что счастье – это когда ты можешь защитить то, что любишь. Когда рядом есть друг, который прикроет спину с монтировкой в руках. И женщина, которая пойдет за тобой в ад. Я вернулся в дом.
- Ложимся,– скомандовал я. Спать по очереди. Кузьмич, ты первый, я на фишке. Через три часа смена.
Я сел у окна, положив ружье на колени. Сквозь щель в ставнях я смотрел на дорогу. Прошло три часа. Потом еще три. Небо начало сереть. Предрассветная мгла, самая холодная и самая тихая. Время, когда чаще всего умирают и рождаются. И тогда я услышал их. Далекий низкий гул. Рокот мощных моторов. Он приближался, нарастая как лавина. Свет ксеноновых фар прорезал верхушки елей, разрезая деревенскую тьму наглыми лучами. Они ехали. Хозяева жизни. Моя дочь, мой зять, мои палачи. Я толкнул Кузьмича в бок.
- Подъем, десантура. Гости на пороге. Кузьмич мгновенно открыл глаза. Никакой сонливости. Взгляд ясный, злой. Пора. Он надел ватник и исчез в дверях черного хода. Я подошёл к Елене. Она уже стояла, сжимая в руках икону. Маленькую, деревянную, которую нашла в красном углу.
- С Богом, Андрюша!
- С Богом! – я поцеловал её в лоб. И с бензопилой! Я взял Урал. Дёрнул стартер. Мотор отозвался с первого раза, заурчал, прогреваясь. Я надел защитные очки. Гул моторов стал оглушительным. Свет фар ударил в окна, пробиваясь сквозь щели ставней. Скрип тормозов, хлопанье дверей.
- Эй, хозяева! – раздался усиленный мегафоном голос Стаса. Он звучал искаженно, механически, как голос робота-убийцы. Выходите, по-хорошему, у нас ордер. Считаю до трех, потом ломаем дверь. Я усмехнулся. - Раз. Я снял ружье с предохранителя. Два. Я нажал на курок газа бензопилы. Цепь взвизгнула, пробуя воздух на вкус. Три. Я ногой выбил входную дверь. Она распахнулась, ударившись о стену. Я вышел на крыльцо. В клубах морозного пара, с ревущей бензопилой в руках и двустволкой за спиной. Передо мной во дворе стояли два черных гелендвагена. Между ними, брезгливо моршись от снега, стояли Алина в белой шубе и Стас в кашемировом пальто. Вокруг них пятеро амбалов в черном камуфляже с резиновыми дубинками и помповыми ружьями. Они ждали увидеть сломленного старика. Они увидели волка.
- Ну, здравствуйте, родня! – крикнул я, перекрикивая рев мотора пилы. Чай пить будете? Или сразу в ад? Тишина, повисшая во дворе, была плотной, как вата. Слышно было только, как урчит на холостых оборотах моя бензопила Урал, выплевывая сизые облачка дыма в морозный воздух. Да как скрипит снег под лакированными ботинками Стаса. Они стояли внизу, у своих черных машин, и смотрели на меня. Я видел их лица. Они ждали дряхлого старика в памперсе, которого нужно просто погрузить в санитарную машину. А увидели мужика в отцовском тулупе нараспашку, с безумными глазами и рычащим монстром в руках. Алина сделала шаг назад, прижав руку в белой варежке ко рту. Её идеальные брови поползли вверх.
- Папа! – пискнула она. Ты что делаешь?
- Дрова пилю доча, – рявкнул я. И мусор убираю. А вы, я смотрю, сами приехали.
Стас оправился первым. Он был трусом, но трусом жадным и самоуверенным. Он поправил воротник пальто, стараясь выглядеть хозяином положения.
- Андрей Николаевич, прекратите этот цирк! – крикнул он, но голос его дрогнул. - У нас постановление суда. Вы признаны недееспособным. Немедленно бросьте эту штуку и пройдите в машину, иначе мы применим силу. Он кивнул начальнику охраны. Тот, здоровенный бугай с квадратной челюстью, одетый в черный тактический комбинезон, шагнул вперед. В руках у него была телескопическая дубинка.
- Дед, по-хорошему прошу, – прогудел Амбал. Заглуши мотор, не дури. Кости старые ломаются легко. Я посмотрел на него. В его глазах я не видел человека. Я видел функцию. Ему заплатили, чтобы он сломал мне жизнь.
- А ты подойди, сынок. Сказал я тихо, но так, что он услышал. Попробуй сломать. Я нажал на курок газа. Вжу! Цепь взвыла, превращаясь в размытую стальную ленту. Я полоснул кончиком шины по перилам крыльца. Сухое дерево брызнуло щепками, перила разлетелись, как спички. Бугай отшатнулся.
- Он псих! — крикнул он Стасу. У него оружие!
- Так отберите! – завизжал Стас, теряя самообладание. Вы за что деньги получаете?
- Валите его! Газом его! Шокером! Взять его! – скомандовал начальник охраны.
Трое бойцов рванули ко мне. Двое заходили с флангов, один по центру. Грамотно работают, суки. Видно, что бывшие спецы. Время замедлилось. Как тогда в ущелье. Я видел каждую деталь. Пар, вылетающий изо ртов, блеск металла на дубинке. Испуганные глаза Алины. Я не стал ждать, пока они поднимутся на крыльцо. Я действовал на опережение. Я бросил пилу на пол. Она продолжала работать, вибрируя и подпрыгивая. И рывком сдернул с плеча двустволку.
- Ложись! заорал я. И нажал на спуск. Бабах! Выстрел из двух стволов дуплетом в утренней тишине прозвучал, как удар грома. Я стрелял не в людей. Я не убийца. Я стрелял в снег, прямо перед ногами наступающих. Снежный фонтан взметнулся вверх, смешанный с грязью, солью и металлической стружкой. Заряд ударил по ногам рикошетом. Не смертельно, но больно адски.
- А-а-а! Передний боец рухнул, как подкошенный, схватившись за голень. - Сука! Нога!
Двое других шарахнулись в стороны, закрывая лица руками.
- Следующий в голову! - прорычал я, переламывая стволы и загоняя новые патроны. Руки работали на автомате. Щёлк-щёлк. Готово. Кто хочет проверить? На секунду они замерли.
- Стреляйте!» – бился в истерике Стас, прячась за спину Алины. У него холостые! Это пугач! Он не посмеет! Начальник охраны, тот самый Бугай, сплюнул и вытащил из кобуры пистолет. Настоящий. Чёрный Ерыгин.
- Ну всё, дед, ты сам подписался. Он поднял ствол. В этот момент я понял, шутки кончились. Сейчас он выстрелит. Не в воздух, в меня. Я прижался к стене, готовясь принять бой. Елена внутри дома, надеясь она спряталась. И тут земля дрогнула. Сначала это была вибрация, от которой зазвенели стекла в окнах. Потом раздался звук. Не рев мотора, а утробный низкочастотный гул, от которого вибрировала диафрагма. Все повернули головы. Ворота сарая, который стоял в глубине двора, с треском разлетелись в щепки. Доски, сено, труха – все взлетело в воздух. Из облака пыли и снега вырвался желтый монстр. Кировец, К-700. Кузьмич не подвел. Он шел на полном газу. Огромные колеса, каждое выше человеческого роста, месили снежную кашу. Сваренный из корабельной стали ковш блестел на солнце, как щит спартанца. Из выхлопной трубы в небо бил столб чёрного дыма.
- Твою мать! – заорал начальник охраны, опуская пистолет. Трактор не остановился. Он шёл на таран. Джипы стояли задом к сараю, перекрывая выезд. Идеальная мишень.
- Бегите! визжала Алина, пытаясь открыть дверь машины. Но было поздно. Кузьмич, старый танкист, знал своё дело. Он даже не сбавил ход. Хрясь! Звук сминаемого металла был ужасен и прекрасен одновременно. Ковш Кировца врезался в заднюю часть первого гелендвагена, того, на котором приехал Стас. Двухтонный немецкий внедорожник смяло как консервную банку. Заднее стекло лопнуло дождем оскоков. Бампер отлетел куда-то в кусты. Трактор, не замечая препятствия, потащил изуродованную машину вперед, сгребая ее в сугроб. Второй джип, где сидела охрана, попытался сдать назад, но увяз в снежном бруствере, который мы поливали водой всю ночь. Колеса бешено вращались, шлифуя лед, но машина сидела на брюхе.
Паника. Это была чистая, животная паника. Бойцы ЧОПа, еще секунду назад крутые профессионалы, превратились в испуганных зайцев. Кто будет стрелять из пистолета в трактор? Это бесполезно. Они бросились в рассыпную. Кто через забор, кто в огород. Стас стоял посередине двора, белый как мел. Он смотрел на свой расплющенный гелик, который теперь напоминал груду металлолома, и беззвучно открывал рот. Его мир рухнул. Его статус, его власть, его дорогая игрушка. Всё было уничтожено грубой советской силой. Кузьмич заглушил мотор. Трактор затих, только пар с шипением вырывался из-под капота. Дверь кабины открылась. Кузьмич вылез на подножку. В руках у него была та самая монтировка.
- Ну что, туристы? Его бас перекрыл шум ветра. Землю, говорите, хотели посмотреть? Вот она земля. Жрите. Я спустился с крыльца. Пилу я заглушил, но ружьё держал наготове.
Амбалы разбежались. Остались только двое. Тот, которому я прострелил ногу солью, он валялся в снегу и скулил. И начальник охраны. Бугай стоял у забора, затравленно оглядываясь. Пистолет он уже спрятал. Понимал, что если дёрнется, Кузьмич его монтировкой переломит. А я добавлю с 12-го калибра.
– Вали отсюда, – сказал я ему. – Забирай своего подранка и вали. Пешком. До трассы 10 километров. Прогуляйтесь, подумайте о поведении.
– Ты не жилец, Волков, – прошепил он, поднимая раненого. – Тебя закопают.
– Я уже был закопан, – ответил я. – И откопался. – А вы просто наемники. Сегодня платят, завтра нет. Пшел вон.
Я выстрелил в воздух. Они побежали, тяжело проваливаясь в снег, поддерживая друг друга. Во дворе остались трое. Я, Алина и Стас. Алина сидела в сугробе. Ее белая шуба была в грязи. Тушь потекла. Она рыдала. Не красиво, как в кино, а истерично, размазывая сопли по лицу.
- Папа! – выла она. Папочка! Мы же хотели как лучше. Тебе лечение нужно!
Я прошел мимо нее. Я ничего не чувствовал. Ни жалости, ни злости. Только пустоту. Дочь умерла для меня там, в кабинете, когда дала мне капсулу. Здесь сидела чужая женщина, которая хотела меня убить. Я подошёл к Стасу. Он сжался спиной в искорёженный бок своего джипа. Его трясло. Губы посинели.
- Не подходи, — лепетал он. Я тебя засужу. Ты знаешь, кто я? Я тебя в порошок сотру. Я молча передал ружьё подошедшему Кузьмичу. Подержи, я руки марать не хочу, но придется. Я схватил Стаса за лацканы его кашемирового пальто. Рывком вложив в это движение всю свою ненависть, всю боль за эти дни, я оторвал его от машины и швырнул на землю. В грязь. В тот самый навоз, которым он так брезговал.
- Ты никто, — сказал я, нависая над ним. Ты вор, который украл мою жизнь. Ты крыса, которая притворилась человеком. Он попытался встать, подскользнулся, упал снова. Его дорогие итальянские туфли разъезжались в жижи.
- Андрей Николаевич, давайте договоримся, – заверещал он. Я всё верну. Акции, счета. Только отпустите. Не убивайте».
- Убивать? – я усмехнулся. Зачем? Смерть – это слишком легко. Ты жить будешь. Я наклонился и вытащил из его внутреннего кармана телефон. Последний айфон. - Пароль?
- Что?
- Пароль от телефона живо, я замахнулся кулаком.
- 121212 – звизднуло. Я разблокировал экран, зашел в банковское приложение.
- Кузьмич, дай монтировку. Кузьмич протянул инструмент. Я положил телефон на ледяной бруствер. «Смотри, Стасик, это твоя жизнь, твои контакты, твои счета в офшорах, доступ к которым только через этот телефон, и твое лицо. Я поднял монтировку. Хрясь! Экран брызнул стеклом. Электроника хрустнула. Я бил снова и снова, превращая гаджет в крошевый с пластикой кремния. Стас выл, словно я бил его самого.
- Все, – сказал я, отбрасывая обломки. - Нет у тебя больше счетов. И компромата на меня нет, и связей нет.
Я повернулся к Алине. Она затихла, глядя на меня с ужасом.
- А ты, дочь. Слово далось мне с трудом. - Вставай, пошли в дом. Разговор есть.
- Я не пойду! Ты чудовище!
- В дом!» – рявкнул я так, что вороны взлетели с деревьев. Или я тебя собачьей будке запру на цепи!
Она встала, покорно сутулившись побрела к крыльцу. В этот момент на крыльцо вышла Елена. Она держала в руках дымящийся чайник.
- Вой на окончилась, мальчики? Спросила она спокойно, словно мы тут не машины крушили, а дрова кололи. Чай стынет. Кузьмич сплюнул, достал пачку сигарет.
- Кончилось, Петровна. Технику только жалко. Бампер поцарапал об это немецкое говно.
Я посмотрел на небо. Солнце вставало над лесом. Красное морозное солнце. Мы победили. Мы отстояли этот кусок земли. Но главная битва была впереди. Битва за то, чтобы вернуть себе имя и вышвырнуть этих паразитов из моей жизни окончательно.
- Кузьмич, — сказал я, — свяжи этого в пальто. И в сарай его к свиньям, пусть проветрится. А потом звони генералу, пора вызывать кавалерию.
- Есть, командир. Кузьмич хищно улыбнулся и направился к Стасу, разматывая веревку.
Я поднялся на крыльцо, отряхнул снег с тулупа и вошел в дом, где пахло теплом, хлебом и победой. Утро пахло не кофе и круассанами, как привыкли мои дорогие гости. Оно пахло соляркой, дымом от буржуйки и страхом. Стас и Алина сидели в сарае на куче соломы. Стас в своем испорченном кашемировом пальто, связанной бельевой веревкой, трясся от холода и унижения. Алина уже не плакала. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Ее белая шуба была безнадежно испачкана навозом. Кузьмич не стал церемониться, когда заталкивал их внутрь. Я стоял на крыльце, допивая крепкий чай из жестяной кружки. Рядом Елена Курила, глядя на дорогу.
- Едут, — коротко сказала она. Я прислушался. В морозном воздухе нарастал гул. Но это был не рык бандитских джипов. Это был тяжелый, ровный гул армейского дизеля и свист турбин. Над верхушками елей показалась вертушка. Черный вертолет без опознавательных знаков прошел низко, взвихрев снег, и завис над полем за домом. А по дороге, разбрызгивая грязь, к воротам уже подкатывал кортеж. Два бронированных микроавтобуса Тигр и чёрный седан с правительственными номерами.
- Кавалерия прибыла, — усмехнулся Кузьмич, выходя из гаража и вытирая руки ветошью. Генерал Воронин слов на ветер не бросает. Из седана вышел высокий седой мужчина в гражданском, но с такой выправкой, которую не спрячешь ни под каким пальто. Виктор Петрович Воронин. Мой командир ещё с учебки, ныне большая шишка в одной очень серьёзной структуре, название которой вслух произносить не принято. Я спустился ему навстречу.
- Здравия желаю, товарищ генерал! Я протянул руку. Он окинул меня взглядом от валенок до отцовского тулупа. Его жёсткое лицо дрогнуло в улыбке.
- Ну ты и вид имеешь, волк. Прямо партизанский командир. Живой?
- Твоими молитвами, Витя. И вот её! Я кивнул на Елену.
Воронин тогда шёл к Елене, снял перчатку и поцеловал её красную шершавую руку.
- Спасибо, сестрёнка. За бойца спасибо. Затем его лицо снова стало каменным.
- Где эти?
- В сарае. Имущество портят.
- Бойцы! – негромко скомандовал Воронин. Из микроавтобусов высыпали люди в масках и полные экипировки. Без суеты, без криков. Профессионалы.
- Грузите! – кивнул я на сарай. И везите в город, в мой офис. Я хочу закончить это там, где началось. Когда Стаса и Алину вывели на свет, они даже не сопротивлялись. Стас, увидев спецназ и генерала, обмяк. Он понял, это не бандитская разборка. Это конец. Его жалкие связи в прокуратуре, которыми он так кичился, против уровня Воронина – пыль.
- Папа, – прошептала Алина, проходя мимо меня под конвоем. Папа, прости. Я посмотрел на нее. и ничего не почувствовал. Ни боли, ни жалости. Словно перегорела последняя лампочка.
- У меня нет дочери, — сказал я ровно. У меня есть только враги и союзники. Ты выбрала свой лагерь. Мы ехали в город на машине генерала. Елена сидела рядом со мной, непривычно тихо, разглядывая кожаный салон.
- Не грусти Петровна, — подмигнул я ей. Сейчас мы устроим им генеральную уборку. Такую, какой ты еще не видела.
Небоскреб Монолита встретил нас суетой. Охрана на входе, увидев людей в масках и меня, живого, здорового, хоть и в странной одежде, я переоделся в свитеры и джинсы, которые привез генерал, впала в ступор.
- Андрей Николаевич, начал был начальник смены, тот самый, что не выпустил нас тогда. А нам сказали…
- Молчать, бросил я, не останавливаясь. Сдать оружие, вы уволены, все. Мы поднялись на лифте на 25 этаж. В приёмной сидела секретарша Леночка, крася ногти. Увидев меня, она выронила лак. Флакончик разбился, красная лужа растеклась по паркету, как кровь.
- Собрание акционеров идёт? – спросил я.
- Да-да, – пролепетала она. Они… они нового председателя выбирают. Станислава Игоревича ждали.
- Ну вот, Станислав Игоревич прибыл. Открывай.
Боец спецназа пинком распахнул тяжёлой дубовой двери. За тем самым столом, где меня травили, сидели партнеры, стервятники. Они уже делили мой бизнес. На столе стоял коньяк, лежали папки. Я вошел в кабинет. За мной ввели Стаса и Алину, грязных в наручниках. Следом вошел генерал Воронин и Елена. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит кондиционер. Один из акционеров, толстый банкир, поперхнулся коньяком.
- Волков, ты же в клинике?
- Я был в командировке. Я прошёл во главу стола. - На курсах повышения квалификации. Учился отличать людей от гнилья.
Я сел в своё кресло. Оно скрипнуло, принимая хозяина.
- Станислав, я кивнул на зятя, который стоял, понурив голову. Расскажи господам, что ты мне давал под видом витаминов. И про диагноз липовый расскажи. И про то, как вы с нотариусом задним числом дарственную на акции оформили.
- Я... я... Стас затрясся. Это не я, это Алина. Она заставила. Она сказала, что ты старый, что ты мешаешь.
- Заткнись! – взвизнула Алина. Это ты всё придумал. Ты ничтожество.
Они начали грызть друг друга. Прямо там, в центре кабинета. Сдавали явки, пароли, схемы вывода денег. Генерал Воронин молча кивнул своему помощнику. Тот всё писал на камеру. Акционеры бледнели. Они понимали, они соучастники.
- Достаточно, — я ударил ладонью по столу. Гвалт стих. Значит так. Я говорил тихо, но каждое слово падало как булыжник. Вы, господа, сейчас подписываете отказ от претензий и валите из моего города. Если нет, генерал Воронин найдет у каждого из вас столько скелетов в шкафу, что хватит на пожизненное». Банкир первым схватил ручку, за ним остальные. Крысы бежали с корабля.
- Теперь вы... — я посмотрел на родственников. Стас упал на колени.
- Андрей Николаевич, не убивайте. Я все верну, я уеду.
- Убью? – я усмехнулся. Нет, я же обещал. Смерть надо заслужить, а ты заслужил другое. Я кивнул генералу. - Станислав Игоревич поедет по этапу. Покушение на убийство, мошенничество в особо крупных, подделка документов. Лет 15 строгого режима. Там, на зоне, любят таких, гладких. В кашемировых пальто. Тебе там понравится, Стасик, ты же любишь подчиняться силе.
Бойцы подняли воющего Стаса и выволокли из кабинета. Осталась Алина. Она стояла прямо. Гордость еще боролась с ней со страхом.
- А меня ты не посадишь, — сказала она. Я твоя дочь. Кровь не водится, люди не поймут.
- Верно, — согласился я. Тебя я не посажу. Но и дочерью ты мне быть перестала, когда яд в стакан бросила. Я достал из папки документы. Это аннулирование дарственных. Ты голая, Алина. Квартира, машины, счета, карты – все заблокировано и возвращено холдингу. Твои шубы и побрякушки пойдут на аукцион. Деньги в детский дом.
- Ты не посмеешь, она побледнела. Я привыкла к роскоши. Я не умею работать.
- Научишься, я жестко улыбнулся. Жизнь – лучший учитель. Ты здоровая баба, 30 лет, руки, ноги есть. Я нажал кнопку селектора. - Охрана, выведите гражданку, пропуск аннулировать, здание больше не пускать.
– Папа! – закричала она, когда боец взял ее под локоть. Куда мне идти? У меня даже на метро денег нет. – А ты пешком, – сказал я. Прогуляйся, воздухом подыши, лавандовым.
Дверь закрылась. Ее крики стихли в коридоре. Я остался в кабинете. Воронин, Елена и я. Я встал и подошел к окну. Город лежал внизу, серый, холодный, равнодушный. Моя империя. Но я не чувствовал радости.
- Что дальше, Андрей? – спросил Воронин. Вернешься к рулю? Я посмотрел на Елену. Она стояла у стены, смущенная, чужая в этом блеске золота и дуба.
- Нет, – сказал я, – наелся. Я повернулся к генералу. - Витя, тебе нужен монолит?
- В смысле? – опешил генерал.
- Я передаю управление твоему фонду ветеранов. Пусть пацаны, кто с войны вернулся, работают. Стройка, охрана, логистика. Им нужнее. А мне… Мне пора на дембель.
- Ты серьёзно? Воронин смотрел на меня с уважением.
- Абсолютно. Оформи бумаги. Я подошёл к Елене, взял её руки. Красные, шершавые, тёплые.
- Лен, – сказал я, – у меня в Залесе забор недоделан и баня не топлена. И Кузьмич там один, сопьётся ведь без присмотра. Поедешь со мной?
Она подняла на меня глаза, в ней стояли слёзы.
- Дурак ты, Волков! – улыбнулась она. Кто ж тебе, инвалиду, кашу варить будет, если не я? Поехали. Только чур я на кировце покатаюсь.
- Договорились.
Прошло полгода. Я стою на крыльце своего дома в Залесье. Дом не узнать. Новые венцы, крыши из металлочерепицы, резные наличники. Сам вырезал, вспомнил молодость. Во дворе рычит Кировец. Кузьмич чистит дорогу от весенней грязи. Он теперь у нас вроде старосты, всю деревню в кулаке держит. Порядок навёл, пьянство искренил. Из открытого окна пахнет пирогами. Елена печёт. Настоящие, с капустой и грибами, которые мы сами собирали осенью. Я смотрю на свои руки. Они грубые, в мозолях, въевшиеся мазуте. Но они не трясутся. Они крепкие. Я жив. По-настоящему жив. Иногда по вечерам я включаю телевизор. Видел недавно в новостях сюжет про Монолит. Фонд ветеранов достроил детский хоспис. Молодцы.
А про Алину я ничего не знаю. Слышал от общих знакомых, что видели её на рынке. Торгуют косметикой в арке. Живёт в общаге на окраине. Говорят, постарела, злая стала. Ну что ж... каждый выбирает свою судьбу. Я вдохнул полной грудью запах весны, талого снега и дыма. Сила не в деньгах, брат, и не в статусе. Сила в том, чтобы спать спокойно, знать, что ты никого не предал, и знать, что если придет беда, у тебя есть топор, верный друг и любимая женщина, которая подаст патроны. Вот это и есть жизнь.
Друзья, вот и закончилась история Андрея Волка. Честный вопрос к вам. Правильно ли он поступил с дочерью? Может стоило простить? Она же родная кровь оступилась? Или предательство не имеет срока давности и родственных связей? Напишите в комментариях, простить или наказать. Я читаю каждый коммент. Если история зацепила, влепите лайк. Пусть дзен знает, что нам нужны истории про настоящих мужиков и справедливость. Подписывайтесь на канал, жмите колокольчик. Впереди у нас ещё много жёстких жизненных историй. Быть добру.