Воздух в гостиной был густым и сладким. Пахло дорогим тортом, заварным кремом, ароматическими свечами с запахом ванили и едва уловимым напряжением, которое, казалось, исходило от самой Ирины. Она стояла у стола, уставленного тарелками с канапе и фруктами, и старалась улыбаться. Сорок лет. Казалось, это круглая, важная дата, а на душе была пустота, которую не могли заполнить ни гости, ни упаковки подарков.
— Ириш, иди к нам! — позвала из-за стола сестра Ольга, поправляя шелковую блузку. — Что стоишь одна, как именинница?
Ирина механически взяла в руки бокал с белым вином. Ее взгляд скользнул по лицам. Муж Сергей что-то оживленно рассказывал своему шурину Игорю, жестикулируя. Его глаза блестели, он был в центре внимания, душой компании, каким всегда был на людях. Мама Ирины, Людмила Степановна, тихо беседовала с Надеждой Петровной, свекровью. Две пожилые женщины, два полюса: мама — мягкая, чуть растерянная, свекровь — с прямой спиной и оценивающим взглядом, который скользил по убранству квартиры, будто выискивая пыль.
— Ты сегодня просто сияешь, — сказал Сергей, подходя к Ирине и обнимая ее за плечи. Его голос звучал тепло, но в его объятиях она почувствовала привычную осторожность, будто он боялся ее сломать. Этот страх висел между ними уже несколько лет, невидимый и плотный, как стеклянная стена.
— Не сияю я, — тихо ответила она, делая глоток вина. — Просто жарко.
— Главное, чтобы все было красиво и по плану, — раздался голос Надежды Петровны. Она приблизилась к ним. — Сергей так старался. Не каждый мужчина будет с фуршетом возиться. Ты ценить должна.
— Я ценю, — автоматически сказала Ирина.
Надежда Петровна кивнула, и ее взгляд стал пристальным, изучающим. Он всегда таким был, этот взгляд. Он будто спрашивал: «А где же внук? Где продолжение? Когда уже?»
— Ладно, хватит таиться! — громко объявил Сергей, и в его голосе прозвучали театральные нотки. Он хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Дорогая моя жена, красавица именинница! Подарки все вручили, но мой — самый главный. Он не в коробке.
Он взял со стола конверт из плотной, благородной бумаги и с торжествующим видом протянул его Ирине. Все затихли. Ольга приподняла бровь, Игорь подался вперед. Ирина медленно взяла конверт. Под пальцами она ощутила не просто бумагу, а какую-то роковую тяжесть.
— Открывай, открывай! — подбадривал Сергей, его глаза сияли ожиданием одобрения, благодарности, восторга.
Она разорвала клапан. Внутри лежал не поздравительный адрес, а официального вида документ с логотипом известной частной клиники. И несколько распечатанных листов. Ее взгляд выхватил фразы: «Программа ЭКО…», «Полное обследование…», «Сертификат на сумму…»
Тишина в комнате стала абсолютной. Ирина подняла глаза на мужа. Он улыбался, ждал.
— Это… на ЭКО? — ее собственный голос прозвучал чужим, глухим.
— Да! — счастливо выдохнул Сергей. — Самый лучший пакет, все включено. Я все узнал, договорился. Мы же столько лет пытались… Пора действовать современными методами! Это наш шанс, Ир!
«Наш шанс». Эти слова прозвучали как приговор. Как признание того, что все их долгие, мучительные, полные надежд и разочарований годы были лишь прелюдией к этому — к покупке шанса. При всех. Перед мамой, перед сестрой, перед его матерью.
Ирина почувствовала, как по ее лицу разливается жгучий румянец стыда. Она увидела, как Ольга быстро опустила глаза, притворяясь, что поправляет салфетку. Увидела, как мама замерла с испуганным выражением. Увидела, как губы Надежды Петровны сложились в тонкую, удовлетворенную черту. Мол, наконец-то этот бестолковый сын проявил инициативу.
— Ты… ты не мог наедине? — прошептала она, и голос у нее задрожал.
Сергей смутился, его торжествующее выражение поплыло.
— Что? Я хотел сделать сюрприз… Показать, как я серьезно настроен, что мы вместе…
— Вместе? — она отшатнулась от него, сжимая в руке злополучные листы. Бумага затрещала. — Ты выставил нашу боль, нашу неудачу, как десерт к торту! Перед всеми! Чтобы все видели, какая я неполноценная, что тебе пришлось покупать мне ребенка, как последнюю сумку в бутике!
— Ирина, успокойся, что ты несешь! — резко сказала Надежда Петровна. — Муж тебе возможность дает, а ты сцены закатываешь. Неблагодарность.
Эти слова стали последней каплей. Годы упреков, намеков, жалостливых взглядов, советы «попить травок» и «поехать к бабке», это вечное чувство вины, которое съедало ее изнутри, — все это поднялось комом в горле.
— Возможность? — ее голос сорвался на крик. Она швырнула конверт на стол. Он скользнул и упал на пол к ногам свекрови. — Я не инкубатор по сертификату! Я живой человек! А вы… вы все…
Она обвела взглядом комнату, эти знакомые лица, которые в этот момент казались ей масками чужих, осуждающих людей. Не выдержала. Развернулась и, не видя слез, почти бегом бросилась в прихожую, хватаясь за косяк двери, чтобы не упасть.
За ее спиной на секунду воцарилась мертвая тишина. Потом все заговорили разом.
— Ну и характер! — четко прозвучал голос Ольги.
— Сергей, иди за ней, успокой! — встревоженно сказала Людмила Степановна.
Но прежде чем Сергей смог сделать шаг, раздался другой голос. Твердый, ледяной, начисто лишенный каких-либо эмоций. Голос Надежды Петровны.
Она не кричала. Она сказала это четко, раздельно, чтобы каждое слово долетело до Ирины, надевавшей в прихожей туфли на дрожащие от спазма ноги.
— Убирайся бесплодная.
Ирина замерла. Казалось, сердце остановилось. Весь мир сузился до щели под дверью.
— Мама! — прогремел голос Сергея, полный невероятного ужаса и ярости.
Но было поздно. Слова уже повисли в воздухе, отравили его, впились в спину отравленными лезвиями. Ирина дернула ручку входной двери и выскочила на темную лестничную площадку. За ней захлопнулась дверь, заглушив начало скандала, который теперь бушевал в ее доме, в ее бывшей жизни.
Она бежала вниз по ступенькам, не чувствуя под собой ног. В ушах гудело только одно, мерзкое, невыносимое: «Убирайся бесплодная».
А в квартире на пятом этаже Сергей, бледный как полотно, стоял перед своей матерью, сжимая кулаки.
— Как ты могла? Как ты СМОГЛА такое сказать?!
Надежда Петровна смотрела на него холодно, выпрямившись во весь свой невысокий рост.
— Правду нужно говорить вовремя. Тебе не рожающая жена нужна, а нормальная женщина. Она тебя в гроб загонит своими истериками.
Ольга и Игорь молчали, потупив взоры. Людмила Степановна тихо плакала, прикрыв лицо ладонями. Праздник был окончен. Началось что-то другое. Что-то непоправимое.
А за окном медленно спускался вечер, равнодушный к маленьким человеческим драмам, разыгравшимся в одной из стандартных квартир стандартного дома.
Сумрак в гостиной казался физически ощутимым, густым и липким, как смола. Он впитал в себя запах недоеденной еды, расплавленного воска от свечей и разлитой тишины. Сергей стоял посреди комнаты, не решаясь включить свет. Его взгляд упал на кремовое шелковое покрывало на диване, на котором теперь красовалось алое винное пятно — след от опрокинутого в спешке бокала Ирины. Оно расползлось неровным кляксом, похожим на рану.
Он медленно подошел, сел на край, не касаясь пятна, и опустил голову в ладони. В ушах еще стоял гулкий треск захлопнувшейся двери и ледяной голос матери, произнесший эти слова. Каждое звучало отдельно, как удар колокола: «У-би-рай-ся. Бес-пло-дна-я».
За дверью в спальню было тихо. Слишком тихо. Сергей встал и, не глядя на разгром праздничного стола, прошел по коридору. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее, и створка бесшумно отъехала.
Ирина сидела на краю их постели, спиной к нему. Она сняла нарядное платье и накинула на плечи старый, потертый домашний халат. Сидела неподвижно, уставившись в темное окно, за которым мерцали редкие огни спального района. Она не плакала. В этой ее абсолютной неподвижности было что-то страшное.
— Ир… — тихо начал он, замирая на пороге.
Она не обернулась.
— Ирина, прости. Я… я не хотел тебя унизить. Честное слово.
Он сделал шаг внутрь. Паркет скрипнул под его весом.
— Я думал, это будет сюрприз. Что ты обрадуешься. Что мы, наконец, сдвинемся с мертвой точки. Все эти годы… — его голос дрогнул.
— Все эти годы что, Сережа? — ее голос прозвучал глухо, без интонации. Она так и не повернулась. — Все эти годы ты ждал, когда же я, наконец, исполню свою главную функцию? И решил, что раз сама не справляюсь, надо купить технологию. Как новую кофемашину. Только дороже.
— Нет! — он почти крикнул, подходя ближе. — Это не про функцию! Это про нас! Про нашу семью, которую мы так хотели!
— Какая семья? — наконец, она медленно повернула к нему лицо. В свете уличного фонаря он увидел, что оно было сухим и страшно усталым. — Семья — это мы с тобой. А у нас что? У нас есть только долгие разговоры о температуре, о циклах, о днях овуляции. У нас есть папки с анализами толще, чем твои рабочие отчеты. У нас есть этот взгляд у твоей мамы. И у моей сестры. И у всех, кому ты сегодня так красноречиво объявил о нашем провале.
Она говорила ровно, без истерики, и от этого каждое слово било точно в цель.
— Я не объявлял… — слабо попытался он возразить.
— Объявил. Ты выставил на всеобщее обозрение нашу самую большую боль. И дал им право эту боль комментировать. И твоя мама прокомментировала. Исчерпывающе.
Сергей сел рядом с ней, тяжело опускаясь на матрас. Дистанция в полметра между ними ощущалась как пропасть.
— Мама… она не права. Она сказала ужасную вещь. Я ей этого никогда не прощу.
— Простишь, — горько усмехнулась Ирина. — Ты всегда ей прощаешь. «Она старше, у нее характер, она по-своему желает нам добра». Знакомый рефрен, да?
Он молчал. Отрицать было бесполезно.
— Помнишь, как мы познакомились? — вдруг спросила она, и ее голос смягчился, в нем появились прожилки былой теплоты.
— Как же… На той конференции в Питере. Дождь лил как из ведра.
— А ты свой пиджак мне на голову накинул, чтобы до такси добежать, — она наконец посмотрела на него, и в ее глазах на миг мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Сам в одной рубашке промок до нитки. А потом в кафе, пока сушились, ты три часа говорил о каких-то архитектурных проектах, а я думала: «Боже, какой же он увлеченный. И глаза…»
— Карие, — тихо подсказал Сергей.
— Нет, — она покачала головой. — Не просто карие. Они горели. В них был восторг. От дождя, от города, от этой дурацкой ситуации. От меня.
Он взял ее руку. Она не отняла, но и не ответила на пожатие. Рука лежала в его ладони холодная и безжизненная.
— Потом мы сняли эту ужасную однушку на окраине, — продолжила она, глядя в стену, как будто видя там прошлое. — С тараканами и протекающей крышей. И ты на кухне, за завтраком, говорил: «Вот будет у нас ребенок, обязательно купим большую квартиру. С отдельной комнатой. Чтобы он мог барабанить по стенам, и нам не было мешано». Помнишь?
— Помню, — прошептал он, и в горле у него встал ком. Он сжимал ее холодные пальцы.
— Мы так хотели этого ребенка. Просто, по-людски. А не так, как сейчас… с сертификатами, контрактами и расписанием уколов. Мы мечтали о крике в родзале, а не о тихом звоне банковского перевода. Где мы потерялись, Сережа? В какой момент «мы с тобой» превратилось в «проект по производству наследника»?
Он хотел ответить, хотел найти слова, которые все исправят, вернут назад, в ту однушку с тараканами, где было тесно, бедно, но безумно счастливо. Но слов не было. Была только тяжелая, давящая правда ее вопроса.
В этот момент в гостиной оглушительно зазвонил мобильный телефон. Резкая, навязчивая трель врезалась в хрупкую тишину комнаты. Ирина вздрогнула. Сергей поморщился.
— Не бери, — тихо попросила она.
Но он уже встал, повинуясь глупой, автоматической привычке. Телефон лежал на журнальном столике рядом с злополучным конвертом. На экране светилось имя: «Ольга».
Сергей сжал челюсти, на секунду задумавшись проигнорировать. Но звонок не утихал. Он взял трубку.
— Да, — сказал он коротко, стараясь, чтобы голос не выдавал его состояния.
— Сергей, ну вы вообще очумели там? — в трубке тут же посыпался визгливый, взвинченный голос сестры. — Мама у тебя в истерике! Я ее еле успокоила, давление за двести! Ты слышишь? Из-за ваших выходок!
Сергей закрыл глаза. Конфликт с матерью был одним делом. Но этот тон, это немедленное обвинение, эта игра в «мама плоха, а вы виноваты» — все это вызывало в нем знакомое, тошнотворное чувство вины.
— Каких «выходок»? — спросил он, стараясь говорить ровно. — Мама оскорбила мою жену. При всех. Это ты называешь «выходкой»?
— Ну что она такого сказала? Правду? — Ольга фыркнула. — Все и так знали! А Ирина сама устроила истерику на ровном месте, испортила всем праздник! Мама пеклась о тебе, а ты… Ты ей теперь чуть ли не враг! Иди извинись немедленно!
В этот момент Сергей увидел, как из спальни вышла Ирина. Она прошла мимо него, не глядя, прямо на кухню. Ее плечи были ссутулены, халат болтался на тонкой фигурке. Щелчок выключателя, и в кухонном проеме зажегся резкий холодный свет. Она открыла шкаф, достала стакан.
— Я ничего извинять не буду, — тихо, но четко сказал Сергей в трубку. — Передай маме, что я приду завтра. Поговорим. А сейчас у меня дела.
— Какие дела? Опять свою истеричку утешать? — язвительно бросила Ольга.
Сергей резко положил трубку, не слушая продолжения. Звонок раздался снова почти мгновенно. Он взял телефон, нашел кнопку отключения звука и швырнул гаджет обратно на диван. Он упал рядом с винным пятном.
На кухне тонко звенела струя воды из-под крана. Сергей подошел к проему. Ирина стояла у окна, спиной к нему, и пила воду большими, жадными глотками, как будто хотела смыть что-то со стенок горла. Потом она поставила стакан, уперлась ладонями в столешницу и низко опустила голову. Спина ее вздрагивала в беззвучных, давящихся рыданиях. Тех самых, от которых не становится легче, которые только глубже вгоняют отчаяние внутрь.
Он хотел подойти, обнять ее, сказать что-то. Но его ноги будто вросли в пол. Звонок Ольги, как щелчок затвора, запечатлел реальность: он находился в эпицентре войны. С одной стороны — жена, которую он любил, но ранил до самого сердца. С другой — мать и сестра, которые уже выстроили осадные орудия и начали обстрел. А между ними — он. И он только что положил трубку сестре, но не нашел в себе сил сделать шаг к собственной жене.
Он остался стоять в полумраке гостиной, глядя на светящийся прямоугольник кухни и на согнутую, беззащитную спину Ирины. Пятно на диване темнело, впитываясь в шелк. Оно уже не отстирывалось. Как и слова, прозвучавшие несколько часов назад. Они тоже впитались, навсегда изменив ткань их жизни. Тишина в квартире снова стала абсолютной, но теперь это была тишина после взрыва, полная обломков и приторного запаха несбывшегося.
На кухне у Ольги пахло жареным луком и раздражением. Она с силой ставила на сушилку последнюю тарелку, так что фарфор звякнул. Вечер, который должен был закончиться изысканным десертом и приятной усталостью от хорошо проведенного времени, превратился в вязкую, нервную кашу из перебранки и испорченного настроения.
Игорь, ее муж, сидел за столом и методично разбирал на запчасти старую электронную зажигалку. Его крупные, чуть неуклюжие пальцы ловко обращались с маленькой отверткой. Этот кропотливый процесс всегда его успокаивал.
— Представляешь? Представляешь это её лицо? — Ольга вытерла руки об полотенце и резко обернулась к мужу. — Как будто ей не подарок сделали, а нож в спину воткнули. Истеричка. Настоящая истеричка.
— Дорогой подарок, — равнодушно констатировал Игорь, не отрываясь от микросхемы. — ЭКО — это не три копейки. Брат не поскупился.
— Да какая разница, сколько! — Ольга махнула рукой, подошла к холодильнику и достала бутылку с остатком белого вина. Она налила себе полбокала, не предлагая мужу. — Суть не в подарке! Суть в том, что она устроила спектакль! На сорокалетии! Мама до сих пор не может прийти в себя. Я думала, у неё сейчас инфаркт случится прямо за столом.
— С мамой твоей инфаркт? — Игорь наконец поднял на нее глаза, и в его взгляде мелькнуло сомнение. — Она, по-моему, только в боевой готовности после таких разборок пребывает.
— Ты не понимаешь! — Ольга отхлебнула вина. — Она оскорблена! Сергей на неё голос поднял. Ты слышал? Он на мать голос поднял из-за этой… этой бесплодной дуры!
Игорь положил отвертку, сложил детали зажигалки в кучку и отодвинул их. Он облокотился на стол, глядя на взволнованную жену.
— Оль, давай без истерик. Как у тебя, так и у них. Спокойно. Что случилось-то, в сухом остатке? Ира не хочет делать ЭКО?
— Не в этом дело! — Ольга села напротив него, ее глаза блестели. — Дело в том, что она неадекватная. Она непредсказуемая. Она ненавидит нашу семью. Она Сергея против нас настраивает. Это же было очевидно!
Игорь вздохнул, потер переносицу. Он ненавидел эти семейные дрязги, но понимал, что от них никуда не деться.
— Она не настраивает. Он сам, по ходу, не в восторге был от маминого перформанса. «Убирайся» — это сильно сказано. При всех.
— А что, неправда? — Ольга всплеснула руками. — Она что, плодовитая? Все эти годы они по врачам шляются, деньги на ветер. А результат? Ноль. И какой с неё толк Сергею? Только нервы треплет. Мама это видит, мама переживает за сына. За единственного сына! А он… — она сделала паузу, чтобы усилить эффект, — он под каблуком. Полностью. И теперь, после сегодняшнего, он еще больше на её сторону перейдет. Гарантирую.
Игорь помолчал, обдумывая её слова. Его взгляд стал практичным, расчетливым.
— Ладно, с истерикой Ирины разобрались. Мама оскорблена, Сергей — дурак. Это эмоции. А теперь давай о важном. О квартире.
Ольга насторожилась, будто услышала пароль.
— При чем здесь квартира?
— При том, — Игорь откинулся на стуле. — Твоя мама живет одна в прекрасной трешке в том самом сталинском доме в центре. Район, метро, ремонт — всё есть. Квартира — это капитал. Серьезный капитал.
— Я знаю, что это капитал, — огрызнулась Ольга. — Ты к чему ведешь?
— К тому, что мама не вечно будет этой квартирой маяться. Ей уже за семьдесят. Рано или поздно встанет вопрос о наследстве. Официально, по закону, наследники первой очереди — это дети. То есть ты и Сергей. В равных долях.
Ольга внимательно смотрела на него, постепенно улавливая ход его мыслей. Раздражение в её глазах стало сменяться холодной заинтересованностью.
— И что? — спросила она, хотя уже понимала «что».
— А то, — Игорь понизил голос, хотя в квартире кроме них никого не было. — Если Сергей будет под каблуком у Ирины, кто будет влиять на маму? Кто будет рядом, когда она начнет болеть или захочет составить завещание? Они. Ирина и Сергей. Они её обласкают, втерется в доверие. А потом — бац — и вся квартира или львиная доля уйдет им.
— Мама никогда не оставит меня без наследства, — с надменностью в голосе заявила Ольга, но в её тоне уже звучала неуверенность.
— Никогда? — Игорь усмехнулся. — После сегодняшнего? Когда её «единственный сын» на неё голос поднял из-за жены? Она в обиде. Обиженные люди делают глупости. Могут, например, всё завещать на благотворительность, чтобы «никому не досталось». Или… — он сделал паузу, — или на ту самую Ирину, которая «такая несчастная, не может родить, надо её обеспечить».
— Не смей даже такое говорить! — Ольга аж побледнела. Эта мысль, видимо, впервые пришла ей в голову с такой ясностью, и она была ужасна.
— Я не говорю, что так будет. Я говорю о рисках, — спокойно продолжил Игорь. — А сейчас, после скандала, риски выросли. Сергей будет заглаживать вину перед женой. А лучший способ загладить — обеспечить её будущее. Мамина квартира — отличный способ. Ирина может начать давить на него, чтобы он уговорил маму переписать квартиру на них. Или оформить дарственную. Под предлогом, что им для ребенка нужно больше места.
— Ребенка-то у них нет! — почти выкрикнула Ольга.
— Сейчас нет. А если сделают это ЭКО? Или усыновят какого-нибудь? — Игорь смотрел на неё без эмоций. — Вот тогда у них появится железный аргумент. «Мама, нам для внука нужно». И всё. Ты с пустыми руками останешься.
В кухне повисла тягостная тишина. Ольга сидела, сжимая в пальцах тонкую ножку бокала. Её первоначальное раздражение из-за испорченного вечера полностью улетучилось, сменившись холодным, цепким страхом. Страхом потерять то, что она уже давно считала своим. Ту самую светлую трешку с лепниной на потолке, в которую они с Игорем так хотели переехать из этой панельной двушки на окраине.
— Что делать? — спросила она тихо, уже без вызова в голосе.
Игорь потянулся за пачкой сигарет, хотя не курил в квартире. Просто вертел ее в руках.
— Надо действовать на опережение. Маму нужно успокоить, но не просто так. Нужно мягко, ненавязчиво напоминать ей, кто её настоящая семья. Кто всегда рядом, кто помогает, кто заботится. Не тогда, когда праздник, а каждый день. Тебе надо участиться с визитами. Звонить чаще. Привозить продукты, лекарства, что угодно.
— А Сергей?
— С братом тоже нужно работать. Но аккуратно. Не наезжать, как ты это любишь. Наоборот. Проявить понимание. Сказать, что ты на его стороне, что мама, конечно, погорячилась, но она от любви к нему. А про Ирину… — Игорь задумался. — Про Ирину нужно дать ему понять, что мы видим, как она его использует. Что её истерика — это не боль, а манипуляция. Чтобы он сильнее чувствовал вину и больше отдавал ей. В том числе, возможно, и твоё будущее наследство.
Ольга медленно кивала. План выстраивался в голове четко и ясно. Это была не просто ссора. Это была война за ресурсы. И она была готова в ней участвовать.
— Хорошо, — сказала она уже спокойно. — Завтра же позвоню маме. Спрошу, как она, привезу тот торт, который она любит, из кондитерской на Ленинском. А к Сергею… к Сергею нужно подойти, когда он один будет. Без неё.
Игорь одобрительно кивнул. Он снова взял в руки отвертку и маленькую пружинку от зажигалки.
— Правильно. Главное — не торопиться и не делать резких движений. Показывай, что ты — оазис спокойствия и рассудительности в этой их бурной драме. А они сами себя похоронят своими скандалами. Рано или поздно.
Ольга допила вино и посмотрела в темное окно, где отражалась светлая, уютная кухня и её собственное решительное лицо. Мысли о сестре-невестке, о её слезах и обидах окончательно ушли на задний план. Теперь её занимало другое. Стратегия. Будущее. Квартира. Она уже не чувствовала раздражения. Она чувствовала холодную сосредоточенность охотника, выслеживающего добычу. Добычу, которая по праву должна была принадлежать ей.
Тишина в квартире наступила иная, нежели в ту ночь после скандала. Та была взрывной, звенящей. Эта — густая, выморочная, как воздух в запертой на долгие годы комнате. Сергей ушел на работу еще затемно, стараясь не шуметь. Они не разговаривали за завтраком. Вернее, он пытался что-то сказать, спросить, как она, а Ирина лишь односложно кивала или мотала головой, не отрывая взгляда от чашки с недопитым кофе. Стена между ними выросла не стеклянная, а каменная, и возводила ее она сама, кирпич за кирпичом, из молчания и апатии.
Теперь она сидела на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрела на пятно. Его уже не было. Утром пришла сервисная служба по чистке мебели, и мужчина в синем комбинезоне за полчаса вывел его каким-то чудо-средством. Диван снова был кремовым, безупречным, как в салоне. Но Ирина знала, что пятно осталось. Она видела его с закрытыми глазами. Алое, расползающееся.
От этого взгляда в никуда ее отвлекло внезапное воспоминание. О запахе. Очень старом и почти забытом. В первые годы их жизни Сергей дарил ей духи. Не броские, не дорогие. Аптечные, советские, в склянке с простым названием «Сирень». Он говорил, что этот запах напоминает ему о бабушкином саде и о том, как он влюбился в нее, Ирину, в первый же вечер. «От тебя пахнет весной и доверием», — говорил он тогда. Духи давно кончились, пузырек выбросили, но запах… запах иногда мерещился в самые неожиданные моменты.
И сейчас, в этой гнетущей тишине, ее охватило острое, почти физическое желание снова его почувствовать. Не надежду, не любовь — просто запах из времени, когда они были счастливы, не думая о графиках, анализах и сертификатах.
Она поднялась с пола. Где-то в кладовке, в коробке со старыми безделушками, могла сохраниться хоть капля. Или просто пустой флакон, сохранивший шлейф. Ей нужно было зацепиться за это. За любую соломинку.
Кладовка была невелика, заставлена коробками с сезонными вещами, старыми книгами, ненужным хламом, который жалко выбросить. Воздух здесь пах пылью, нафталином и прошлым. Ирина, щурясь в полумраке, принялась осторожно вытаскивать коробки. Вот ящик со студенческими конспектами, вот с открытками, вот с детскими вещами ее племянницы, которые Ольга когда-то отдала «на всякий случай».
«На всякий случай» у нас так и не наступил, — горько подумала она.
Нужная коробка с косметикой и пустыми флаконами нашлась на верхней полке, за плотным большим пакетом со старыми мужскими свитерами. Ирина потянула за пакет, чтобы добраться до коробки. Пакет съехал с полки неловко, тяжело, и из его глубины, со звонким стуком о бетонный пол, выпал небольшой деревянный предмет.
Это была шкатулка. Неброская, темного дерева, с потертыми уголками и простой металлической застежкой. Ирина никогда ее не видела. Она подняла находку. Шкатулка была легкой, но не пустой. Что-то глухо постучало внутри. Застежка не была заперта, лишь туго заходила в петельку от частого использования.
Сидя прямо на пыльном полу кладовки, она приоткрыла крышку. Внутри, на бархатной, выцветшей от времени подкладке, лежала нехитрая мужская бижутерия: значок ГТО, несколько иностранных монет, скрученный черно-белый снимок пионерского отряда. Видимо, вещи Сергея из детства и юности. Она уже собиралась закрыть крышку, когда ее взгляд упал на внутреннюю сторону. Бархат там был не цельный, а как будто приподнятый в уголке.
Ирина ковырнула его ногтем. Бархат отошел, обнажив тонкую фанерную вставку, а под ней — тайник. Неглубокое отделение, где лежала небольшая пачка писем, перевязанных выцветшей голубой ленточкой, и одна фотография.
Сердце почему-то забилось чаще. Она не была любопытной к чужим секретам, но эта находка, ее случайность, ее скрытность — все это щекотало нервы. Она достала фотографию. Старый, пожелтевший снимок, явно любительский. На нем была снята молодая женщина с младенцем на руках. Женщина — незнакомая, с милым, немного испуганным лицом и светлыми, убранными в простую прическу волосами. Она сидела на краю железной кровати, и в ее позе, в том, как она прижимала к себе ребенка, сквозила какая-то трогательная незащищенность. Фото было обрезано так, что интерьер комнаты почти не просматривался, только угол тумбочки и часть окна.
Ирина перевернула снимок. На обороте, синими чернилами, был выведен аккуратный, но незнакомый почерк: «Галя, 1989 год». И больше ничего.
Кто такая Галя? Откуда эта фотография у Сергея? И почему она спрятана?
Она положила фото на колени и развязала ленточку на пачке писем. Конверты были самые простые, без марок, адресованные «Сергею Владимировичу». На двух из них тоже стояло: «От Гали». Письма были написаны на листках в клеточку, вырванных из общей тетради. Чернила — те же синие, почерк — тот же аккуратный, что и на обороте фотографии.
Ирина машинально развернула верхний листок. Письмо было недолгим.
«Сережа, здравствуй. Получила твою открытку, очень обрадовалась. У меня все по-старому. Работаю, малыш растет, уже пытается переворачиваться на животик. Надежда Петровна приезжала на прошлой неделе, привозила витамины и теплые ползунки. Она добрая. Спрашивала про тебя, говорит, ты у них хорошо устроился в городе, учишься. Я рада за тебя. Пиши, если будет время. Твоя Галя. 12 мая 1991 г.»
Ирина замерла. «Надежда Петровна». Его мать. Значит, эта женщина, Галя, знакома со свекровью. Более того, свекровь навещает ее, привозит вещи для ребенка. Кто этот ребенок? Брат или сестра Сергея, о которых он никогда не упоминал? Но почему тогда он никогда о них не говорил? И почему фотография и письма спрятаны?
Она быстро пролистала другие письма. Они были примерно того же содержания: короткие, бытовые, полные нежной заботы о каком-то «малыше» и неизменные упоминания о Надежде Петровне, которая помогает, навещает, передает деньги. В одном из писем, датированном 1993 годом, было особенно странное место:
«…Надежда Петровна опять уговаривала меня не писать тебе слишком часто. Говорит, ты взрослый, у тебя своя жизнь в большом городе, не стоит тебя отвлекать и бередить старое. Наверное, она права. Но мне так трудно…»
«Бередить старое». Что за «старое»? И почему свекровь уговаривала эту женщину не писать ее собственному сыну?
Ирина положила письма рядом с фотографией. В голове гудело. Она вспомнила злые, вырвавшиеся у Надежды Петровны слова: «Я тебя на улице подобрала! Ты мне не сын!» Все считали это бредом, метафорой злости. А что, если в этой метафоре была горькая, искаженная правда? Что, если Сергей…
Ее мысли прервал резкий звонок мобильного телефна, заставивший вздрогнуть. Она не сразу поняла, откуда звук. Телефон лежал в кармане ее домашних брюк. На экране — Сергей.
Ирина на мгновение заколебалась, глядя на фото и письма у себя на коленях. Потом взяла трубку.
— Да, — сказала она глухо.
— Ир, привет. Ты как? — в его голосе слышалась тревога и неуверенность.
— Никак, — ответила она, и ее взгляд снова упал на незнакомое лицо на фотографии. — Сижу.
— Я… я позвонил маме, — неуверенно начал Сергей. — Поговорил. Она… Она пока не в духе. Но я сказал, что так нельзя. Что она должна извиниться.
— Должна, — бесстрастно повторила Ирина.
— Ира, давай не молчи. Давай поговорим. Я приеду пораньше, сварю тот суп, который ты любишь…
— Не надо супа, — перебила она его. И вдруг спросила, глядя на почерк в письмах: — Сережа, а у твоей мамы всегда был такой красивый, ровный почерк?
В трубке повисло удивленное молчание.
— Поч… почерк? Что? Да, вроде. Она же бухгалтером работала, почерк всегда был каллиграфический. А при чем тут…
— Ни при чем, — быстро сказала Ирина. — Так, спросила. Ладно, не мешай работе.
— Подожди, Ира…
Но она уже положила трубку. Рука ее дрожала. Она подняла письмо и вгляделась в эти ровные, аккуратные строчки. Затем резко встала, пошла в спальню, к своему комоду. В верхнем ящике, среди документов, лежала старая памятка от участкового врача, которую Надежда Петровна когда-то заполняла за нее, когда Ирина лежала с ангиной. Она достала листок.
И приложила его к письму.
Буква «р» с хищным, длинным отростком. Буква «д» с характерной петлей. Наклон. Расстояние между словами. Все было идентично. Абсолютно.
Письма Гале писала не Галя. Их писала Надежда Петровна. Свекровь подделывала почерк и годами вела эту странную, одностороннюю переписку от имени какой-то незнакомой женщины со своим собственным сыном.
Ирина медленно опустилась на стул у комода, сжимая в одной руке письмо, в другой — памятку. Пыль кладовки настигла ее и здесь, посеребрив темные волосы. В ушах стоял гул. Запах духов «Сирень» был окончательно перебит запахом тайны. Старой, глубокой и очень, очень страшной. Она смотрела на фотографию молодой женщины с младенцем, и ей казалось, что незнакомые глаза Гали смотрят на нее с немым вопросом и тоской.
Кабинет Надежды Петровны был немым свидетельством всей ее жизни. Ничего лишнего, ничего случайного. Массивный письменный стол с зеленым сукном, старинная лампа с тяжелым абажуром, строгие книжные шкафы за стеклом, в котором, как в зеркале, отражалась она сама — прямая, неумолимая, сидящая в своем вольтеровском кресле. Она не читала, хотя перед ней лежала раскрытая бухгалтерская папка. Она смотрела в одну точку на стене, где висела черно-белая фотография ее молодого мужа, Владимира. Взгляд ее был остекленевшим, но внутри бушевало пламя унижения. Унижения, нанесенного собственным сыном.
Звонок в дверь прозвучал резко, настойчиво. Она вздрогнула, будто ее ударили током. Она знала, кто это. Ждала и одновременно боялась этого разговора. Медленно, с достоинством, она поднялась и прошла в прихожую.
Сергей стоял на площадке, не снимая куртку. Лицо его было бледным, с двумя яркими пятнами на скулах. Он вошел, не здороваясь, пропустив вперед себя тяжелый, холодный воздух с лестничной клетки.
— Ну что, пришел выносить новый приговор? — холодно спросила Надежда Петровна, закрывая дверь. Она не предложила ему пройти, снять обувь.
— Мы поговорим, мама, — сказал Сергей. Его голос звучал глухо, сдавленно. — Пойдем в комнату.
— Здесь и поговорим. Я не на допрос тебя звала. Говори, что хотел.
Она скрестила руки на груди, приняв оборонительную, неприступную позу. Этот жест, этот тон — они с детства заставляли Сергея съеживаться, чувствовать себя виноватым. Но сейчас они подействовали иначе. Они раскалили докрасна ту обиду, которую он носил в себе последние дни.
— Хотел спросить, — начал он, стараясь говорить четко, но первое слово все равно вырвалось с хрипотцой, — когда ты собираешься извиниться перед Ириной?
Надежда Петровна фыркнула, коротко и презрительно.
— Извиняются за проступки. Я сказала правду. Перед правдой не извиняются.
— ПРАВДУ? — его голос сорвался, ударившись о стены маленькой прихожей. — Ты назвала мою жену, женщину, которую я люблю, БЕСПЛОДНОЙ И ВЫГНАЛА ИЗ ДОМА! Какую такую правду ты сказала? Что она не может иметь детей? Да, не может! И это наша общая боль! А ты эту боль взяла и втоптала в грязь при всех! Ты сделала из нее посмешище! Ты унизила ее намеренно!
Он говорил, приближаясь к ней. Он был на голову выше, но она не отступила ни на шаг, лишь подняла подбородок, и ее глаза, такие же карие, как у него, загорелись ледяным, не материнским огнем.
— Не повышай на меня голос! Я твоя мать! А она — никто. Прошло сколько лет? Семь? Восемь? Все врачи пройдены, все деньги выброшены на ветер. Результата нет! Она бесплодная пустышка, которая высасывает из тебя все соки, манипулирует тобой и стравливает тебя с родной семьей! Я это вижу! Я не слепая!
— Она не манипулирует! — крикнул Сергей. — Она страдает! А ты… ты только усугубляешь это! Ты никогда ее не приняла! Никогда!
— Принять надо того, кто этого достоин! — отрезала Надежда Петровна. Голос ее стал тоньше, острее. — Она тебя достоина? Что она тебе дала, кроме слез и истерик? Квартиру? Карьеру? Детей? Ничего! Она тебя в яму тянет! И ты, слепой щенок, рад тащиться! Лучше бы я тебя тогда…
Она вдруг резко оборвала себя, сжав губы в белую ниточку. Но было поздно. Фраза уже повисла в воздухе, незаконченная и оттого еще более зловещая.
Сергей замер. В комнате стало тихо, слышно было только его тяжелое дыхание и тиканье старых настенных часов в гостиной.
— Лучше бы ты меня тогда что? — тихо, почти беззвучно спросил он. — Договори, мама.
— Ничего. Забудь, — она махнула рукой и попыталась отвернуться, сделать шаг к комнате, но ее движение было неестественным, нервным.
— Нет. Не забуду. Лучше бы ты меня тогда… на улице не подбирала? Это ты хотела сказать? — голос его был теперь странно ровным, монотонным, как у человека в состоянии шока.
Надежда Петровна обернулась к нему. Все ее напускное спокойствие исчезло. На лице читался испуг, моментально перешедший в яростное отрицание.
— Что ты несешь? Какая улица? Ты выдумываешь!
— Это ты сказала! — теперь уже он кричал, и в его крике была неподдельная боль. — В тот вечер! Ты кричала: «Я тебя на улице подобрала! Ты мне не сын!» Я думал, это бред, что ты сгоряча! А это… это правда? Ты сказала это, потому что это правда?
Она отступила на шаг, спина ее уперлась в косяк двери. Глаза бегали, не находя точки опоры.
— Всякое бывает… в ссоре… — бормотала она, но ее уверенность таяла на глазах.
— Отвечай! — он не кричал уже, а приглушенно, хрипло просил. — Отвечай мне, мать. Я твой сын? Кровный сын?
Тишина растянулась на несколько вечностей. Надежда Петровна смотрела на него, и в ее взгляде мелькало что-то незнакомое, чуждое: страх, вина, ужас перед разоблачением. И вдруг это что-то прорвалось наружу не рыданием, а новой вспышкой бессильной злобы.
— А что изменится? Что? — выпалила она, и голос ее сорвался на визг. — Я тебя растила, поила, кормила, в люди выводила! Я отдала тебе всю жизнь! А ты… ты теперь из-за какой-то посторонней бабы пришел с вопросами? Да! Может, и не сын! Может, и подобрала! И что? Теперь ты мне вообще никто? Ты мне не сын! Понимаешь? Не сын!
Она выкрикнула это снова, уже сознательно, вкладывая в слова всю накопленную обиду и яд. Но эффект был не тот, которого она ждала.
Сергей не зарыдал, не упал на колени. Он просто изменился в лице. Буквально. Черты как будто поплыли, стали чужими. Цвет из серо-зеленого сменился на мертвенно-белый. Он отшатнулся от нее, наткнулся на вешалку, та закачалась с грохотом.
— Так… — прошептал он, глядя на нее широко открытыми, невидящими глазами. — Так это правда.
Он больше не спрашивал. Он констатировал. И в этой констатации было что-то такое окончательное, что Надежда Петровна вдруг осознала весь ужас содеянного. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, поправить, смягчить, но было поздно.
Сергей развернулся, дернул на себя ручку входной двери и выбежал на лестницу. Он бежал, не чувствуя ступеней под ногами, хватая ртом холодный, пахнущий цементом воздух.
А Надежда Петровна осталась стоять в прихожей, прислонившись к стене. Руки ее дрожали. Сознание, обычно четкое и расчетливое, отказывалось работать. Она только что, в порыве гнева, разрушила главную конструкцию своей жизни. Ту самую, которую выстраивала тридцать с лишним лет.
Прошло несколько минут. Она медленно, как очень старая женщина, поплелась в свою комнату, к телефону на письменном столе. Пальцы с трудом нашли нужную кнопку.
Трубку подняли почти сразу.
— Ольга? — голос Надежды Петровны был слабым, сиплым, совершенно не ее голосом. — Дочка… Приезжай. Срочно. Что-то… что-то я натворила.
Через сорок минут, когда Ольга уже мчалась в такси, звоня Игорю и строя догадки, Сергей сидел в своей машине, припаркованной в глухом переулке. Он не заводил двигатель. Он просто сидел, уставившись в темное лобовое стекло, по которому начал накрапывать мелкий, противный дождь.
Слова матери бились в голове, как отбойный молоток: «Не сын… не сын… не сын». Они отзывались странным, глухим гулом во всем теле. Он поднял руки и долго смотрел на них, как будто видел впервые. Чьи это руки? Кто он? Если он не сын Надежды Петровны, то кто тогда его мать? И почему… почему его подобрали?
И тут, сквозь шок, в сознании всплыла находка Ирины. Ее странный, вырванный из контекста вопрос о почерке свекрови. Зачем она спрашивала? Что она нашла?
Он схватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. Внезапная, острая потребность увидеть жену, оказаться рядом с ней, услышать ее голос, пересилила все. Она была теперь единственным островком реальности в этом рушащемся мире. Он завел машину и резко рванул с места, даже не включив дворники. Стекла сразу заплыли мутными разводами. Он ехал почти вслепую, но домой. Только домой.
Ирина сидела за кухонным столом, и перед ней лежали два артефакта, разорвавшие привычную ткань её жизни. Слева — письмо, написанное ровным, каллиграфическим почерком. Справа — памятка участкового врача, заполненная тем же почерком. Они были абсолютно идентичны. Не похожи, не сходны — одинаковы. Каждая буква, каждый завиток, расстояние между словами. Это была не догадка, а доказательство.
От этой мысли по спине пробежал холодный, липкий мурашек. Она представила Надежду Петровну, склонившуюся над столом в своей строгой гостиной, под лампой с зеленым абажуром. Не спеша, с привычной бухгалтерской аккуратностью, она выводила строчку за строчкой: «Сережа, здравствуй… Малыш растет… Надежда Петровна приезжала…». Она писала письма от имени другой женщины. Своему собственному сыну. Годами.
Зачем? Самый очевидный ответ был чудовищным. Чтобы создать иллюзию. Чтобы у Сергея была какая-то «Галя», которая о нём «помнит», но которая по каким-то причинам не может быть рядом. И чтобы эта «Галя» не представляла угрозы, была управляемой, говорила то, что нужно Надежде Петровне. Это была колоссальная, многолетняя манипуляция. Но зачем она была нужна? Что скрывала эта ложь?
Ирина встала, прошлась по кухне. Её руки всё ещё слегка дрожали. Она подошла к окну. На улице смеркалось, в окнах напротив зажигались жёлтые квадраты чужой, нормальной жизни. У неё в голове крутились обрывки фраз, как обломки кораблекрушения. Слова свекрови: «Я тебя на улице подобрала!». Фотография молодой женщины с ребёнком. Письма, написанные рукой Надежды Петровны. «Галя, 1989 год».
И вдруг всё встало на свои места с такой пугающей ясностью, что у неё перехватило дыхание.
Это не письма «от Гали». Это письма «для Гали». Надежда Петровна писала их, чтобы… чтобы у Сергея было доказательство, что какая-то «Галя» существует. Чтобы он не искал настоящую. А где настоящая? Что с ней случилось? И кто этот ребёнок на фотографии 1989 года? Мальчик. Младенец.
Сергею в 1989 году было… как раз три года.
В голове что-то щёлкнуло, как замок в сейфе.
— Боже мой, — прошептала она в тишину кухни. — Он… это он.
Ребёнок на руках у Гали — это Сергей. А Галя… Галя — это его настоящая мать.
Эта мысль была настолько огромной и ужасающей, что на мгновение Ирину парализовало. Она стояла, упираясь ладонями в холодную столешницу, пытаясь перевести дух. Если это правда, то Надежда Петровна не «подобрала» его. Она его… забрала. Отняла у родной матери. А потом тридцать лет выстраивала стену лжи, чтобы скрыть этот факт. И письма были частью стены. Они создавали у Сергея ложную память, мифическую тётю Галю, которая «помнит», но далеко, и которую не нужно искать.
Но зачем? Почему? Из-за денег? Из ревности? Из-за невозможности иметь своих детей?
Ирина резко обернулась, её взгляд упал на смартфон. Страх сменился чем-то другим — жгучим, неудержимым желанием докопаться до истины. Не для мести. Для Сергея. Для него самого. Он имел право знать, кто он. Откуда он. И она, Ирина, возможно, была единственным человеком, который мог ему это дать. После сегодняшнего разговора с матерью он будет разбит, потерян. Ему понадобится опора. И ему понадобится правда.
Она схватила телефон. Нужно было найти Галину. Любой ценой. Она была жива? Где она? Поиск в интернете по имени «Галина» был бесполезен — их миллионы. Нужны были детали. На фотографии был смутный интерьер. Железная кровать, простая тумбочка, окно. Похоже на больничную палату или на общежитие. 1989 год. Сергею три года. Значит, Галя могла быть молодой матерью-одиночкой, возможно, медсестрой или санитаркой в больнице, где работал… Кто? От Сергея? Или… Владимир, покойный муж Надежды Петровны? Он был хирургом.
Мысль о том, что свекор мог быть отцом Сергея от другой женщины, ударила Ирину новой волной отвращения. Но это складывалось в логичную, мерзкую картину. Молодая медсестра (Галя) и женатый врач (Владимир). Беременность. Скандал. И Надежда Петровна, гордая, бескомпромиссная, находит «решение»: забрать ребёнка себе, а мать… что сделать с матерью? Выгнать? Заплатить? Запугать?
Ирина села за ноутбук. Она открыла старые архивы городских газет в цифровом виде, те, что были оцифрованы. 1989, 1990, 1991 годы. Искала любые упоминания о больницах, о персонале. Это было как искать иголку в стоге сена. Она просматривала подшивки часами, глаза начали болеть от синего света экрана. Ничего.
Тогда она сменила тактику. Вспомнила о письмах. В одном из них, за 1992 год, «Галя» писала: «…переехали в новый район, на улицу Садовая, дом 15, кв. 8. Спасибо Надежде Петровне, что помогла с пропиской…».
Улица Садовая! Это была зацепка.
Ирина снова погрузилась в поиски. Улица Садовая, дом 15. Она нашла старые телефонные справочники, отсканированные энтузиастами. 1993 год. В доме 15 по улице Садовой значилась квартира 8. Фамилия: Кольцова. Кольцова Галина Николаевна.
Сердце Ирины заколотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Она нашла её. По крайней мере, нашла, где та жила тридцать лет назад.
Дальше был современный поиск. Социальные сети. Поиск по имени и фамилии. Галина Кольцова… Их оказалось несколько. Она просматривала профили одну за другой. Молодые девушки, пожилые женщины из других городов… Ничего похожего на ту, с фотографии.
Возможно, она вышла замуж и сменила фамилию. Или уехала. Или… или её нет в живых.
Ирина почувствовала приступ отчаяния. Она была так близко. Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Нужно думать. Системно.
Она вспомнила про бюро справок, куда однажды обращалась для оформления документов. У них были связи в архивах. Это было дорого и сомнительно с этической точки зрения, но другого выхода не было.
На следующее утро, сказав Сергею, что едет к маме (а он, бледный и молчаливый, только кивнул, не в силах даже спросить подробностей), Ирина отправилась в частное детективное агентство. Час спустя, передав копию фотографии и данные, она вышла оттуда с пустым кошельком и каменным чувством в желудке. Ей сказали ждать до трёх дней.
Ожидание было пыткой. Она механически выполняла домашние дела, разговаривала с Сергеем, который казался отстранённым и глубоко несчастным, и постоянно проверяла телефон. Ей позвонила Ольга — визгливым, обвиняющим тоном: «Что ты там наговорила Сергею? Он маму в инфаркт вогнал!». Ирина просто положила трубку.
На третий день, ближе к вечеру, на её телефон пришло сообщение. Не из агентства. От незнакомого номера.
«Здравствуйте. Меня зовут Анна. Я соседка Галины Николаевны Кольцовой, той, что раньше на Садовой жила. Мне сказали, что вы её ищете. Я могу вам кое-что рассказать. Если хотите, позвоните».
Ирина замерла с телефоном в руке. Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно. Это был шанс. Единственный и, возможно, последний.
Она вышла на балкон, чтобы её не слышно было в квартире, и набрала номер. Трубку подняли после второго гудка.
— Алло? — голос у женщины был тихим, усталым.
— Здравствуйте, это Ирина. Вы писали про Галину Николаевну.
— Да, — женщина помолчала, будто собираясь с мыслями. — Я жила с ней на одной площадке много лет. Вы… вы родственница?
— Нет. Я… я ищу её по очень важному личному делу. Связанному с её прошлым. Вы не знаете, где она сейчас?
Ещё одна пауза, более долгая.
— Галя… она очень несчастная женщина. Её много лет назад сломали. Она тогда, в конце восьмидесятых, в больнице работала, санитаркой. Попала в беду. Её, можно сказать, выгнали из города. Она вернулась только лет через десять, но уже совсем другая. Молчаливая, всего боящаяся.
— А где она сейчас? — едва дыша, спросила Ирина.
— Она живёт. Не здесь. В области, в одном частном доме в деревне под Зеленогорском. Живёт одна. Редко с кем общается. Я могу дать вам адрес. Но… — голос Анны стал серьёзным, — будьте осторожны. И с ней, и… с теми, из-за кого всё это вышло. У неё были проблемы с одной семьёй. Очень влиятельной тогда. Женщиной-врачом. Та её, бедную, чуть не в могилу свела.
Ирина почувствовала, как по спине пробежал тот же холодный мурашек, что и при сравнении почерков.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам большое. Дайте, пожалуйста, адрес.
Она записала его на клочке бумаги дрожащей рукой. Деревня Майское, дом 42. Под Зеленогорском. Час езды на машине.
Закончив разговор, Ирина долго стояла на балконе, сжимая в руке записку. Она смотрела на первые звёзды на темнеющем небе. Страх никуда не делся. Но теперь к нему примешивалось нечто иное — решимость. Она нашла нить. Теперь нужно было потянуть за неё, чтобы раскрыть всю правду. Для Сергея. И для той женщины на фотографии, с испуганными глазами и ребёнком на руках, которая тридцать лет жила сломанной, вдали от своего сына.
Она повернулась и вошла в квартиру, где в гостиной, уткнувшись в экран телевизора, сидел её муж — человек, не знавший, кто он на самом деле. Она спрятала записку в карман. Завтра. Завтра она поедет.
Дорога в Зеленогорск была унылой и прямой, как стрела. Серые поля, изредка прерываемые жухлыми островками леса, проплывали за окном машины. Ирина вела почти на автомате, её пальцы судорожно сжимали руль. В голове звучал голос соседки Анны: «Будьте осторожны». От чего? От женщины, которую сломали тридцать лет назад? Или от тени той самой «влиятельной семьи», которая могла всё ещё представлять угрозу?
Деревня Майское встретила её рядом покосившихся заборов, парой магазинчиков с потёртыми вывесками и гулкой тишиной, непривычной после городского шума. Дом 42 оказался на самой окраине — небольшой, деревянный, когда-то, видимо, голубой, но теперь краска облупилась, обнажив серебристую от времени древесину. Окна были чистые, занавесены ситцевыми занавесками. Во дворе аккуратно лежали дрова, росла одинокая яблоня.
Ирина заглушила двигатель и несколько минут сидела в машине, собираясь с духом. Что она скажет? «Здравствуйте, я жена человека, которого у вас отняли»? Она взяла с пассажирского сиденья старую фотографию и конверт с одним из писем. Это были её аргументы.
Двор скрипнул под её шагами. Прежде чем она успела подняться на крыльцо, входная дверь приоткрылась. В проёме стояла женщина. Не старая, но и не молодая — лет пятидесяти пяти, с лицом, на котором годы и горе выгравировали сеть морщин у глаз и вокруг рта. Волосы, убранные в простой пучок, были седыми на висках. Но глаза… глаза были теми же, что и на чёрно-белом снимке. Большие, светлые, и в них мгновенно вспыхнул немой вопрос и острый, животный страх.
— Вам чего? — голос у неё был тихим, хрипловатым, будто редко используемым.
— Галина Николаевна? — спросила Ирина, останавливаясь в двух шагах.
Женщина молча кивнула, её взгляд скользнул по машине, по дороге за спиной Ирины, будто проверяя, не приехал ли кто ещё.
— Меня зовут Ирина. Я… — она сделала паузу, пересиливая ком в горле. — Я жена Сергея.
Имя, произнесённое вслух, подействовало на Галину, как удар током. Она отшатнулась, рука вцепилась в косяк двери. Лицо стало совершенно белым.
— Уходите, — прошептала она. — Пожалуйста, уходите. Я ничего не знаю.
— Я знаю, — быстро сказала Ирина, понимая, что может потерять её в следующую секунду. Она подняла фотографию. — Я нашла это. И письма. Надежда Петровна писала их. Вашим почерком. Чтобы он не искал вас.
Галина замерла. Её взгляд прилип к старому снимку. В её глазах что-то дрогнуло — боль, тоска, а потом слёзы. Тихие, беззвучные, они просто покатились по щекам, оставляя блестящие дорожки.
— Войдите, — тихо сказала она и отступила вглубь прихожей.
Дом внутри был бедным, но чистым до стерильности. В маленькой гостиной стоял диван, покрытый вязаной салфеткой, телевизор старой модели, на стене — репродукция «Грачей» Саврасова. Пахло лекарственными травами и одиночеством.
Галина указала на диван, сама села на краешек стула напротив, сложив руки на коленях. Она не переставала смотреть на фотографию, которую Ирина положила на стол.
— Откуда? — спросила она наконец.
— Сергей хранил. В тайнике. Он не знал, что это вы. Он думал, это какая-то дальняя родственница. Галя, которая ему иногда писала.
— Письма, которые я никогда не писала, — горько констатировала Галина. — Она всегда всё контролировала. Даже это.
— Расскажите мне, — мягко попросила Ирина. — Расскажите, что случилось. Для Сергея. Он… он сейчас в очень тяжёлом состоянии. Его мать… Надежда Петровна сказала ему, что он не её сын. Что подобрала его.
Галина закрыла глаза. Её плечи затряслись.
— Подобрала… — с горечью выдохнула она. — Да, подобрала. Как вещь. Как щенка, которого можно отнять у матери.
Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом заговорила. Тихо, монотонно, как будто рассказывала не свою, а чью-то чужую, страшную сказку.
— Я приехала в город в восемьдесят седьмом. Из деревни. Устроилась санитаркой в больницу, где он работал. Владимир Игнатьевич. Хирург. Умный, красивый, добрый… ко всем. Ко мне тоже. Я была глупой, двадцатилетней девочкой. Для меня он был как бог. А я… я была для него, наверное, просто милым, свежим существом. Забавной деревенской дурочкой.
Она открыла глаза, уставившись в пространство перед собой.
— Он начал за мной ухаживать. Подарки, разговоры, внимание. Я летала. Не думала ни о чём. Даже о том, что у него есть жена. Такая важная, строгая бухгалтер Надежда Петровна. Я знала про неё, но… но он говорил, что брак несчастный, что они живут как чужие. Я верила. Очень хотелось верить.
— Вы забеременели, — тихо сказала Ирина.
Галина кивнула.
— Когда я поняла, мне был ужас. А ему… ему, кажется, было даже приятно. Он говорил: «Рожай, я всё улажу, я буду с тобой». Он снял мне комнату на окраине. Приходил, когда мог. Я носила сына и была почти счастлива, несмотря на страх. Пока… пока не пришла Она.
Голос Галины задрожал. Она обхватила себя руками, будто замерзая.
— Она пришла однажды, когда Владимира не было в городе. Без стука вошла в комнату. Осмотрела всё, как будто покупала. Посмотрела на меня и сказала: «Так вот ты какая. Деревенская дура, которая думает, что может увести у меня мужа». Я попыталась что-то сказать, что мы любим друг друга, что у нас будет ребёнок. Она рассмеялась. Сухо, зло. И сказала, что есть два пути. Первый — она идёт в партком и в прокуратуру, заявляет, что её муж, уважаемый хирург, совратил и изнасиловал молоденькую санитарку. Что у него не только карьера накроется, он сядет. А я, как соучастница развала семьи советского врача, тоже покоя не увижу. Меня вышвырнут из города, ребёнка отнимут и сдадут в дом малютки.
Ирина слушала, не дыша. Она представляла эту сцену: молодая, испуганная Галина и холодная, расчётливая Надежда Петровна, держащая всю её жизнь на ладони.
— А второй путь? — спросила она.
— Второй… — Галина сглотнула слёзы. — Второй путь — я отдаю ребёнка ей. Сразу после родов. Подписываю бумаги об отказе. Она обещала, что это будет «официальное усыновление». Что у моего сына будет хорошая семья, отец-врач, все возможности. Что я смогу иногда его видеть. Что она даже поможет мне с деньгами и пропиской в другом городе. Она говорила, что это единственный способ спасти Владимира. Что он сам этого хочет, но не решается мне сказать. Я… я была так напугана. Мне было восемнадцать. Я верила ей. Думала, что поступаю правильно. Спасаю отца своего ребёнка от тюрьмы, а сына — от детдома.
Она замолчала, её дыхание стало прерывистым.
— И вы согласились.
— Я родила в той же больнице, — прошептала Галина. — Мне даже не дали его на руки как следует. Только взглянуть. Он был такой маленький, с тёмными волосиками… Мне принесли бумаги. Я подписала. Потом… потом пришла Надежда Петровна. Уже без угроз. Сладкоголосая. Сказала, что они назовут его Сергеем. Что всё будет хорошо. И чтобы я собирала вещи — она купила мне билет в другой город. Чтобы «не бередить раны». Владимира… Владимира я больше никогда не видела. Говорили, он переживал, но согласился с решением жены, чтобы сохранить репутацию.
— А письма? — спросила Ирина. — Зачем ей было писать письма от вашего имени?
— Контроль, — с горькой усмешкой сказала Галина. — Через несколько лет я не выдержала. Попыталась найти Сергея. Написать ему. Узнала, что они живут в городе. Я отправила одно настоящее письмо. Надежда Петровна нашла меня. Снова нашла. Она сказала, что если я хочу, чтобы у сына всё было хорошо, я должна исчезнуть навсегда. А чтобы Сергей не задавал вопросов и не искал «ту санитарку», она придумала эту переписку. Говорила, что это «для его же психики». Что у него будет миф о доброй тёте Гале, которая о нём помнит, но далеко. Она заставила меня один раз скопировать её почерк, а потом… потом писала сама. Я получала копии. Читала, как она от моего имени рассказывает о его жизни, которой я не видела. Это была самая изощрённая пытка.
Она вдруг поднялась, вышла в соседнюю комнату и вернулась с маленькой коробочкой. Внутри лежала крошечная вязаная пинетка, пожелтевшая от времени, и несколько фотографий Сергея-подростка, явно снятых скрытой камерой на расстоянии.
— Всё, что у меня есть от него, — сказала она, и голос её наконец сорвался. — Она иногда присылала такие «отчёты». Чтобы я помнила своё место. Чтобы не забывала, кто всё контролирует.
Ирина смотрела на эту сломанную женщину и на крошечную пинетку. В ней кипела ярость. Холодная, всесокрушающая ярость. Надежда Петровна не просто украла ребёнка. Она уничтожила две жизни: матери — превратив её в затравленное, одинокое существо, и сына — лишив его правды, подменив её искусно сконструированной ложью.
— Он должен знать, — твёрдо сказала Ирина. — Сергей должен всё знать. Кто он. Кто его настоящая мать.
Галина испуганно посмотрела на неё.
— Нет… Она… Она что-нибудь сделает. Она всегда добивается своего. Она испортит ему жизнь, как испортила мне.
— Его жизнь уже испорчена этой ложью, — возразила Ирина. — Он сломлен. Он не знает, кто он. Он нуждается в правде. И в вас. И вы… вы нуждаетесь в нём.
— Он меня презирать будет, — прошептала Галина, снова опускаясь на стул. — За то, что отдала. За свою слабость.
— Он будет благодарен вам за то, что вы его родили, — сказала Ирина, и её собственный голос зазвучал с неожиданной силой. — А её… он никогда ей этого не простит. Никогда.
Она встала.
— Я расскажу ему всё. А потом… потом он сам решит. Но я дам ему возможность выбора. Настоящего. А вы… будьте готовы. Он может приехать. Или позвонить.
Галина ничего не ответила. Она сидела, сжимая в руках крошечную пинетку, и тихо плакала. Но теперь это были не только слёзы горя. В них, казалось, появилась крошечная, слабая искра чего-то другого. Не надежды, может быть. Но хотя бы прекращения бесконечной лжи.
Ирина вышла из дома. Воздух снаружи показался ей невероятно свежим и свободным. Она знала всю правду. Теперь ей предстояло самое трудное — рассказать её человеку, которого она любила, и взорвать остатки его мира, чтобы на руинах можно было попытаться построить что-то настоящее. Она завела машину и поехала обратно в город, где её ждал муж — Сергей, сын Галины, жертва Надежды Петровны. Ирина больше не чувствовала страха. Только решимость.
Глава восьмая. Решение
Тишина в их квартире, когда Ирина вернулась, была иного качества. Не та напряженная, звенящая тишина после скандала, и не гнетущая — после его разговора с матерью. Это была тишина опустошения. Как будто жизнь отсюда ушла, оставив лишь красивую, безжизненную оболочку.
Сергей сидел в гостиной, в темноте. Он не смотрел телевизор. Он просто сидел на том самом диване, с которого исчезло пятно, и смотрел в стену. Когда зажглась люстра, он медленно повернул голову. Его лицо было серым от усталости, глаза — впалыми, с темными кругами. Но в них, в глубине, еще теплился какой-то вопрос. Последняя надежда на то, что кошмар — всего лишь дурной сон.
— Ты где была? У мамы? — его голос звучал хрипло, будто он долго не говорил.
— Нет, — тихо ответила Ирина, снимая куртку. Она почувствовала, как тяжело бьется ее сердце. — Я ездила к одной женщине. В Зеленогорск.
Он не проявил особого интереса, просто кивнул, собираясь снова погрузиться в свое оцепенение. Но Ирина подошла и села рядом с ним, не прикасаясь. Она положила на журнальный столик старую фотографию и сверху — тот самый листок с памяткой врача и письмо.
— Сережа, мне нужно тебе кое-что сказать. И показать. Это будет очень больно. Но это — правда. Единственная правда, которая у тебя теперь есть.
Он посмотрел на фотографию, и его глаза сузились от слабого проблеска узнавания.
— Это… откуда? Та самая Галя?
— Это не «Галя», — сказала Ирина, делая паузу перед каждым словом. — Это твоя мать. Твоя родная мать. Галина Николаевна Кольцова.
Сергей замер. Казалось, он даже перестал дышать. Потом медленно, как в замедленной съемке, потянулся к фотографии. Взял ее в руки. Его пальцы дрожали.
— Что… что ты несешь? — прошептал он.
— Я нашла эти письма в твоей шкатулке. Помнишь, ты спрашивал о почерке? Я сравнила. Их писала не она. Их писала Надежда Петровна. Все эти годы. Подделывая почерк.
Она положила перед ним доказательства — письмо и памятку. Он смотрел то на одно, то на другое, и постепенно, мучительно медленно, в его глазах начинало пробиваться понимание. Ужасное, леденящее понимание.
— Зачем? — спросил он, и голос его был чужим. — Зачем ей это?
— Чтобы создать легенду. Чтобы у тебя была какая-то «дальняя тетя», которая тебя «не забывает», но и не представляет угрозы. Чтобы ты никогда не искал свою настоящую мать. Чтобы правда никогда не всплыла.
— Какую правду? — он почти крикнул, вскакивая с дивана. — Какую чертову правду?!
— Ты не был «подобран», Сергей. Тебя отняли. У твоей матери отняли силой, угрозами и обманом.
И тогда она начала рассказывать. Спокойно, без прикрас, как услышала от самой Галины. История молодой санитарки и женатого хиругра. Беременность. Визит Надежды Петровны. Ультиматум: или тюрьма для отца и детдом для ребенка, или «благородное усыновление» в хорошую семью. Подписанные под давлением бумаги. Билет в один конец. И годы жизни в страхе и молчании, под колпаком у женщины, которая украла ее сына.
Сергей слушал, не двигаясь. Сначала его лицо было искажено неверием, потом — шоком, потом — нарастающей, черной, всепоглощающей яростью. Когда Ирина закончила, в комнате повисла гробовая тишина. Он стоял, сжав кулаки так, что кости побелели, глядя в пол. По его щеке скатилась одна-единственная скупая слеза, оставив блестящую дорожку.
— Она… она все эти годы знала, — прошептал он хрипло. — Все эти годы называла себя матерью, заставляла благодарить, любить… А настоящую… мою настоящую мать… она сломала. Выбросила, как мусор.
Он поднял голову, и в его взгляде Ирина увидела что-то новое, твердое и незнакомое. Боль еще была там, но ее начала вытеснять решимость.
— Я убью ее, — тихо сказал он, но в этой тишине прозвучало страшнее крика.
— Нет, — быстро встала Ирина, подойдя к нему. Она взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. — Ты не убьешь. Ты станешь тем, кем она боялась ты станешь больше тридцать лет. Ты станешь свободным. Ты вернешь себе свое имя, свою историю. А она… она останется ни с чем. Со своей ложью и пустотой.
В этот момент в дверь позвонили. Резко, настойчиво, как будто пытались выломать звонком саму дверь.
Сергей и Ирина переглянулись. Он вытер лицо рукавом и шагнул в прихожую. Ирина последовала за ним.
За дверью стояли Ольга и Игорь. Ольга была без верхней одежды, в дорогом шерстяном платье, будто собиралась в театр, но лицо ее было искажено злобой. Игорь стоял сзади, с каменным, недобрым выражением.
Не дожидаясь приглашения, Ольга шагнула через порог.
— Ну что, довел мать до ручки? Доволен? — начала она сразу, с ходу, даже не поздоровавшись. Ее глаза выхватили Ирину, и в них вспыхнула ненависть. — А ты чего тут стоишь? Подстрекательница! Из-за тебя в семье черт знает что творится!
— Ольга, уходи, — тихо, но с непоколебимой твердостью сказал Сергей. Он не повышал голоса, и от этого его слова прозвучали еще весомее.
— Я никуда не уйду, пока ты не одумаешься! Мама в ужасном состоянии! После твоего визита у нее давление под двести, она рыдает! Она требует, чтобы ты немедленно приехал и извинился!
— Перед кем? — спросил Сергей. Его голос был ледяным. — Перед женщиной, которая украла меня у моей родной матери? Которая тридцать лет лгала мне в лицо? Которая сломала жизнь другому человеку? За это я должен извиняться?
Ольга замерла с открытым ртом. Игорь за ее спиной нахмурился. Видимо, они не ожидали, что Сергей будет так осведомлен.
— Что за бред ты несешь? Какая родная мать? — попыталась блефовать Ольга, но в ее голосе уже прозвучала неуверенность. — Мама же сказала — сгоряча! Она же вырастила тебя, всем пожертвовала!
— Она пожертвовала для этого чужой жизнью, — сказала Ирина, не выдержав. — Твоя мать — не жертва. Она преступница.
— Ты заткнись! — завопила Ольга, указывая на нее пальцем. — Это все твои выдумки! Ты его против семьи настроила, чтобы квартиру захватить! Я так и знала! Ты, бесплодная, кроме денег и жилплощади, ничего в жизни не видела!
— Хватит! — грохнул Сергей, ударив ладонью по пристенному шкафу. Звон посуды внутри заставил всех вздрогнуть. Он шагнул к сестре, и его рост, его вся фигура, вдруг наполнились такой угрозой, что Ольга инстинктивно отступила к Игорю.
— Ты и твой муж, — сказал Сергей, переводя взгляд на Игоря, — последние дни только и делали, что думали о маминой квартире. Как бы не дать ей «плохо распорядиться». Как бы не дать что-то получить мне и моей жене. Вы — пара жалких, алчных стервятников, которые ждут не дождутся, когда можно будет разделить чужое горе. Так вот слушайте внимательно. Мне ничего от этой женщины не нужно. Ни квартиры, ни денег, ни ее лживых оправданий. А вы… вы можете продолжать свою крысиную возню. Вы теперь — ее единственная «семья». Поздравляю.
Ольга стояла, бледная, с трясущимися губами. План Игоря рухнул в одно мгновение. Их козырь — «семья» и «благодарность» — превратился в пепел.
— Ты… ты отрекаешься от матери? — выдавила она.
— Она отреклась от меня, когда украла, — холодно ответил Сергей. — Теперь — официально. Убирайтесь. И никогда больше не приходите сюда. Вам здесь не рады.
Игорь, наконец, нашел слова. Он взял Ольгу за локоть.
— Пошли. Здесь нечего делать. Он сам не знает, что говорит.
— О, я знаю, — сказал Сергей, открывая перед ними дверь. — Я знаю это лучше, чем когда-либо. До свидания.
Они вышли, не сказав больше ни слова. Сергей закрыл дверь и повернул ключ. Звук щелчка замка прозвучал как точка. Как окончание целой эпохи.
Он обернулся к Ирине. Внезапная слабость и опустошение сменили гнев на его лице. Он прошел в гостиную и сел на диван, опустив голову в ладони.
Ирина села рядом, положила руку ему на спину. Она чувствовала, как он дрожит.
— Спасибо, — прошептал он в ладони, и голос его снова был полон боли. — Спасибо, что не бросила. Что искала правду. Что… что была рядом, когда даже я сам себе был не нужен.
— Ты мне нужен, — просто сказала она. — Настоящий. Со всей твоей правдой, какой бы горькой она ни была.
Он поднял голову, посмотрел на нее. В его глазах была благодарность, усталость и тот самый вопрос, который теперь висел в воздухе.
— Что мне делать? — спросил он.
— То, что подсказывает тебе сердце, — ответила Ирина. — Но знай: куда бы ты ни пошел, я — с тобой.
Он долго смотрел на фотографию Галины, которую все еще сжимал в руке. Потом кивнул, как будто приняв какое-то важное, внутреннее решение.
— Я хочу ее увидеть. Не как картинку из прошлого. Как человека. Хочу… хочу услышать ее голос.
— Тогда поедем, — сказала Ирина, вставая. — Сейчас. Пока ты не передумал. Пока страх не вернулся.
Через полчаса они ехали по той же дороге в Зеленогорск. Но теперь Сергей был за рулем. Он вел машину сосредоточенно, молча, уставившись в полосу света от фар. Ирина смотрела на его профиль, на сжатый подбородок, на руки, крепко держащие руль — руки, которые могли принадлежать незнакомцу, но были так ей дороги.
Они подъехали к тому же дому. В окне горел свет. Сергей заглушил двигатель и долго сидел, не двигаясь, глядя на дверь.
— Боюсь, — признался он тихо.
— Это нормально, — сказала Ирина. — Иди. Я подожду здесь.
Он взглянул на нее, и в его глазах она прочла ту самую силу, которую видела в самом начале, много лет назад, под питерским дождем. Силу человека, который, наконец, встретился с собой лицом к лицу.
Он вышел из машины. Сделал несколько шагов по скрипучему снегу. Остановился перед крыльцом. Глубоко, как ныряльщик, вдохнул морозный воздух, полный запаха дыма и далекой, настоящей жизни. И поднял руку, чтобы постучать в дверь своего прошлого, настоящего и, возможно, будущего.