Пальцы онемели настолько, что я не чувствовала края гербовой бумаги. Знаешь, Кать, это такое странное состояние: ты вроде всё понимаешь, слышишь голоса, видишь пылинки, танцующие в луче света на столе нотариуса, а внутри — пустота. Звенящая, как выпитый до дна бокал. Я инспектор отдела кадров, я привыкла к бумажкам, приказам и сухим формулировкам, но тут буквы прыгали перед глазами, складываясь в какую-то абсурдную шутку.
— Лада, ты чего застыла? — голос матери, Тамары Петровны, прозвучал резко, без тени того траурного надрыва, который она демонстрировала на поминках неделю назад. — Подписывай, что ознакомлена, и пойдём. У Толика дела, ему в автосервис надо заскочить.
Толик — мой старший брат, Анатолий Степанович — сидел в кожаном кресле, развалившись так, будто он уже был владельцем этого кабинета, здания, да и всего Краснодара в придачу. Ему сорок два, мне тридцать пять. Всю жизнь он был «нашим золотым мальчиком», которому «нужно помочь встать на ноги», а я была Ладой, которая «сама справится, она же у нас умница-отличница».
Отец ушёл быстро. Сердце. Мы даже толком попрощаться не успели. И вот, спустя положенные полгода, мы собрались, чтобы узнать его последнюю волю. Отец был человеком крепким, хозяйственным, держал небольшую строительную фирму и несколько объектов недвижимости. Я всегда знала, что он любит нас обоих, но мама... мама всегда умела «правильно» донести до него информацию.
Нотариус кашлянул, поправляя очки.
— Итак, согласно завещанию Степана Ильича, жилой дом в Пашковском микрорайоне, автомобиль и все банковские счета переходят Анатолию Степановичу.
Я почувствовала, как в висках застучала кровь. Дом? Тот самый, который мы с отцом вместе достраивали, когда я ещё в школе училась? Где каждая яблоня в саду — моя?
— А Ладе? — мой голос прозвучал как-то по-детски тонко.
Мать скривила губы в подобии улыбки. Она поправила дорогую шаль — подарок Анатолия, купленный, как я теперь понимала, на папины же заначки.
— Ладочка, ну ты же у нас при муже, — мягко, с ядом, произнесла она. — У Паши твоего квартира есть, зарплата у тебя стабильная. А Толику надо бизнес поднимать, ему база нужна. Отец решил, что так будет справедливо. Тебе он тоже кое-что оставил. Помнишь гаражный бокс в кооперативе «Заря»? На окраине, у старого кирпичного завода. Вот он — твой.
Гараж. Ржавая железная коробка, заваленная старыми запчастями и дедовским хламом, до которой ехать через весь город по пробкам.
Я смотрела на брата. Он даже не глядел в мою сторону, увлечённо переписываясь с кем-то в телефоне. На его губах играла довольная ухмылка. Он получил всё: и родовое гнездо, и деньги на «подъём» своего вечно убыточного сервиса.
— Это всё? — я перевела взгляд на нотариуса.
Тот кивнул, сочувственно поджав губы. Видимо, на своём веку он таких драм видел тысячи, но от этого мне легче не становилось.
Знаете, что самое обидное? Не деньги. И даже не дом. Самое страшное — это когда в одно мгновение ты понимаешь, что тебя просто вычеркнули из списка людей.
Мы вышли на крыльцо нотариальной конторы. Краснодарское солнце пекло нещадно, хотя был только май. Мама открыла сумочку, достала веер.
— Лада, ты не дуйся, — сказала она, не глядя на меня. — Мы завтра в дом переезжаем, Толик хочет там ремонт начать. Ты свои вещи забери до выходных. Там в кладовке твои коробки со старыми книгами и мелочью всякой... В общем, ключи под ковриком оставишь. Ты здесь теперь никто, Ладушка. Гостья, так сказать. Приезжай по праздникам, если Толя разрешит.
— Гостья? — я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — В доме, где я выросла? Мам, ты серьёзно?
— Не начинай, — отрезал Анатолий, подходя к отцовскому внедорожнику, который теперь принадлежал ему. — Слышала, что мать сказала? У тебя свой дом есть, там и командуй. А у нас тут большие планы. Я усадьбу эту вообще продавать собираюсь, застройщики тут землю скупают под многоэтажки. Так что не мельтеши перед глазами.
Он хлопнул дверью и завёл мотор. Мама села на пассажирское сиденье, даже не помахав мне на прощание. Пыль от колёс осела на моих туфлях.
Я стояла на тротуаре и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное, горячее. Это не была просто обида. Это была ярость человека, которого загнали в угол и отобрали даже право на память.
Вечером дома я молчала. Паша, муж, пытался меня утешить, предлагал чай, звал смотреть кино, но я просто сидела на кухне, глядя в окно на огни города.
— Лад, ну хочешь, я с Анатолием поговорю? — предложил Паша, приобняв меня за плечи. — Ну не может же он так... по-свински.
— Не надо, Паш, — я покачала головкой. — С ним бесполезно говорить. Он теперь «хозяин жизни». А мать... мать всегда его в макушку целовала, даже когда он из её кошелька деньги воровал.
Я вспомнила про гараж. Ключи от него лежали в моей сумке — тяжёлое кольцо с облезлым брелоком. Отец зачем-то хранил этот бокс, хотя машину там никогда не ставил. Зачем он мне его оставил? В наказание или как напоминание о том, на какой ступеньке семейной лестницы я стою?
Утром в субботу я поехала в Пашковский. Забрать свои коробки. Было ощущение, что я иду на грабёж, а не в родной дом.
Замки уже были сменены.
Я стояла перед дверью, в которой ещё недавно был мой ключ, и не верила своим глазам. На крыльцо вышла мама, держа в руках чашку моего любимого фарфора — того самого, что бабушка мне обещала.
— А, Лада, — она зевнула. — А Толик замки вчера поменял. Мало ли, говорит, у кого ключи остались. Ты через заднюю дверь зайди, Толик там коробки твои выставил на веранду.
Я прошла через сад. Те самые яблони, которые мы сажали с папой, уже стояли помеченные краской. Анатолий не врал — он явно собрался всё сносить. На веранде в куче мусора стояли мои три коробки. Сверху лежал мой детский альбом, залитый чем-то липким.
У меня перехватило дыхание. Я схватила коробки, стараясь не разрыдаться прямо там, под торжествующим взглядом матери, которая наблюдала за мной из окна.
В одной из коробок, среди старых учебников и грамот, я нашла пожелтевший конверт. На нём рукой отца было написано: «Для Лады. В гараж не забудь заглянуть».
Я перечитала надпись три раза. Буквы плыли. В тот момент я ещё не знала, что этот ржавый гараж — единственный козырь, который у меня остался. И что этот козырь ударит по Толику сильнее, чем любое судебное решение.
Знаешь, Кать, я ведь в тот гараж ехать совсем не хотела. Думала — ну что там? Ржавчина, старые шины да запах солидола. Но записка отца не давала покоя. Весь вечер я вертела её в руках. «В гараж не забудь заглянуть». Папа никогда не бросал слов на ветер. Если он что-то писал, значит, в этом был смысл.
Гаражный кооператив «Заря» встретил меня тишиной и пылью. Это окраина, за которой только пустырь и старые цеха кирпичного завода. Мой бокс под номером тридцать четыре стоял в самом конце линии. Ворота перекосило, замок поддавался с трудом, визжа так, что зубы сводило.
Когда я всё-таки открыла створку, в лицо ударил запах застоявшегося воздуха и старой ветоши. Внутри — горы хлама. Какие-то доски, ящики, ржавый верстак. Я включила фонарик на телефоне. Сердце колотилось где-то в горле. Я начала разбирать завалы, пачкая руки в масле и паутине. Час возилась, два. Даже плакать начала от бессилия — ну нет тут ничего, просто свалка!
И тут я запнулась за край старого резинового коврика под верстаком. Под ним пол был не бетонный, а заложенный тяжёлым стальным листом. Я потянула за край — лист неохотно сдвинулся. Под ним оказалась небольшая ниша, а в ней — синий пластиковый кейс. Тот самый, в котором отец хранил самые важные документы фирмы.
Руки тряслись, когда я открывала защёлки. Внутри лежала папка. Я присела прямо на грязный табурет и начала читать. И чем дальше я листала, тем больше у меня холодело внутри.
Отец был не просто строителем, он был стратегом. Оказалось, что этот участок под гаражом он выкупил в частную собственность ещё в девяностых. И не просто гараж, а полосу земли под ним и прилегающий кусок пустыря — всего соток восемь. Но главное было не в размере.
Я посмотрела на кадастровый план. Мой узкий участок, как заноза, врезался в территорию заброшенного завода. А ведь именно этот завод и прилегающие к нему участки, включая нашу родовую усадьбу в Пашковском, сейчас скупал крупный застройщик под жилой квартал «Южные ворота».
Я не поленилась, заехала в отдел архитектуры к знакомым девчонкам.
— Лада, ты понимаешь, что у тебя в руках? — подруга-архитектор смотрела на меня огромными глазами. — Твой участок — это единственный законный выезд на магистраль для будущего комплекса. По проекту там должна быть дорога. Если ты не продашь этот кусок или не дашь согласие на проезд, застройщик не получит разрешение на строительство. А значит, и соседние участки, включая дом твоего брата, им даром не нужны. Без этого «аппендикса» их земля — просто тупик.
В этот момент я поняла, почему Толик так торопился. Он уже договорился о продаже дома за баснословные деньги — пятнадцать миллионов! Для Краснодара это огромная сумма. Он уже, небось, и квартиру в Сочи присмотрел, и машину новую. Только он не знал одной маленькой детали.
Дом без земли — просто коробка. А земля без дороги — бесполезный пустырь.
Через два дня мне позвонила мама. Голос был непривычно ласковым, даже сахарным.
— Ладочка, доченька, ты чего не заходишь? Толик вот ремонт затеял, мы тут шашлыки жарить собираемся. Приезжай с Пашей.
— Мам, я же «гостья», забыла? — ответила я, глядя на папку с документами на кухонном столе. — Что случилось-то?
— Ну зачем ты так... Толик просто на нервах был. Слушай, тут дело такое... Покупатели приехали. Солидные люди, застройщики. Хотят всё сразу оформить — и дом, и участки вокруг. Просят тебя подъехать к нотариусу, чисто формальность одну подписать. Что ты не претендуешь на проезд через свой гараж. Толик тебе даже денег даст, целых пятьдесят тысяч! За гараж-то твой ржавый это отличная цена.
Я усмехнулась. Пятьдесят тысяч. За ключ от сделки на пятнадцать миллионов.
— Хорошо, мама. Я приеду. Адрес и время скинь эсэмэской.
Знаешь, Кать, я никогда не считала себя мстительной. Но когда я вошла в кабинет нотариуса — того самого, где нас обделили неделю назад — у меня было чувство абсолютного спокойствия.
Там был настоящий консилиум. Анатолий в новом костюме, так и сияет. Мать в золоте. И двое мужчин в дорогих пиджаках — представители застройщика. На столе разложены договоры, пачки бумаг.
— О, сестра пришла! — Толик вскочил, даже стул отбросил. — Проходи, присаживайся. Вот тут подпиши, где галочка, и свободна. Пятьдесят тысяч я тебе на карту уже перевёл, проверь.
Он протянул мне ручку. Его глаза горели жадностью. Он уже видел эти миллионы на своём счету.
— Подожди, Анатолий, — я не взяла ручку. — Я тут документы изучила. С юристом посоветовалась.
Мать нахмурилась, веер в её руках замер.
— Лада, не тяни время, люди занятые ждут. Какая разница, что там в твоём гараже? Подпиши согласие на сервитут и иди с богом.
Я медленно достала из сумки свою папку. Положила её на стол прямо поверх их договоров.
— Господа, — я обратилась к представителям застройщика. — Насколько я понимаю, вы планируете строить здесь три многоэтажки. И въезд по проекту запланирован именно через участок номер тридцать четыре.
Один из мужчин, постарше, кивнул:
— Верно. Это ключевая точка. Господин Анатолий Степанович заверил нас, что этот вопрос решён, так как всё имущество принадлежит его семье.
— Его семье — возможно, — я посмотрела брату в глаза. — Но не ему. Этот участок принадлежит мне. На правах частной собственности. И я не давала согласия на проезд. Более того, я не собираюсь его продавать за пятьдесят тысяч.
В кабинете повисла тишина. Было слышно, как за стеной работает принтер. Толик начал медленно краснеть, его лицо покрылось багровыми пятнами.
— Ты чего несёшь? — прошипел он. — Ты здесь никто! Это папина земля!
— Была папина. Теперь — моя. Вот свидетельство о праве собственности, выданное ещё в пятнадцатом году. Папа переоформил этот кусок на меня при жизни, Толя. Втихаря. Видимо, знал, что ты за человек.
Представитель застройщика взял мою папку, начал быстро листать. Его лицо становилось всё более серьёзным.
— Анатолий Степанович, — холодно произнёс он. — Вы ввели нас в заблуждение. Вы гарантировали чистоту сделки по всему периметру. Без этого участка проект невозможен. Мы не можем купить ваш дом и землю за оговоренную сумму, если у нас не будет доступа к дороге.
— Да она шутит! — вскрикнула мать, вскакивая с места. — Лада, ты что творишь? Ты брата родного без денег оставляешь! Это же общие деньги, семейные!
— Семейные? — я рассмеялась. — Когда мне гараж ржавый отдавали, про семью никто не вспоминал. Когда замки в доме меняли — тоже. Мам, ты же сказала, что я здесь гостья. Ну вот, гостья пришла за своим.
Толик сорвался. Он ударил кулаком по столу так, что пепельница подпрыгнула.
— ТЫ, ДРЯНЬ! ДА Я ТЕБЯ СОТРУ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, КАКИЕ ДЕНЬГИ НА КОНУ? ПОДПИШИ СЕЙЧАС ЖЕ!
Он шагнул ко мне, занося руку, но один из мужчин-застройщиков мягко, но решительно встал между нами.
— Прекратите, — ледяным тоном сказал он. — Мы не участвуем в семейных разборках. Сделка приостановлена. Нам нужно время, чтобы проверить документы госпожи Лады Степановны.
Они начали быстро собирать свои папки. Анатолий метался по кабинету, то умоляя их остаться, то снова кидаясь на меня с проклятиями. Мать сидела на стуле, закрыв лицо руками, и только всхлипывала: «Позор, какой позор на всю улицу».
Я стояла у окна и смотрела, как представители компании выходят из здания. Я знала, что теперь мяч на моей стороне. И знала, что Анатолий пойдёт на всё.
Знаешь, Кать, в тот момент мне не было его жалко. Я вспомнила свой детский альбом, залитый липким соком в куче мусора. Вспомнила, как отец строил этот дом, а Толик только и ждал, когда можно будет всё пустить с молотка.
— Это ещё не всё, Лада! — прорычал брат, когда мы остались одни. — Ты думаешь, ты победила? Да я этот гараж подпалю вместе с тобой! Ты из судов не вылезешь!
— Попробуй, — тихо ответила я. — Только помни, Толя: пока я не поставлю подпись, твой дом стоит не пятнадцать миллионов, а три копейки. Как старый сарай без входа и выхода.
Я вышла из кабинета, чувствуя, как мелко дрожат колени. Справедливость — штука дорогая. И я только что заплатила за неё миром в семье, которого, честно говоря, и так никогда не было.
Следующие полгода я жила как в затяжном прыжке без парашюта. Если ты думаешь, Кать, что после той сцены у нотариуса Толик пришёл с повинной, то ты плохо знаешь моего братца. Он закусил удила. Первым делом он подал на меня в суд — требовал признать отцовскую дарственную на землю под гаражом недействительной. Мол, папа был не в себе, когда подписывал, а я, коварная дочь, воспользовалась его слабостью.
Мне пришлось нанять адвоката. Настоящую «акулу» по земельным спорам. За одну только подготовку документов и представительство в первой инстанции я отдала сто двадцать тысяч рублей. Для нашего бюджета с Пашей это была дыра размером с Марианскую впадину. Мы отложили ремонт, перестали ходить в кафе, а я начала брать сверхурочные в кадрах.
— Ты уверена, что оно того стоит? — спрашивал Паша по вечерам, когда я сидела, обложившись кодексами. — Может, ну его? Пусть забирает этот дом, лишь бы нас в покое оставили.
— Нет, Паш, — я упрямо качала головой. — Тут уже не в деньгах дело. Он мне в глаза сказал, что я «никто». Если я сейчас промолчу, я всю жизнь буду чувствовать себя этой самой «никем».
Самое паскудное началось через месяц. Мама стала звонить моей дочке, Вике. Ей тогда десять было. Вика приходила из школы зарёванная.
— Мам, а почему бабушка говорит, что ты хочешь дядю Толика на улицу выгнать? И что из-за тебя у бабушки на лекарства денег нет?
Представляешь, Кать? Родная бабка использует внучку как снаряд в информационной войне. Я тогда сорвалась. Поехала в Пашковский, в наш старый дом. Мать сидела на веранде, Толик возился с машиной — той самой, папиной.
— Прекратите впутывать Вику! — крикнула я прямо с порога. — Мам, имей совесть! При чём тут ребёнок?
Мать даже глазом не моргнула. Посмотрела на меня как на пустое место.
— А совесть, Лада, у того, кто мать родную по судам таскает. Толик из-за тебя контракт потерял, застройщики с ним больше не разговаривают. Он кредит взял под будущую сделку, а теперь платить нечем. Ты его разорить хочешь? Родного брата?
Толик подошёл, вытирая грязные руки ветошью. Выглядел он плохо: осунулся, под глазами мешки. Видимо, кредит на «красивую жизнь» реально его придушил.
— Слушай сюда, — прошипел он. — Я подал на экспертизу подписи. Мы докажем, что папа этого не подписывал. И тогда ты не только землю потеряешь, ты под уголовку пойдёшь за подделку.
— Удачи, — ответила я тихо. — Папа подписывал это у своего старого друга-нотариуса в Тимашёвске. И видеозапись осталась, папа сам попросил его снять на всякий случай. Нотариус мне её месяц назад передал вместе с оригиналом договора.
На лице Анатолия промелькнул такой ужас, что мне на секунду стало его жалко. Только на секунду. Он понял, что отец всё предусмотрел. Он знал своего сына как облупленного.
Суд мы выиграли в ноябре. Экспертиза подтвердила подлинность, а показания того самого нотариуса из Тимашёвска окончательно разбили версию брата. Судья зачитал решение: за мной остаётся и гараж, и земля под ним.
Но знаешь, что было дальше? Справедливость — она ведь с привкусом полыни.
Застройщики, когда поняли, что в семье раздрай, просто выждали момент. Анатолию деваться было некуда — долги по кредиту душили, банк уже начал процедуру взыскания на дом. В итоге он продал усадьбу тем самым парням в пиджаках, но не за пятнадцать миллионов, а за восемь. Просто чтобы закрыть хвосты. А мой участок... они пришли ко мне сами.
Представитель компании, тот самый седой мужчина, пригласил меня в офис.
— Лада Степановна, нам всё ещё нужна эта дорога. Мы предлагаем вам три миллиона за ваш участок и гараж. Это рыночная цена плюс небольшая премия за срочность. Либо мы пересмотрим проект и сделаем объезд, но это займёт время.
Три миллиона. Это была цена моей свободы и уверенности. Я согласилась.
Прошло восемь месяцев. На месте нашего старого дома в Пашковском теперь глубокий котлован. Яблони вырубили в первый же день. Каждый раз, когда я проезжаю мимо, у меня сердце сжимается, но я заставляю себя смотреть вперёд.
Мы купили небольшую, но свою дачу в сторону Елизаветинской. У Вики теперь своя комната. Паша наконец-то занялся своим делом — открыл небольшую мастерскую по дереву.
А что семья? А семьи больше нет, Кать.
Мама переехала к Анатолию в его новую двухкомнатную квартиру на окраине. Они оба считают меня предательницей. Мать не поздравила меня с днём рождения, не взяла трубку на Новый год. Анатолий, как я слышала, перебивается случайными заработками, сервис его окончательно прогорел.
Недавно встретила маму в супермаркете. Она увидела меня, поджала губы и демонстративно развернула тележку в другую сторону. Как будто я прокажённая.
Знаешь, я получила своё. Я доказала, что я не «гостья» и не «никто». У меня есть деньги, есть крыша над головой, и никто больше не посмеет выставить мои коробки с детскими фотографиями на веранду под дождь. Но иногда, по ночам, мне снится наш старый сад и отец, который говорит: «Ладочка, береги дом».
Я сберегла то, что смогла. А дом... Дом — это ведь не только стены. Это те, кто внутри. И оказалось, что внутри у нас была только пустота, прикрытая папиным авторитетом.
Справедливость восторжествовала. Тихо. По закону. Но цена этой победы — тишина в телефоне, когда мне хочется просто услышать «привет, доченька». Плачу ли я об этом? Иногда. Жалею ли? Нет. Потому что лучше быть одной в своей правде, чем «гостьей» в чужой лжи.
