Фильму Менакера – больше сорока. А он до сих пор не отпускает. И не потому что греет. А потому что жжёт.
Сколько раз пересматриваю «Молодую жену» – столько раз ловлю себя на одном и том же. Сижу перед экраном и спорю. С фильмом. С героями. С самой собой.
Вот он появляется – Алексей Иванович. Кепка, тяжёлый взгляд, руки как лопаты. Хозяин. Мужик. Стена. И внутри у меня всё вскипает.
Хочется схватить Маню за плечи и встряхнуть.
Манечка, остановись. Ты куда? Это же не муж – это хомут. Он тебя наденет, затянет и будет пахать на тебе, пока не упадёшь. Одну жену уже в землю проводил – думаешь, тебя пожалеет?
Многие скажут: да ты что, слепая? Настоящий хозяин! Дом в четыре окна, хозяйство крепкое, деньги на книжке. Мотоцикл с коляской. За таким – как за каменной стеной.
Вот только стена и застенок – слова однокоренные.
И знаете что? Автор повести, по которой снят фильм, похоже, думала точно так же. Но об этом – чуть позже.
Давайте разберём, как Алексей Иванович сватался. Не как влюблённый – как закупщик на базаре.
Три тысячи на книжке. Мотоцикл продам – «Жигули» купим. Жена покойная, говорит, большеротая была, варежку разинет – спасу нет. А с тобой, Маня, заживём в полной гармонии.
Он не о чувствах – о комплектации. Будто машину описывает: прежняя модель шумела, новая должна быть потише.
А дальше – холодеешь. Если дочь тебе не люба – не беспокойся, отправим к тётке. Родную дочь – последний живой привет от умершей жены – готов сплавить, как неликвид. Лишь бы молодая невеста кивнула.
Какой мужик от собственной крови откажется? Только тот, для которого ребёнок – не продолжение себя, а помеха в новой сделке.
А тётка Нюра? «Умываться, быстро! Салфетки тащи! Ах ты, руки-крюки!» Старуха при нём – как дворовая собака. Шаркает в латаном тряпье, слова лишнего сказать боится. Жене – пеньюары и городские духи. Тётке – рубля на новый платок. Человек, который унижает старость, – на что он способен?
Теперь – Тамара. Заведующая сельским магазином. Давно ли жену похоронил, а любовница уже в постели. И ладно бы совесть мучила. Приводит Тамару за прилавок и просит: помоги комбинацию подобрать – для новой жены. Чтобы покрасивее. Чтобы послаще.
Он просит женщину, которая с ним спала, выбрать бельё для той, с которой будет спать теперь. И ни один мускул на лице не дрогнет.
Стоило Мане уехать на учёбу – без его одобрения – и вся «любовь» осыпалась, как штукатурка. Дочь – к тётке. Бабку Нюру – на улицу. Бутылку – на стол. Тамарку – обратно в постель.
Вот она, хвалёная каменная стена. Стоит, пока хозяину удобно. А тряхнуло – камни летят в тех, кто рядом.
Это не любовь. Это хозяйствование. Он к жене относится, как к лошади – оседлал, дал шпоры, погнал. А загонит – можно новую присмотреть. Порезвее.
А теперь скажу вещь, за которую меня закидают тапками.
Володя – не такой уж негодяй.
Да, подлец. Привёз городскую на свадьбу сестры, выставил напоказ перед всей деревней. Нож в Манино сердце воткнул и провернул. Девчонки на покосе хихикают, бабы на лавках шепчутся – вся деревня знает, что Маньку бросили.
Но давайте остынем.
Парень молодой. Два года армии. Город. Другая жизнь, другие лица. Закрутило, понесло – влюбился в другую. Скверно? Да. Жестоко? Да. Но хотя бы понятно. Молодая кровь, дурная голова, горячее сердце. Он не расчётливый – он глупый. А это разные вещи.
Володя и Маня – одного замеса. Одна земля, одна школа, одни поля за околицей. Они понимали друг друга без слов. И он не покупал её – он любил. Пока не запутался.
А Маня его не разлюбила. Уже замужем за Алексеем, уже в чужом доме хозяйка – а всё равно о Володьке думает. И когда встречает его зимой в городе – идёт за ним. В кафе. В общежитие. Согреться? Не смешите.
Она идёт, потому что надеется. Потому что внутри живёт та девчонка, которая ждала писем из армии и верила каждому слову.
И только когда Володька начинает лапать – пелена спадает.
Знаменитая пощёчина. Каменкова врезала Проханову по-настоящему – Менакер шепнул: «Бей наотмашь». Проханов три дня не слышал на одно ухо. Зато кадр вышел – настоящая боль, настоящие слёзы. Как и всё в этом фильме.
Но вот что не отпускает. Маня выходила замуж за Алексея не по любви. Кинулась в этот брак, как в ледяную воду – от отчаяния. Назло. Бабушка Агаша предупредила: «И с любовью с мужиком тяжело, а уж без любви…» Маня – как в омут головой.
Ладно бы девка была непригожая. Так ведь – лебёдушка. Чистая, тонкая, с глазами, от которых у мужиков дыхание перехватывает. Такая себе мужа найдёт – дай срок, дай время раны зализать.
Но гордыня – страшная сила. Шепчет: покажи всем, что не брошенка. Покажи Володьке, что и без него проживёшь.
И Маня показала. Ценой собственной молодости.
Ты ведь не Вовчику отомстила, Манечка. Ты себя в заклад отдала.
И вот тут – стоп. Отложите тапки. Сейчас будет то, чего большинство зрителей не знает.
Ирина Велембовская – автор повести «За каменной стеной», по которой снят фильм, – написала другой финал. Ледяной.
Маня уходит. Насовсем. Собирает вещи и возвращается к матери. Не потому что случилось страшное, а потому что больше не может. Жизнь «за каменной стеной» выела её изнутри, и однажды она просто встала и ушла. Тихо. Без скандала.
Баба Нюра тоже уходит – к дальним родственникам. Дочку Алексей и без того давно сплавил сестре покойной жены.
И вот он стоит – хозяин. Дом в четыре окна. Хозяйство справное. Деньги на книжке. И никого. Пусто. Как в гробу с полированными стенками.
Велембовская видела этот финал единственно верным. Характер, который не гнётся, – ломает всё вокруг, а потом остаётся наедине с обломками.
Но режиссёр Менакер отказался это снимать. Долго уговаривал Велембовскую переписать концовку. И уговорил.
Критики фыркнули: неправдоподобно. Притянуто. Откуда любовь – после всего, что он вытворял?
А тридцать пять миллионов зрителей в первый год проката промолчали. И проголосовали – ногами в кинотеатры. «Молодая жена» стала лучшим фильмом 1980 года по опросу «Советского экрана».
Тридцать пять миллионов человек узнали в этих двоих – себя.
Может, они разглядели то, чего не видят критики? Чего не вижу я, когда ору на экран?
Ладно. Попробую честно.
Алексей – не принц. Грубый, собственнический, в нежности – как слон в посудной лавке. Где нормальный мужик скажет «я скучаю», он рявкнет «почему борщ холодный». Где другой обнимет – он стиснет так, что рёбра хрустнут.
Но вот что не даёт покоя.
Помните, как он Тамарке проговорился? Не Мане – Мане он ничего такого сказать не способен, язык костенеет. А Тамарке вдруг выдохнул: «Ох и скрутило меня, Томка! Никто мне кроме неё не нужен… Я ведь и не знал, что такое бывает…»
«Не знал, что такое бывает.» Мужику под сорок. Был женат. Дочь растит. И вдруг – «не знал». Это не расчёт. Расчёт говорит про книжку и «Жигули». А это – крик. Сиплый, растерянный крик человека, которого любовь огрела обухом по затылку. Он сам не понимает, что с ним. Не умеет назвать. Не умеет с этим обращаться. Хватает – потому что боится потерять. Сжимает – потому что иначе не научен.
Да, чудовищно неуклюж. Да, ломает всё, к чему прикасается. Душит любовью, как подушкой.
Но Маня его не сломала в ответ. И не сбежала – хотя Велембовская именно этого от неё ждала.
Маня его переделала. Тихо. Медленно. Как вода точит камень.
Финальная сцена. Она возвращается. Он сидит – виноватый, потерянный, огромный мужик с глазами побитой собаки. Маня не кричит, не упрекает. Смотрит на него с той самой полуулыбкой. Лёгкой. Спокойной. Хозяйской.
И он – прячет глаза. Алексей, перед которым тряслась тётка Нюра и заискивала Тамарка, – прячет глаза перед девчонкой, которая годится ему в дочери.
Это не покорность. Это власть. Тихая, бабья власть – когда не ты к нему прогибаешься, а он к тебе тянется. Потому что без тебя – пустой дом с полированными стенками.
Любовь – не бабочки в животе. Бабочки – у Володьки с его городской. Порхали и разлетелись.
Любовь, когда двое перемалывают друг друга. Как жернова зерно. Больно. Жёстко. Мука летит во все стороны. Но из этой муки, если хватит терпения, если хватит упрямства — получается хлеб. Тёплый. Настоящий. Тот, без которого не живут.
Менакер это понимал. Может, лучше Велембовской. Не потому что правда слаще лжи. А потому что люди способны расти. Даже такие, как Алексей. Из-под каменной стены может пробиться живое, если рядом есть кто-то, кто не испугался ждать.
Я спорю с этим фильмом уже много лет. Каждый раз включаю — и заново закипаю. Ору на Алексея, жалею Маню, защищаю Володьку, костерю бессердечного куркуля в кепке.
И каждый раз проигрываю. Титры ползут, экран гаснет, а я сижу и молчу. И через полгода снова нажимаю «play».
Тридцать пять миллионов зрителей в восьмидесятом не ошиблись. Фильм не даёт ответов. Он задаёт вопрос, на который каждый отвечает сам – своей жизнью, своими шрамами.
Полюбила ли Маня Алексея? Изменился ли он? Будет ли счастье или через пять лет она всё-таки уйдёт, как написала Велембовская?
Не знаю.
Но настоящее кино – это когда ты не можешь победить. Споришь, сопротивляешься, доказываешь, а оно переигрывает. Раз за разом. Год за годом.
Сорок семь лет подряд.