Костер уже начал оседать в угли, но никто не торопился вставать. История про «Немое озеро» висела в воздухе тяжёлым холодком. Юрец вдруг спросил: «Дядя Вася, а детей... они тоже трогают? Вот эти все духи да твари?» Старик долго молчал, смотря на реку, где уже стелился ночной туман. «Детей, — сказал он наконец, — они трогают по-особенному. Не силой, а хитростью. На самую тонкую струну души давят. Слушайте историю, что мне один нанаец на Амуре рассказывал. Он потомственный рыбак, в духах реки не сомневается. И боится он одного — когда в тумане над водой детский плач слышит...»
«Дело было в низовьях, осенью. Туман тогда стоял неделю, белый, ватный, по грудь. Видимость — на длину лодки. Мой знакомый, Саня, сидел у своей избушки на протоке, чинил сети. И слышит — с воды плач доносится. Детский, жалобный, заброшенный. То затихнет, то опять. Словно младенец на воде остался.
Сердце у него сжалось — у самого двое маленьких было. Бросил всё, в лодку прыгнул — и в туман, на голос. Гребёт, кричит: «Кто тут?! Откликнись!» А плач всё тише да ближе, будто прямо перед носом лодки.
И вдруг видит — в стенке тумана пятно. Подплыл ближе... Люлька. Настоящая, старинная, деревянная, на поплавках из выдолбленной тыквы. Качается на мелкой ряби, как в колыбели. Вся облеплена речной тиной, но видно — работа искусная.
Саня подцепил её багром, подтянул. Заглянул внутрь — и кровь в жилах стынет.
Там лежала кукла. Ростом с младенца. Лицо вырезано из светлого дерева, а вместо волос — наклеена рыбья чешуя, мелкая, переливчатая. Глазницы пустые, чёрные. А тело... тело было обмотано старой, истлевшей сетью, и в каждую ячейку были вплетены... кости. Маленькие, острые рыбьи косточки и позвонки. Кукла была холодная и мокрая, будто только со дна достали.
Саня отшатнулся. А в этот миг плач прекратился. Наступила такая тишина, что в ушах зазвенело. И тут он понял, что его лодку медленно, но верно разворачивает и несёт течением — не к берегу, а вглубь протоки, в самую чащу камышей, куда и пешком-то не пройти.
Он схватился за вёслса, стал грести из последних сил против течения. Руки дрожали, сердце колотилось. А сзади, из той люльки, что он в панике бросил на дно лодки, послышался новый звук. Не плач. Тихий, сухой шелест. Будто чешуя об чешую...
Он выгреб. Вывалился на свой берег, чуть жив от страха. Оглянулся — лодка пуста. Люлька исчезла. Будто и не было.
Потом старики в селе ему объяснили. Это не дух ребёнка. Это — «Амина», ловушка водяных духов для одиноких и тоскующих. Они лепят куклу из того, что есть — дерево, чешуя, кости речные — и насылают на неё голос сироты. Кто поддастся, кого жалость ослепит — того заманят в трясину и возьмут «в долю». Не жизнь, а душу, твою привязанность к детям, твоё родительское тепло. Чтобы кукла ожила. Чтобы у духов водяных тоже дитя было. А ты после этого засохнешь, как спичка. Станешь равнодушным, пустым. И твои настоящие дети для тебя станут чужими».
Дядя Вася умолк и сплюнул в костер. Шипение было громким в ночной тишине. «И что, Саня... изменился после этого?» — чуть слышно спросил Юрец.
«Изменялся, — кивнул дядя Вася. — Говорят, месяца два ходил как в воду опущенный, на своих ребят смотреть не мог — морщился. Потом отошёл, слава Богу. Но на ту протоку больше ни ногой. И детям заказал: если с реки дитя плачет — уши зажимай и беги в дом. Потому что настоящий ребёнок на воде плакать не будет. А то, что плачет — оно и не дышит вовсе».
Мы все невольно посмотрели на реку. Туман над ней теперь казался не просто паром, а живой, плотной завесой, скрывающей тысячи невысказанных историй. И в тишине каждой из них, наверное, был слышен тот самый, леденящий душу, зов.
P.S.:
А вам доводилось слышать в лесу или на воде звуки, которым не должно было там быть? Детский смех в глуши, зов по имени, когда рядом никого нет? Делитесь в комментариях — самые жуткие истории мы соберём в отдельный пост «Звуки, после которых хочется затаить дыхание».