Дороги в районе Сочи — это отдельное испытание. Серпантин вьётся, как змея, а внизу, между Лазаревским и Дагомысом, рассыпаны домики, утопающие в зелени. Я сидела в старом междугороднем автобусе, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Рядом со мной устроился импозантный мужчина с кожаным портфелем на коленях. Он всю дорогу читал какие-то документы, а потом, заметив мой затравленный взгляд и красные глаза, просто протянул мне влажную салфетку.
— Если у вас что-то случилось с имуществом, девушка, — а я в свои сорок восемь на «девушку» уже давно не тянула, но было приятно, — знайте, что в нашей стране закон иногда бывает на стороне тех, кто плачет. Но только если у них есть хотя бы одна правильная бумажка.
Я тогда только горько усмехнулась. Какие бумажки? Я, Регина, тридцать лет проработавшая товароведом на Севере, привыкла верить людям. У нас там, в Сургуте, если слово дали — это кремень. А здесь, под ласковым южным солнцем, слова таяли быстрее, чем мороженое на пляже.
Всё началось три года назад. Моя Анечка вышла замуж за местного парня, Дениса. Семья у него — «крепкие хозяева», как они сами себя называли. Сват, Тарас Романович, владел приличным участком земли в предгорье. Но земля та стояла заброшенной: колючки, дикая ежевика да пара облезлых хурмовых деревьев.
Когда я вышла на пенсию и продала свою сургутскую квартиру, Тарас Романович первый запел соловьём:
— Региночка, ну что ты будешь в этой тесноте городской сидеть? Давай к нам! Участок большой, земля — золото. Вложи свои «северные», построим современные теплицы. Будем розы выращивать, хурму сортовую. Дети при деле, внукам база. Мы же одна семья!
И я, дура старая, расцвела. Сама товаровед, я в качестве и стандартах знала толк. Перед глазами уже стояли ровные ряды цветов, капельный полив, аромат жизни. Я вложила всё. Четыре миллиона рублей ушли на металлоконструкции, поликарбонат, итальянское оборудование для климат-контроля и саженцы.
Тарас Романович только хлопал меня по плечу:
— Документы? Регина, обижаешь! Мы же сваты! Зачем нам эта бюрократия? Участок на мне, теплицы на земле стоят — значит, всё общее. Живи, работай, ты тут хозяйка!
Три года я там дневала и ночевала. Руки в земле, спина не разгибается. К этому октябрю мы вышли на небывалый урожай. Хурма «королёк» налилась медом, а в теплицах зацветали редкие сорта роз к ноябрьским праздникам. Чистая прибыль должна была составить около полутора миллионов за сезон.
И вот вчера, когда я обрезала сухие листья, в теплицу вошёл Тарас Романович. Не один — со своей женой, Любовью Петровной. На ней был новый нарядный костюм, а в руках она держала связку новых ключей.
— Значит так, Регина, — начал сват, не глядя мне в глаза. — Мы тут посовещались на семейном совете. Участок этот — наш родовой. И бизнес, получается, тоже наш. Ты тут три года жила на всём готовом, фрукты ела, воздухом дышала. Пора и честь знать.
У меня секатор из рук выпал.
— Как это — честь знать, Тарас Романович? Я же сюда все деньги вложила. Мы же договаривались — прибыль пополам, пока я свои вложения не верну...
Любовь Петровна выступила вперёд, поджав тонкие губы.
— Договаривались они! Кто ты такая, чтобы с нами договариваться? Бесприданница северная. Приехала на всё готовое, пристроилась. Дениска наш Аню твою и так содержит, кормит. А теплицы — это наше. Завтра чтобы духу твоего на участке не было. Вещи свои забери, вон, в коробки из-под хурмы сложи.
Я стояла и не могла вздохнуть. Воздух в теплице вдруг стал густым и липким.
— Но как же так... Аня, Денис... Они же знают!
— А что Аня? — усмехнулся Тарас Романович. — Аня жена послушная. Ей муж сказал — она молчит. А Денису я вчера всё объяснил. Ему наследство нужно, а не твои «северные» сказки. Попробуй сунься теперь сюда — пожалеешь! Я в этом городе всех знаю. В суд подашь? Так теплицы на моей земле, по закону они мои. А чеки твои... ну, подари их государству. Завтра замки меняем. Прощай, Регина.
Они ушли, оставив меня среди благоухающих роз. Я села на перевернутое ведро и заплакала. Громко, навзрыд, как никогда в жизни. Всё, что я заработала за тридцать лет в холоде, теперь принадлежало этому человеку, который считал, что «семейные узы» — это просто удобный способ обобрать ближнего.
Вечером Аня пришла ко мне в гостевой домик. Глаза прятала, шмыгала носом.
— Мам, ну Тарас Романович сказал, что так будет лучше. Что ты устала, тебе отдохнуть надо... Денис говорит, что они нам квартиру в Адлере снимут на пару месяцев, пока ты что-то не найдёшь...
— Доченька, они же меня грабят, — прошептала я. — На глазах у тебя грабят.
— Мам, не начинай, а то Денис злится. Сказал, если ты будешь скандалить, он со мной разведётся и детей я не увижу. Ты же знаешь его отца, он всё может.
В ту ночь я не спала. Я собирала вещи в те самые коробки, над которыми смеялась Любовь Петровна. Руки тряслись, когда я складывала свои старые грамоты «Лучший товаровед года», фотографии из Сургута.
И вдруг на дне папки с документами я наткнулась на пожелтевший бланк. Год назад, когда мы только начинали, к нам приезжал представитель страховой компании. Тарас Романович тогда махнул рукой: «Ой, Регина, делай что хочешь, только денег не проси». И я сделала. Потихоньку, со своих небольших остатков, я застраховала всё тепличное хозяйство как «имущество, находящееся в пользовании индивидуального предпринимателя». Я тогда только открыла ИП на своё имя, чтобы официально сдавать цветы в магазины.
Я перечитала условия договора. Буквы плыли перед глазами, но смысл доходил до сознания ледяной волной. Страховка покрывала не только пожар или град. Там был пункт об «утрате контроля над имуществом вследствие противоправных действий третьих лиц».
Я вспомнила слова того мужчины в автобусе про «одну правильную бумажку».
Утром, когда Тарас Романович с сыном уже вовсю гремели новыми замками на воротах теплиц, я вышла из домика с одной маленькой сумкой.
— Ну что, поняла, кто тут хозяин? — крикнул мне вслед сват, довольно поглаживая забор.
Я остановилась у калитки и обернулась.
— Знаешь, Тарас, хозяин — это не тот, у кого забор выше. Хозяин — это тот, у кого совесть чище. А за теплицы... ты ещё заплатишь. Каждый рубль вернёшь.
— Ой, испугала! — захохотала Любовь Петровна с балкона. — Иди-иди, товаровед недоделанная!
Я вышла за ворота. В кармане куртки я сжимала визитку того самого юриста из автобуса, которую он всё-таки впихнул мне перед выходом. На ней было написано: «Арсений Викторович. Защита прав собственности».
Я набрала номер. Голос мой дрожал, но внутри уже разгоралось то самое северное упрямство, которое не давало мне замерзнуть в сорок градусов мороза.
— Алло, Арсений Викторович? Это Регина. Вы говорили про бумажку... Кажется, у меня она есть.
Офис Арсения Викторовича находился в старом здании на Курортном проспекте. Высокие потолки, запах пыльных папок и шум кондиционера, который больше надрывно гудел, чем охлаждал. Сам адвокат выглядел уже не так лощено, как в автобусе: пиджак висел на спинке стула, рукава рубашки закатаны. Он долго, очень долго изучал мой страховой договор, то и дело поправляя очки.
— Значит, Регина Николаевна, вы три года вкладывали деньги в теплицы на чужом участке без договора аренды? — он поднял на меня взгляд. — На Севере за такое, может, и в морду дают, а здесь, в Сочи, за такое говорят «спасибо за подарок».
Я сжала ручки сумки.
— Арсений Викторович, я же не знала... Думала, сваты. Мы же внуков вместе нянчили. Четыре миллиона рублей! Я на них в Сургуте могла две квартиры купить и горя не знать.
— Понимаю. Но давайте к фактам. Участок — собственность Тараса Романовича. Это плохо. Теплицы по документам — ваше оборудование, закупленное на ваше ИП. Это хорошо. Но самое интересное здесь, — он постучал пальцем по бланку страховки, — это пункт о страховании предпринимательских рисков. Вы, Регина Николаевна, удивительная женщина. Вы застраховали не просто «стекло и железки», а «невозможность ведения деятельности из-за действий третьих лиц».
Я тогда ещё не совсем понимала, что это значит. Для меня это была просто защита от того, что сваты могут «перекрыть кислород». Оказалось, всё куда серьёзнее.
— Смотрите, какая получается картина, — Арсений Викторович придвинул ко мне лист бумаги и начал рисовать схему. — Тарас Романович думает, что он сейчас соберёт вашу хурму и розы, продаст их по вашим же налаженным каналам и положит полтора миллиона в карман. Но! Договоры на поставку с цветочными сетями заключены с вашим ИП. Если вы не поставляете товар, вы платите неустойку. А так как у вас есть страховка, страховая компания выплачивает вам ущерб — и вложенные деньги, и упущенную выгоду.
Я кивнула, всё ещё не видя подвоха для свата.
— А потом, — адвокат хитро прищурился, — страховая компания, выплатив вам миллионы, предъявляет регрессный иск вашему свату. Она потребует с него всё до копейки. И поверьте, у страховой юристы такие, что они из него не только теплицы, они из него душу вынут вместе с этим участком.
— Вы хотите сказать, что он останется должен страховой четыре миллиона? — у меня пересохло в горле.
— Плюс неустойки, плюс проценты, плюс судебные издержки. Думаю, миллионов шесть в итоге набежит. А участок его стоит от силы семь.
Я вышла из офиса на ватных ногах. В голове шумело. Мне было жалко... нет, не Тараса. Мне было страшно за Аню. Если сват пойдет по миру, как это отразится на моей дочери?
Следующую неделю я жила в крохотной комнатке, которую сняла у знакомой. Денег оставалось в обрез — всё ушло на консультацию адвоката и первый взнос за ведение дела. Арсений Викторович взял с меня пятьдесят тысяч, и это была «дружеская цена».
Аня позвонила в среду. Голос был сорванным.
— Мама, что ты творишь? Тарасу Романовичу пришло какое-то уведомление из страховой! Он орет, что ты мошенница, что ты хочешь его разорить! Денис из-за этого со мной второй день не разговаривает!
— Аня, он выставил меня на улицу без копейки денег. Ты понимаешь, что я сейчас живу на чужой койке?
— Ну потерпела бы! Он бы остыл, может, выделил бы тебе что-то с продажи урожая... Мама, забери заявление, умоляю! Нас из дома выживут!
Я положила трубку. Внутри было горько. Моя дочь просила меня «потерпеть» грабёж, лишь бы её не беспокоили. В тот вечер я поняла: если я не защищу себя сама, меня просто сотрут в порошок.
Кульминация наступила в субботу. Это был день массовой срезки роз к празднику. Я знала, что Тарас Романович пригласил перекупщиков. Он решил «снять сливки» быстро, за наличные, в обход всех моих договоров.
Я приехала к воротам теплиц вместе с Арсением Викторовичем и представителем страховой компании — сухим, бесстрастным молодым человеком в строгом костюме. Его звали Игорь.
У ворот уже стояла грузовая «Газель». Тарас Романович, раскрасневшийся, в грязной майке, командовал какими-то забитыми рабочими. Увидев меня, он швырнул ящик на землю. Хрупкие бутоны роз брызнули в разные стороны красными каплями.
— Опять припёрлась? — взревел он, шагая к калитке. — Я же сказал: попробуй сунься — пожалеешь! Денис, неси ружьё, тут воры на частную территорию лезут!
Денис, муж моей Ани, показался из-за угла теплицы. Вид у него был потерянный, но он старался выглядеть грозно.
Арсений Викторович спокойно выставил руку вперед, преграждая путь свату.
— Тарас Романович, успокойтесь. Мы не воры. Мы — закон. Вот Игорь Сергеевич, он представляет интересы страховой группы, в которой застрахован бизнес Регины Николаевны.
— Плевать мне на ваши группы! — сват брызгал слюной. — Это моя земля! Что на ней стоит — моё!
Игорь Сергеевич открыл папку и монотонным голосом начал читать:
— Согласно акту осмотра, вы препятствуете законному владельцу ИП «Ковалева» в пользовании оборудованием и сборе урожая. Данный факт зафиксирован. Страховая компания признает случай наступившим. Мы выплачиваем Регине Николаевне полную стоимость оборудования и ожидаемую прибыль за сезон.
Тарас Романович на секунду замер, а потом издевательски расхохотался.
— Ну и платите! Мне-то что? Платите бабе деньги, пусть катится на свой Север! А теплицы и розы остаются мне! Я их уже продал, вон, люди ждут!
Он указал на водителя «Газели», который с интересом наблюдал за сценой.
— Вы не поняли, — так же тихо продолжил Игорь. — После выплаты страховки право требования переходит к нам. С завтрашнего дня мы подаем иск в суд о взыскании с вас суммы ущерба в размере пяти миллионов восьмисот тысяч рублей. И в качестве обеспечения иска мы накладываем арест на ваш земельный участок и жилой дом.
Смех Тараса Романовича оборвался так резко, будто ему перекрыли горло. Лицо его из красного стало землисто-серым.
— Что... какой арест? Это мой дом! Родовой! Вы не имеете права!
— Имеем, — Игорь протянул ему копию заявления в суд с отметкой о принятии. — Вы совершили противоправное действие — захват чужого имущества. Для страховой компании это бизнес. Мы вернем свои деньги через реализацию вашего имущества с торгов.
Любовь Петровна, которая всё это время стояла на крыльце, вдруг взвизгнула и осела на ступеньки.
— Тарас! Тарасик, что он говорит? Они дом заберут? Наш дом?!
Сват попятился. Он смотрел на меня, и в его взгляде больше не было той наглой уверенности. Там был первобытный страх.
— Регина... Региночка, ну зачем ты так? Мы же свои люди! Ну погорячились, с кем не бывает? Давай сейчас всё решим. Забирай свои розы, сама торгуй, я и помогать буду... Денис, что стоишь? Помоги маме Регине ящики грузить!
Я смотрела на него и не чувствовала радости. Только бесконечную усталость.
— Поздно, Тарас Романович, — сказала я, и голос мой был тверд, как никогда. — Маховик запущен. Страховая уже перевела мне первый транш. Теперь вы будете договариваться не со мной, а с их юристами. А они, в отличие от меня, в «семейные узы» не верят.
Денис подошел к отцу, взял его за плечо. Его руки тряслись.
— Бать, ты что... Ты правда документы не смотрел? Ты же говорил, что всё чисто...
В этот момент из дома выбежала Аня. Она увидела бледного свекра, рыдающую свекровь и меня, стоящую за забором.
— Мама! — крикнула она. — Останови их! Скажи, что ты ошиблась! Нас же на улицу выкинут!
Она смотрела на меня с такой ненавистью, будто это я пришла отбирать её дом, а не они — мой труд. И это было больнее всего. Правда в этот момент была на моей стороне, но за эту правду я платила своей семьей.
Суды тянулись долго. Это только в фильмах всё решается за одно заседание, а в жизни — это изнурительный марафон по кабинетам, где пахнет старой бумагой и равнодушием. Арсений Викторович отрабатывал каждый рубль: мы подали иск о признании права собственности на оборудование и возмещении убытков. Но главным тараном была страховая компания. У них-то зубы оказались поострее моих.
Знаете, что самое горькое? Не когда тебя предают враги. А когда твоя собственная дочь смотрит на тебя как на убийцу, потому что ты посмела защитить свое право на жизнь.
Первые два месяца после того скандала у ворот были сущим адом. Тарас Романович пытался играть в героя: бегал по знакомым, искал выходы на судей, даже пытался «по-свойски» договориться с Игорем из страховой. Но страховой гигант — это машина. Им плевать на то, чей ты сват и сколько хурмы у тебя на участке. Им нужны их деньги, которые они выплатили мне.
А я получила свою выплату. Три с половиной миллиона — столько насчитали эксперты с учетом износа и частичного урожая. Когда смс о зачислении пришло на телефон, я не почувствовала радости. Я сидела в своей съемной комнате и смотрела на экран, пока он не погас.
Эти деньги пахли разлукой.
Тарас Романович розы так и не продал. Те, что он успел срезать, завяли в «Газели» — перекупщики, почуяв неладное и увидев юристов, просто развернулись и уехали. Кому нужны проблемы с арестованным товаром? А ухаживать за остальными теплицами он не умел. Он думал, там всё само растет. Через две недели без правильного полива и проветривания мои элитные сорта превратились в сухой веник.
Хурму он тоже сдал за бесценок каким-то заезжим торгашам, лишь бы выручить хоть какие-то копейки на адвоката.
В декабре состоялся решающий суд. Арсений Викторович настоял на моем присутствии. Тарас Романович выглядел плохо: осунулся, щетина седая, глаза бегают. Любовь Петровна в зал не зашла — сидела в коридоре, причитала на весь этаж, что «северная захватчица» разоряет честных людей.
Адвокат свата пытался доказать, что теплицы — это неотделимые улучшения земли, а значит, принадлежат владельцу участка.
— Мой подзащитный не давал согласия на ведение предпринимательской деятельности в таком объеме! — кричал он, размахивая руками.
— У нас есть свидетельские показания соседей и квитанции об оплате электроэнергии, которую Регина Николаевна оплачивала со своего счета три года, — спокойно парировал Арсений. — Более того, есть видеозапись, где ваш подзащитный лично приглашает её «строить и владеть».
Суд встал на нашу сторону. Точнее, на сторону закона. Страховая компания получила право на взыскание, и на дом Тараса Романовича наложили обременение. Чтобы не лишиться крыши над головой, ему пришлось продать тот самый «родовой» кусок земли с теплицами.
Продать быстро, а значит — дешево.
Покупателем оказался крупный агрохолдинг, который давно присматривался к этим склонам. Теплицы мои они снесли — им нужны были площади под промышленные посадки. Тот самый поликарбонат, в который я вложила душу, просто смяли бульдозером.
Когда я узнала об этом, у меня сердце сжалось. Три года моей жизни превратились в строительный мусор.
Цена моей победы оказалась непомерно высокой. Аня с Денисом развелись в марте. Денис не простил того, что из-за «тещиных судов» его отец лишился части наследства и влез в долги. Он поставил Ане ультиматум: или она публично отрекается от матери и называет меня лгуньей, или развод.
Моя Анечка выбрала меня. Но как она на меня смотрела...
— Ты довольна, мам? — спросила она, собирая чемоданы. — Ты получила свои миллионы. А у меня теперь нет семьи, и дети будут расти без отца в этой вашей сочинской грызне.
Я не знала, что ей ответить. Была ли я права, защищая свои деньги? Да. Была ли я счастлива? Нет.
Справедливость — это очень холодное блюдо. От него не согреешься долгой сочинской зимой, когда с гор дует промозглый ветер.
На полученные деньги я купила небольшую двухкомнатную квартиру в тихом районе, подальше от моря и туристов. Оформила её на внуков, оставив себе только право пожизненного проживания. Ане помогла открыть небольшой цветочный магазин — не теплицы, конечно, но на жизнь хватает.
Тарас Романович теперь живет тихо. Половину дома им пришлось сдавать жильцам, чтобы отдавать долги. Говорят, он теперь даже на улицу лишний раз не выходит — стыдно перед соседями, которым он столько лет пускал пыль в глаза своим «богатством».
Недавно я встретила его на рынке. Мы столкнулись у прилавка с фруктами. Он долго смотрел на меня, потом сплюнул под ноги и ушел, не купив ничего. В его глазах не было раскаяния — только глухая, черная обида человека, который искренне верит, что его обокрали, не дав украсть самому.
Я вернулась домой, заварила чай и села у окна. На подоконнике у меня цветет одна-единственная роза в горшке — тот самый сорт, который я выводила в тех теплицах. Она маленькая, но живая.
Победа в суде не вернула мне три года жизни и не склеила разбитую семью дочери. Но каждый раз, когда я закрываю свою собственную дверь на ключ, я знаю: этот ключ — мой. И никто больше не скажет мне «убирайся, ты здесь никто».
За справедливость всегда приходится платить. Иногда — деньгами, иногда — одиночеством. Я заплатила и тем, и другим. И всё же, если бы мне пришлось вернуться в тот день, когда я стояла среди коробок и плакала, я бы снова набрала номер адвоката. Потому что позволить себя растоптать — это значит предать ту женщину, которой я была все эти тридцать лет на Севере.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
