Вечерний свет, желтый и усталый, падал из окна на грязную посуду в раковине. Руки Анны двигались автоматически: губка, скользкая от жира, тарелка, струйка воды. Звук посуды – единственный, что нарушал тишину кухни. Эта тишина была особого рода, густая, как холодеющий кисель. Она была не от покоя, а от выдохшегося слова.
Щелчок замка входной двери прозвучал как выстрел. Анна вздрогнула, хотя ждала этого. Шаги, тяжёлые, уверенные, прошли по прихожей. Портфель мягко шлёпнулся на табурет. Максим вошёл на кухню, не снимая пальто. От него пахло морозным воздухом, дорогим лосьоном после бритья и чуть заметным душком офисного напряжения – смесью бумажной пыли и несбывшихся амбиций.
Он не поздоровался. Не спросил, как день. Его взгляд скользнул по её спине, сгорбленной над раковиной, и упёрся в холодильник, будто ища там что-то более важное.
— Так, — начал он, и это слово, отрывистое, как команда, повисло в воздухе. — Завтра встанешь пораньше. Часов в семь. И свозишь мою маму к кардиологу.
Анна не обернулась. Она продолжила тереть ту же тарелку, уже вымытую до скрипа. Взгляд её упал на собственные руки, погружённые в мутную воду. Подушечки пальцев стали морщинистыми, бледными. Руки чужие. Руки, которые всё делают по приказу.
— У неё опять давление скачет, — продолжил Максим, открывая холодильник. За его спиной раздался хлопок откручиваемой крышки от минералки. — Я договорился с Петром Сергеевичем, записал на девять тридцать. Не опоздай, он людей не любит ждать.
Внутри у Анны что-то тихо щёлкнуло, как будто переключилась невидимая шестерёнка. Внешне ничего не изменилось. Она поставила чистую тарелку на сушилку, взяла следующую. А в голове, поверх его голоса, зазвучал другой звук. Низкий, ровный, убаюкивающий гул. Шум авиационных двигателей. Она закрыла глаза на долю секунды, и перед ней возникла картинка: окно иллюминатора, а за ним – не сплошная серая муть питерского неба, а клочья облаков, пронзённые ярким солнцем. И далёкая, почти невидимая, полоска земли, которая не имеет к ней никакого отношения.
— Потом, — голос Максима вернул её на кухню, на пятый этаж панельной высотки, — заедешь в «Галерею», заберёшь мой тёмно-синий костюм из чистки. Он должен быть готов.
Он сделал глоток воды, глотнул громко, с удовлетворением, будто запивал этим не воду, а успешно отданные распоряжения.
— И, кстати, Настьку из сада нужно забрать пораньше. У них там утренник какой-то репетируют. Не забудь её бальное платье выгладить. То самое, голубое.
Он наконец закрыл холодильник и, наконец, посмотрел на неё. Вернее, на её спину. Её молчание его, кажется, начало слегка раздражать.
— Ты меня слышишь? — спросил он, и в голосе появилась привычная металлическая нотка. Нотка, предупреждающая, что терпение, которого у него и так не было, вот-вот лопнет.
Анна медленно вынула руки из воды. Стряхнула с них пену. Повернулась. Она встретила его взгляд. Его глаза были ясными, пустыми и абсолютно уверенными. В них не было вопроса «как ты?». В них был только чек-лист выполненных и предстоящих задач, где она значилась исполнительным механизмом.
Она увидела в его взгляде отражение себя самой – бледное, с тёмными кругами под глазами, с прямыми, безжизненно свисающими волосами. Женщина в поношенной домашней кофте. Мебель. Часть интерьера его жизни.
И в этот момент, глядя в эти пустые уверенные глаза, она вспомнила не звук мотора, а другое. Вспомнила холодное стекло экрана ноутбука сегодня днём. Вспомнила, как её палец, дрогнув лишь раз, нажал кнопку «оплатить». Вспомнила письмо от сестры из Петропавловска: «Приезжай, Ань. У меня тут мастерская свободная. И небо… ты такое небо не видела. Оно лечит».
Билет. Электронный билет на самолёт, который улетает послезавтра в семь утра. Билет в один конец. Он лежал в её почте, как спящая бомба, как единственная тайна в этой выметенной до стерильности жизни.
— Хорошо, Максим, — сказала она. Голос её был тихим, ровным, без интонации. В нём не было ни злости, ни покорности, ни усталости. Была лишь абсолютная, выжженная тишина. — Всё будет сделано.
Она повернулась обратно к раковине, снова погрузила руки в остывающую воду. Он постоял с секунду, удовлетворённо хмыкнул – механизм исправен, команда принята к исполнению – и вышел из кухни, тяжело ступая в сторону кабинета.
Анна смотрела на пузырьки пены на поверхности воды. Они лопались одно за другим, почти беззвучно. Та самая тишина, что наступает перед самым большим в жизни взрывом, заполнила её целиком, от макушки до онемевших пальцев ног. Она знала, что это её последняя вечерняя посуда в этом доме.
Максим заснул быстро и тихо, как всегда. Лёг на спину, вытянулся и через десять минут его дыхание стало ровным и тяжёлым. Анна лежала рядом, глядя в потолок, где призрачно отражался свет уличного фонаря. Она была не просто неспящей. Она была отключена, как прибор, который больше не нужен сети.
Её тело просило сна, но мозг, разбуженный сегодняшним решением, работал с холодной, несвойственной ей ясностью. Она осторожно, не дыша, сдвинула одеяло и встала с кровати. Пол был холодным. Она прошла босиком в гостиную, не включая света.
Комната тонула в сизых полутонах. И вот тогда, в этой неестественной тишине, обычная квартира превратилась в музей. Музей их рухнувшей любви. Каждый предмет стал экспонатом, кричащим о конце.
Сначала её ноги сами принесли её к стене, где висели фотографии в рамках. В центре – свадебная. Она не смотрела на неё годами. Теперь присмотрелась. Молодой Максим, широко улыбаясь, обнимал её так, будто только что завоевал золотой кубок. Его рука сжимала её плечо – жест собственности, а не нежности. А она, в белом платье, смотрела не в объектив, а куда-то поверх него, в будущее, которое казалось тогда безграничным. Какой же она была глупой. Она видела в его уверенности силу, а оказалось – это был просто инстинкт захвата.
Она отвернулась. Её взгляд упал на книжную полку. Среди толстых томов по управлению и продажам, которые Максим никогда не читал, но которые должны были производить впечатление, торчал потрёпанный уголок. Она потянулась и вытащила его. Твёрдая синяя корочка. Её диплом Санкт-Петербургской художественно-промышленной академии. С отличием. Внутри, на странице с оценками, лежала засохшая веточка лаванды. Она положила её туда в день выпуска. Открытки теперь не пахло. Диплом был задвинут так далеко, что на нём лежал слой пыли, сквозь который проступали буквы её имени: Анна Соколова. Не Максимова. Ещё Соколова.
Вспомнился разговор. Год назад. Она, окрылённая заказом на серию иллюстраций для детской книги, робко заговорила за ужином.
— Знаешь, мне кажется, я смогу зарабатывать больше. Если вложусь в хороший планшет, в рекламу моей мастерской в интернете. Это же моё дело, моё…
Он перебил, даже не подняв глаз от тарелки с супом.
— Твои рисунки? Анна, будь реалисткой. Это милое хобби. Не смеши людей. Ты думаешь, это серьёзные деньги? Это копейки. Лучше откроем вклад, или начнём копить на новую машину. Это статус. А твои цветочки-человечки – это не статус.
Тогда она замолчала. Замолчала, как делала всегда. А её мечту, её «цветочки-человечки», он аккуратно, как ненужный хлам, вытолкнул на обочину жизни, назвав это «заботой о благополучии».
Она прошла дальше, к комоду. На нём стояли дорогие часы в стеклянной шкатулке – подарок от Максима на годовщину. Подарок-оправдание. Он купил их после того, как она «подвела» его, отказавшись ехать на корпоратив к его начальству из-за высокой температуры у Насти. Он тогда кричал, что она не поддерживает его карьеру, саботирует его успех. А через неделю положил перед ней эту шкатулку.
— Носи. Это тебе. Чтобы помнила, что мы – команда.
Она так ни разу их и не надела. Блестящий механизм за стеклом был похож на трофей, вручённый побеждённому.
Жадность. Она поняла это сейчас, стоя в ночной тишине. Жадность Максима была не только к деньгам. Она была к её времени. К её силам. К её самой сути. Он хотел обладать всем, даже её мечтами, чтобы переплавить их во что-то полезное, осязаемое. В статус. В повод для похвалы. В пункт в отчёте под названием «Идеальная жизнь».
Она подошла к окну, за которым спал чужой город. Её руки сжались в кулаки от холодной ярости, которая, наконец, прорвалась сквозь апатию. Нет. Не всё.
Она вернулась в спальню. Максим храпел. Она взяла со своего прикроватного столика ноутбук, вернулась в гостиную и села в кресло, накрывшись пледом. Экран осветил её измождённое лицо синим призрачным светом.
Она открыла почту. Билет. Рейс SU-1440. Санкт-Петербург – Петропавловск-Камчатский. Вылет послезавтра в 07:10. Одно место. Эконом. Для неё это был первый класс в свободу.
Рядом с письмом с билетом была другая папка. Она назвала её «Проект «Возрождение»». Анна щёлкнула по ней. Открылись сканы старых эскизов, фотографии её студенческих работ, новые наброски, сделанные украдкой, пока варился суп или стиралась машина. И самое главное – письмо от фонда поддержки современного искусства. Сухие официальные строки: «…ваш проект «Лики забытых ремёсел» признан победителем… предоставляется грант на стажировку в мастерской народных промыслов…»
Она выиграла его три месяца назад. Отправила работы тайком, ночью. И получила ответ тоже тайком. Этот грант был её пропуском. Не только к сестре, но и к себе самой. К той Анне, которая когда-то смеялась громко и мечтала расписывать небо, а не потолок в прихожей.
Она закрыла ноутбук. Сидела в темноте, прижимая тёплую крышку к груди. Холодная ярость улеглась, сменившись другим чувством – твёрдой, как камень, решимостью.
Жадность – это не только про деньги. Это про жадность до чужого времени, чужой жизни, чужой души. Максим хотел обладать всем. Но он просчитался. Самую важную вещь – её тихое, несломленное нутро – ему захватить так и не удалось. Оно просто ждало своего часа. И этот час приближался с неумолимостью взлётной полосы.
Утро пришло мутным и недобрым. Голова гудела от бессонной ночи, но руки сами совершали привычные движения: приготовить завтрак для Максима, разогреть кашу для Насти, упаковать дочке в садик сменную одежду. Анна двигалась как хорошо отлаженный автомат, внешне бесчувственный, но внутри каждое действие отдавалось глухой, ноющей болью. Это была боль прощания с рутиной, которая хоть и душила, но была ей известна до последней чёрточки.
Максим, свежий и напористый, выпил кофе стоя, бросил на стол: «Не забудь про маму», — и скрылся за дверью, унося с собой запах своей уверенности. Настю Анна отвела в сад, целуя её в макушку чуть дольше обычного, вдыхая детский запах волос, пытаясь запомнить его навсегда в этом старом качестве – матери, живущей во лжи.
Ровно без четверти девять она подъехала к кирпичному дому в спальном районе, где жила Галина Петровна. Свекровь уже поджидала её на крыльце, суровая, прямая как палка, в добротном пальто и шляпке, словно собралась не к врачу, а на парад. Она молча села на переднее пассажирское сиденье, причмокнув губами от неудовольствия.
— Опять в этой своей куртке? — стали её первые слова после хлопка двери. — Мужа не стыдно? Он человек с положением, а ты выглядишь как студентка.
Анна, не отвечая, тронулась с места. Она научилась этому за годы – пропускать первые выпады мимо ушей, будто надевая невидимые наушники. Но сегодня тишина внутри не работала.
— Я тебе в прошлый раз говорила, что дворники плохо работают, — продолжала Галина Петровна, пристально глядя на лобовое стекло. — Максим устаёт, как собака, а ты за техникой следить не можешь. И в салоне, посмотри, крошки. Неужели трудно пропылесосить?
Каждое слово было как маленькая игла, воткнутая в одно и то же место. Иглы копились годами, и сегодня Анна чувствовала их всей кожей.
— Я постараюсь, — механически выдавила она, сворачивая на проспект.
— Стараться надо было раньше, — отрезала свекровь. — Тебе с моим сыном повезло. Золотые руки, голова на плечах, дом – полная чаша. Не каждая женщина удержала бы такого. Вот и смотри, не упусти.
В этих словах звучала непоколебимая, как гранит, картина мира. В её вселенной Максим был созидателем, добытчиком, эталоном. А Анна – вечно должным, вечно отстающим приложением, которому выпала неслыханная удача. Это лицемерие, возведённое в абсолют, было воздухом в их семье. На людях – «Аня у меня такая заботливая, золото», а за закрытой дверью – этот бесконечный суд.
Анна сжала руль так, что костяшки пальцев побелели. Она представила, как открывает дверцу и просто идёт, не оглядываясь, по мокрому асфальту прочь от этой машины, от этого голоса. Но она не сделала этого. У неё был план.
Приём у кардиолога прошёл быстро. Галина Петровна, слащаво улыбаясь, говорила с врачом о «своём мальчике», о его успехах, намекая, что её здоровье – это следствие забот гениального сына. Анна стояла в уголке, призрак в поношенной куртке.
На обратном пути свекровь была немного спокойнее, утомлённая дорогой. Она разговаривала по телефону с подругой, хвастаясь новыми шторками и глухо жалуясь на «нынешнюю молодёжь, которой ничего не надо». Анна погрузилась в свои мысли, уже составляя в голове список последних дел: что взять, что оставить, как забрать Настю…
Она довезла Галину Петровну до дома, помогла выйти. Та, копаясь в сумке, бурчала:
— Зайди, помоги мне банку с огурцами открыть. У меня что-то руки не слушаются.
Анна, стиснув зубы, вошла в знакомую, пропахшую нафталином и ладаном квартиру. Пока она в кухне с усилием откручивала тугую крышку, свекровь отошла в зал. Анна уже хотела выйти, как услышала её приглушённый голос. Видимо, Галина Петровна думала, что та ещё на кухне и не слышит. Голос был другим – не ворчливым, а доверительным, с металлическим оттенком злорадства.
— Да, сынок, только что приехали. Всё сделала, как ты просил… Да не благодари, мать всегда поможет. Я ей сегодня мозги промыла как следует… А то расслабилась очень, забывает, кто в доме кормилец… Конечно, держи её в ежовых рукавицах. Она без тебя никуда, сидит на твоих деньгах, это же очевидно… Разумеется, я буду на страже. Нашла себе занятие – эти дурацкие рисунки… Ты правильно, что компьютер её проверяешь иногда, контроль нужен…
Словно ледяная вода хлынула Анне в грудь. Она застыла, не дыша. Рука ещё держала банку с огурцами. В ушах гудело. Так вот оно что. Это не просто свекровь. Это штаб. Это сообщник. Максим не просто командовал – он ставил задачи, а его мать помогала их выполнять, ведя свою часть «работы» на психологическом фронте. И проверял компьютер. Значит, он рылся в её вещах. Система контроля была тотальной.
В тот миг последние сомнения, последние призраки жалости к Максиму испарились. Это была не семья. Это был концлагерь для души с двумя надзирателями.
Она поставила банку на стол с таким звонким стуком, что разговор в зале резко оборвался. Анна вышла на кухню, лицо её было каменным.
— Открыла, — сказала она без интонации. — Всё?
Галина Петровна, быстро закончив разговор, вышла в прихожую, стараясь выглядеть как обычно.
— Да, спасибо. Ты что такая бледная? Давление не упало?
— Всё в порядке, — ответила Анна, уже надевая куртку. — Мне нужно в аптеку, у вас, кажется, лекарства заканчиваются. Купить что-нибудь успокоительное?
Она произнесла это с такой ледяной, формальной вежливостью, что свекровь на секунду смутилась.
— Ну, купи… если недорогое.
Анна кивнула и вышла, не оглядываясь. Она села в машину, но не завела мотор сразу. Взяла с пассажирского сиденья старенькое зеркальце, которое валялось в бардачке. Поднесла к лицу.
В её глазах не было слёз. Не было паники. Был холодный, расчётливый, почти нечеловеческий блеск. Блеск человека, который только что получил неопровержимые, окончательные доказательства своей правоты. Доказательства того, что его борьба – не преступление, а справедливое возмездие.
Она медленно убрала зеркало, завела машину и тронулась. Теперь каждый её шаг вёл только вперёд. К самолёту. К свободе. Прочь от этой прекрасно отлаженной системы подавления под названием «семья».
Вечер этого дня был похож на сотни других вечеров, и в этом была его главная опасность. Автоматизм, привычный ритуал, в котором можно было потерять бдительность. Анна чувствовала себя контрабандистом, перевозившим через границу бриллиант, – один неверный взгляд, одно лишнее движение, и всё.
Максим вернулся позже обычного. От него пахло не просто работой, а конкретной победой – дорогим коньяком и сигарным дымом. Значит, сделка прошла успешно. Он был в хорошем настроении, что делало его не мягче, а повелительнее.
Ужин прошёл в тишине, которую нарушал только стук приборов. Настя что-то лепетала про утренник, но отец лишь кивал, уткнувшись в экран телефона, проверяя, видимо, поздравления коллег.
Потом он отодвинул тарелку, облокотился на стол и посмотрел на Анну. Его взгляд был деловым, оценивающим.
— Ну что, как там дела? — спросил он. Это не был вопрос о её самочувствии. Это был запрос отчёта.
Анна, не поднимая глаз, начала перечислять монотонно, как заученную молитву:
— Свекровь отвезла. Врач сказал, всё в норме для её возраста, выписал новые таблетки. Я купила их по пути. Костюм забрала, висит в шкафу в плёнке. Настю забрала вовремя, платье выглажено, висит на вешалке на двери. Пол в прихожей помыла.
Она произносила это без запинки, словно сдавая экзамен. Каждый пункт был закрыт. Максим слушал, кивая. Он был доволен. Система работала без сбоев.
— Молодец, — бросил он, и в этом слове не было похвалы, а было лишь удовлетворение от хорошо функционирующего механизма. — Завтра на утренник к Насте я не успеваю. Поедешь одна. Фотографий много сними.
Он встал и потянулся. Потом его взгляд упал на его собственный ноутбук, лежащий на диване.
— Чёрт, опять этот глюк. Экран моргает. Совсем работать нельзя. Ладно, завтра в сервис.
Он походил по комнате, разминая шею, и его взгляд скользнул по столу, где стоял её старый, потрёпанный ноутбук.
— Дай-ка я на твоём почту проверю. Там от Бориса из Москвы должно быть письмо, он обещал к вечеру цифры прислать.
У Анны внутри всё оборвалось и провалилось в ледяную бездну. Сердце заколотилось так громко, что ей показалось, он услышит. Вкладка с почтой! Она не закрывала её днём, после того как ещё раз проверила билет и расписание. А вдруг там открыт и сам билет, или письмо от сестры с деталями? В голове пронеслась паническая мысль: «Я стёрла историю? Нет, не стёрла!»
Он уже шагал к столу. Его рука протянулась к ноутбуку. Время замедлилось. Она увидела всё, как в кошмаре: он откроет крышку, на экране вспыхнет её почта, и там, среди писем, будет яркой строчкой: «Электронный билет SU-1440». Или письмо сестры: «Ань, встречаю в аэропорту!»
Инстинкт сработал быстрее мысли. Она резко вскочила, зацепив рукой свою пустую тарелку. Тарелка с грохотом слетела на пол и разбилась на десяток острых осколков, разлетевшихся по всему полу кухни.
— Ой! Чёрт! — вырвалось у неё, и это был первый за долгое время искренний, неподдельный возглас.
Максим вздрогнул и обернулся, нахмурившись.
— Ну вот, сразу видно твою собранность, — проворчал он, но от стола отошёл. Разбитая посуда была конкретной, сиюминутной проблемой, отвлёкшей от абстрактной цели проверить почту.
— Прости, я… нечаянно, — пробормотала Анна, уже наклоняясь и начиная дрожащими руками собирать осколки. Руки тряслись по-настоящему.
— Да отойди ты, порежешься! — рявкнул он, но уже без прежней злости, скорее с раздражением на неловкость. — Я сам. Принеси веник и совок.
Она кивнула, благодарная за возможность отвернуться и скрыть лицо. Пока она убирала осколки, а он ворчал, что нужно купить новый сервиз, опасность миновала. Он больше не подходил к ноутбуку. Письмо от Бориса, видимо, перестало быть столь срочным.
Но позже, когда они готовились ко сну, он вдруг пристально посмотрел на неё. Он стоял в дверях ванной, вытирая шею полотенцем.
— Ты какая-то странная сегодня, — произнёс он, и в его голосе прозвучала не забота, а подозрительность охранника, заметившего отклонение от графика. — Бледная. Вздрагиваешь. Не заболела?
Он сделал шаг вперёд и, прежде чем она отпрянула, положил свою тяжёлую, тёплую ладонь ей на лоб. Этот жест, формально означающий заботу, был лишён всякого тепла. Он проверял температуру, как проверял исправность крана. Его прикосновение вызвало у неё такую острую волну отвращения, что её чуть не вырвало. Она еле сдержалась.
— Нет, — прошептала она, отстраняясь. — Просто устала. Голова болит немного.
— Таблетку выпей, — отрубил он, потеряв интерес. — Завтра с утра много дел. Выспись.
Он лёг и через несколько минут захрапел. Анна лежала рядом, не шевелясь, глядя в темноту. Её тело было напряжено как струна. Она думала о Насте. О том, что произошло вечером, когда она укладывала дочку.
Девочка, уже почти засыпая, вдруг открыла глаза и прошептала:
— Мама, а почему папа с тобой как на работе разговаривает?
Этот детский, наивный вопрос вонзился в сердце острее любого ножа. Дочь, пяти лет от роду, уже видела и понимала суть их общения. Видела, что мама – это не личность, а подчинённый.
Изначальный план казался таким ясным: улететь одной, устроиться, найти юриста и через суд, с доказательствами морального насилия и своей финансовой состоятельности благодаря гранту, забрать Настю к себе. Теперь этот план трещал по швам. Разлучить дочь с отцом, даже таким? Вырвать её из привычного мира? Но что будет, если оставить её здесь? Она вырастет, глядя на эту модель, считая её нормой. Для Максима она либо станет очередным проектом по достижению успеха, либо, что хуже, научится так же относиться к людям, как он.
Сомнения грызли её изнутри. Карьеризм Максима лишил его не только души, но и зрения. Он часами мог разглядывать цифры в отчёте, искать малейшую погрешность, но был абсолютно слеп к тому, как его жена, день за днём, готовила свой побег прямо у него под носом. И теперь эта слепота была её единственным союзником. И самым большим риском – ведь если он вдруг прозреет, всё рухнет.
Утро дня «Х» было серым, влажным, бесцветным. Таким, каким бывает ранняя осень в Петербурге, когда кажется, что лето не просто кончилось, а его и не было вовсе. Анна не спала вовсе. Она пролежала всю ночь с открытыми глазами, слушая, как бьётся её собственное сердце — гулко, как набат. Её план, такой чёткий и ясный вчера, теперь казался монстром, рождённым её же отчаянием.
Она встала раньше Максима, как обычно. Сделала кофе. Поставила кашу на плиту. Действовала на автопилоте, но каждое движение требовало невероятных усилий. Руки не слушались, будто были налиты тяжёлым свинцом. В голове крутилась одна и та же мысль: «Что я делаю? Что я делаю с Настей?»
Максим, хмурый от недосыпа, проглотил кофе, кинул «Сегодня у меня важные переговоры, буду поздно», и ушёл, громко хлопнув дверью. Его уход обычно приносил облегчение. Сегодня он оставил после себя вакуум, заполненный только её ужасом.
Нужно было действовать. Последние приготовления. Она зашла в спальню и вытащила из-под кровати большой чёрный мусорный пакет. Туда за последние дни она аккуратно сложила старые вещи, от которых решила избавиться — поношенные домашние футболки, растоптанные тапочки, старый халат. Вся та «оболочка» старой Анны, которая должна была остаться здесь, как ложный след. Среди этого хлама лежали и несколько действительно нужных, но не бросающихся в глаза вещей: тёплые носки, любимая старая футболка, которую она наденет в дорогу. Всё остальное, самое ценное — документы, ноутбук, несколько фотографий и один детский рисунок Насти — было в её обычной, ничем не примечательной сумке на длинном ремешке.
С этим пакетом в руке, тяжёлым и бесформенным, она вышла в подъезд. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, и этот звук отозвался в душе ледяным эхом. Она спустилась по лестнице, не вызывая лифт, будто пыталась растянуть эти последние минуты в стенах, которые были ей и тюрьмой, и домом.
Во дворе, у контейнерной площадки, стояла одинокая фигура. Сергей, сосед с первого этажа. Бывший военный, а теперь — сторож в автосервисе через дорогу. Он, как всегда в своё свободное утро, курил на лавочке, наблюдая за голубями. Высокий, сухой, с лицом, изборождённым глубокими морщинами, похожими на трещины на высохшей земле. Он молча кивнул ей, увидев её.
Анна машинально кивнула в ответ и пошла к мусорным бакам. Она закинула пакет, и вдруг, повернувшись, почувствовала, как по щеке скатывается горячая, нестерпимо обжигающая слеза. Потом вторая. Она попыталась сдержаться, закусив губу до боли, но рыдания подступили к горлу комом, вырвались наружу тихим, надрывным стоном. Она схватилась за холодный железный борт контейнера, чтобы не упасть, и зарыдала. Рыдала так, как не позволяла себе рыдать даже в самой глубокой подушке — беззвучно, содрогаясь всем телом, изливая всю накопленную за годы боль, страх и невыносимую тяжесть предстоящего выбора.
Она не слышала шагов. Просто вдруг перед ней в поле зрения, на асфальте, появился краешек чистого, отглаженного носового платка в клетку. Мужская рука, крупная, с жёсткой кожей и шрамами на костяшках, держала его неподвижно.
Анна подняла голову. Сергей стоял рядом, не глядя на неё, а куда-то вдаль, за гаражи, будто давая ей время собраться. Его лицо было непроницаемым.
— Вытрись, — сказал он просто, без всякого «что случилось?» или «успокойся». Его голос был низким, хрипловатым, как будто поросшим изнутри мхом.
Она, всё ещё не в силах вымолвить слово, взяла платок. Ткань была грубой, но чистой. Она вытерла лицо, и запах свежего воздуха и простого мыла, исходивший от платка, немного привёл её в чувство.
— Простите, — прошептала она, возвращая платок. Голос её был разбитым, чужим.
— Чего прощать-то, — отозвался Сергей, небрежно сунув платок в карман своей старенькой куртки. Он присел на корточки, не спеша достал из пачки ещё одну сигарету, но не закурил, а просто вертел её в пальцах. — Я каждый день вижу, как ты из дома выходишь. Будто на каторгу. И как возвращаешься — будто с войны, раненная, но не в теле.
Анна замерла. Она никогда не думала, что кто-то видит. Что кому-то есть дело.
— Мой отец таким же был, — продолжил Сергей, глядя куда-то сквозь время. — С войны, с той, настоящей, вернулся. Ордена, медали. А войну-то в себе принёс, не оставил там. Всё дома воевал. Мать моя, мы с сестрой… Он нас, как на поле боя, строил. Приказы, окрики. Любви не было. Только дисциплина. Семью всю в щепки разнёс, сам потом с водкой её запивал, пока не помер. Раньше срока.
Он посмотрел на неё прямо. Его глаза были не старыми, а древними, знающими.
— Солдат, который не умеет войны закончить, он дома опаснее, чем на фронте. Он врага везде ищет, а находит-то самых близких.
Он не лез в душу, не задавал вопросов. Он просто констатировал факт, который видел со своей лавочки. И в этих простых, чеканных словах была такая бездонная правда, такое понимание, что Анне показалось, будто с неё сдирают последний слой сомнений. Это было последнее, решающее подтверждение. Её молчание — это не терпение. Это оружие, которое уже начинает разрушать её саму и, страшнее того, её дочь.
— Спасибо вам, — сказала она уже твёрже, выпрямившись.
— Не за что, — отмахнулся он. — Иди. Делай, что должна. Только смотри, чтобы ребёнок не между двух огней остался. Они, дети-то, от осколков тихих страданий чаще гибнут, чем от громких ссор.
Он встал, кивнул ей ещё раз и неспешной, развалистой походкой пошёл обратно к своему подъезду.
Анна осталась стоять одна. Она глубоко вдохнула влажный, прохладный воздух. Грусть и паника не ушли, но их теперь обступила со всех сторон та самая твёрдая решимость, что была у неё ночью после разговора со свекровью. Она знала, что права.
Когда она вернулась в квартиру, чтобы забрать сумку и уйти уже навсегда, она на секунду застыла в прихожей. Из гостиной доносился звук телевизона. Она выглянула.
Максим, оказывается, забыл папку с бумагами и ненадолго вернулся. Он стоял посередине комнаты, уже в пальто, и что-то быстро писал сообщение в телефоне. Настя, уже одетая в своё голубое бальное платье для утренника, подбежала к нему. В руках у неё был яркий, только что нарисованный фломастерами рисунок: большое жёлтое солнце, маленькая зелёная травка и три фигурки.
— Папа, папа, посмотри! Это мы! Это ты, большой синий, это мама, жёлтая, а это я, оранжевая! — девочка сияла, протягивая листок.
Максим, не отрываясь от экрана, рассеянно потрепал её по голове.
— Молодец, красивый. Потом посмотрю, дочка, папа опаздывает.
Он даже не взглянул на рисунок. Не увидел, что он, «большой синий», стоит на нём в стороне, отдельно от «жёлтой» мамы и «оранжевой» дочки. Он отвернулся, уже погружённый в свои цифры и планы.
Настино лицо на мгновение померкло. Она опустила руку с рисунком и медленно поплелась в свою комнату.
Анна прислонилась к косяку, чтобы не упасть. Сердце разрывалось на части. Это была не усталость. Это была та самая душевная пустота, которую так точно описал Сергей. Пустота, которая не знает, как любить. И эта пустота, как страшная болезнь, уже могла передаваться по наследству. В этот миг она поняла всё окончательно. Она должна забрать Настю. Не когда-нибудь. Сейчас. Сегодня. Иначе будет поздно.
День, который должен был стать первым днём её новой жизни, начался с леденящего страха. После ухода Максима Анна действовала с выверенной, почти машинальной точностью. Она упаковала в одну спортивную сумку самое необходимое для себя и Насти — минимум одежды, документы, ноутбук, зарядки. Сумка стояла в шкафу в прихожей, за тёмным зимним пальто, которое Максим не носил уже года два. План был прост: после утренника, вместо того чтобы вести Настю обратно в сад, сказать, что уезжают к бабушке на выходные. Так, на всякий случай, для воспитательницы. А потом — прямо в аэропорт. Билет был на её имя, но для Насти она купила электронный, сразу после своего, тем же рейсом. Деньги с её личной, тайной карты, на которую годами откладывала крохи от продажи случайных иллюстраций.
Утренник прошёл как в тумане. Анна улыбалась, хлопала, снимала на телефон, а внутри у неё всё кричало. Она смотрела на Настю, кружащуюся в голубом платье, и думала: «Прости меня. Прости за этот переполох. За этот страх. Но я спасаю нас. Я спасаю тебя от тишины, которая убивает».
После праздника она, как и планировала, сказала воспитательнице о срочной поездке к родственникам. Ничего не обычного. Они вышли на улицу. Воздух был холодным, колким.
— Мама, а к какой бабушке мы едем? — спросила Настя, крепко держа её за руку.
— К тёте Оле, на край света, — ответила Анна, и улыбка получилась настоящей, хоть и дрожащей. — Там океан и большие горы.
— А папа с нами?
— Папа… позже. Он присоединится.
Они сели в такси. Анна дала адрес аэропорта. Машина тронулась, и с каждой сотней метров, отрывающей их от дома, напряжение внутри Анны не спадало, а нарастало. Что-то было не так. Она проверяла в голове все детали. Билеты — есть. Паспорта — в сумке. Багаж — один на двоих. А что забыла? Что-то забыла.
И тут её осенило. Чек. Чек на оплату дополнительного места для багажа. Она распечатала его вчера вечером, чтобы убедиться, что всё в порядке. Потом, нервничая, смяла и… не выбросила. Она хотела порвать и спустить в унитаз, но Настя позвала её, и она сунула смятый листок в лоток принтера, собираясь вернуться. И не вернулась.
Ледяная волна прокатилась по её спине. Она молилась, чтобы Максим, даже если вернётся домой раньше, не полез в принтер. Он им почти не пользовался. Шансы были.
Такси уже выезжало на трассу, когда в её сумке зазвонил телефон. Максим. Сердце упало в пятки. Она отклонила вызов. Он позвонил снова. И снова. Потом пришло сообщение: «Где ты? Почему Настю не забрали в сад?»
Воспитательница, видимо, что-то сказала. Адреналин ударил в виски. Она набрала сообщение дрожащими пальцами: «Поехали с Настей в зоопарк. Не могла дозвониться. Всё хорошо». Ложь выходила легко, по накатанной.
Он не отвечал. Минуты тянулись, как смола. Такси уже приближалось к аэропорту, когда телефон зазвонил снова. Незнакомый номер. Служба такси? Она ответила.
— Анна? Это Галина Петровна. Сыну плохо. Очень плохо. Вернись немедленно.
Голос свекрови звучал странно — не испуганно, а торжествующе-требующе. Это была ловушка. Чистой воды спектакль. Анна поняла это сразу.
— Что с ним? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Да я не знаю! Сердце, наверное! Схватился, упал… Он домой приехал, что-то искал… Вернись сию минуту!
Он был дома. И что-то искал. Чек. Он нашёл чек.
— Вызовите скорую, Галина Петровна, — холодно сказала Анна. — Я не врач. И я не вернусь.
Она положила трубку и тут же выключила телефон. Мир сузился до точки — до входа в аэропорт. Она заплатила таксисту, взяла за руку сбитую с толку Настю и почти побежала к дверям.
Они прошли контроль, сдали сумку. До регистрации оставался час. Анна повела дочь в кафе, купила ей сок, пыталась улыбаться, говорить о самолёте. А сама каждую секунду оглядывалась, ожидая увидеть его разъярённую фигуру, врывающуюся в зал.
И он появился. Не врываясь, а стоя у стойки информации. Он был бледен, в том самом тёмно-синем костюме, который она забрала из чистки. Его глаза метались по толпе. Он что-то говорил сотруднице, та качала головой. И вдруг его взгляд нашел их. Нашел её. Он замер на секунду, и его лицо исказилось такой первобытной яростью, что люди вокруг невольно отшатнулись.
Он прошел через зал, не обращая внимания на окружающих. Анна инстинктивно встала, заслонив собой Настю.
Он остановился перед ней, не дыша. Из груди вырвался не крик, а какой-то хрип, свист. Он вытянул руку и разжал кулак. На его ладони лежал тот самый смятый листок, чек на багаж.
— ЭТО… ЧТО?! — его рёв, низкий и раскатистый, заставил смолкнуть даже гул толпы. Он тыкал бумагой ей в лицо, почти касаясь кожи. — Билет? БАГАЖ? Куда?! Ты что, ЗАВЕЛА кого-то?! Ты КУДА собралась, а?! НА МОИХ ДЕНЬГАХ?!
Слюна брызнула у него изо рта. Настя вжалась в мамину спину, тихо заплакала. Анна же не отпрянула. Странное спокойствие опустилось на неё. Страх испарился. Перед ней стоял не грозный хозяин, а жалкий, яростный мальчишка, чью игрушку ломают.
Он ждал оправданий, истерики, слёз. Но она медленно, очень медленно отодвинула стул. Выпрямилась. Посмотрела ему прямо в глаза. И заговорила. Голос её был тихим, но каждое слово падало, как отточенная глыба льда.
— Я собралась туда, где меня не будут поднимать в семь утра, чтобы свозить твою мать к врачу. Туда, где мне не нужно будет отчитываться за каждую потраченную копейку и выбивать у тебя деньги на краски, как милостыню. Туда, где мой диплом с отличием не будет покрываться пылью за твоими книжками о том, как зарабатывать миллионы, которые ты даже не читал.
Он попытался перебить, заорать, но она продолжила, и её ровный, холодный тон пересилил его хрип.
— Я собралась прочь от приказов. Прочь от шпионажа в моём компьютере. Прочь от твоих разговоров со мной, как с неумелым подчинённым. Я собралась туда, где мои «дурацкие рисунки», как ты и твоя мать изволили выразиться, дали мне грант. Да, Максим. Грант. Деньги, которые я заработала сама. Не твои. Мои.
Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря непонимания. Его губы шевелились, но звука не было.
— Ты для семьи, да? — продолжила она, и в её голосе впервые прозвучала горечь. — Ты вложил в нас столько. Деньги. Статус. Квартиру. Машину. Но ты забыл вложить одну вещь, Максим. Уважение. Ты купил мою жизнь в рассрочку и перестал платить. А я больше не хочу быть твоей вещью.
— Я… я же для вас всё… — вырвалось у него наконец, и это была не ложь. Он искренне так думал. Это было самое страшное. — Я дом, машину, достаток!
— Ты принёс домой свою войну, Максим, — сказала Анна, вспоминая слова Сергея. — И сражался в ней с нами. Своей женой. Своей дочерью.
Он покачал головой, отказываясь понимать. Его мир — мир цифр, сделок, статусов — дал сбой. Здесь не работали его аргументы.
Анна посмотрела на часы. Потом на его побелевшее лицо.
— Мой самолёт через четыре часа. Я забираю дочь. Судись, если посмеешь. Попробуй объяснить суду, что ты идеальный отец и муж, который держал жену «в ежовых рукавицах». Слова твоей же матери.
Она увидела, как в его глазах мелькнул настоящий, панический страх. Он понял, что она знает. Знает всё.
Он попытался схватить её за руку.
— Ты не можешь! Это моя дочь!
— Отстань, — бросила она, и в этом слове была такая сила, что он разжал пальцы. — Ты напугал её. Ты напугал нас обоих. До свидания, Максим.
Она повернулась к Насте, которая плакала, уткнувшись лицом в спинку стула. Анна наклонилась, подняла дочь на руки, прижала к себе. Девочка обвила её шею руками.
И Анна пошла. Прошла мимо него, не оглядываясь. В сторону выхода к стойкам регистрации. Её спину чувствовала его горящую яростью спину, его немой, детский ужас.
Впервые за десять лет она видела в его глазах не злость, а паническое, беспомощное недоумение. Его мир алгоритмов и отчетов окончательно рассыпался, а инструкции по сбору нового не было.
Тишина ворвалась в квартиру, как навязчивый, незваный гость. Она была не той привычной, уставшей тишиной, что наступала после ссор, когда гнев ещё висел в воздухе, но уже остывал. Это была другая тишина — полная, абсолютная, выхолощенная. Тишина после взрыва, когда от звука осталась только оглушённая пустота.
Максим стоял посреди гостиной, не снимая пальто. Он не помнил, как закрыл за собой дверь, как поднялся на лифте. В ушах ещё стоял её голос — ровный, холодный, без единой трещинки. И плач Насти. Этот тихий, испуганный плач резал теперь что-то внутри, под самым ребром, тупо и нудно.
Он сделал шаг, и его нога наткнулась на что-то мягкое. Он посмотрел вниз. На полу, возле дивана, валялся плюшевый заяц, Настина любимая игрушка, с которой она не расставалась. Видимо, выронила, когда Анна подхватила её на руки. Он наклонился, поднял его. Ткань была измята, одно ухо почти оторвано. Он машинально попытался пригладить ворс, но ничего не вышло.
Он бросил зайца на диван и медленно, как лунатик, стал обходить квартиру. Его крепость. Его законная территория, где всё было подчинено его воле, его представлениям о порядке. Теперь этот порядок был нарушен. Не баррикадами и погромом, а исчезновением.
В прихожей он увидел её сумки, аккуратно стоявшие у стены. Нет, не её. Пустые спортивные сумки, которые они брали в поездки. Те самые, что он выбирал когда-то, из соображений вместимости и практичности. Они стояли, разинув молнии, пустые, как выпотрошенные животные. Рядом — полураскрытый шкаф. На вешалке болталось её тёплое, некрасивое пальто, то самое, которое он вечно просил её не носить. Она его не взяла.
Он прошёл на кухню. На столе стояли две чистые чашки — его утренняя и её. Её чашка была с надписью «Лучшей маме», подарок Насти из садика. Он тронул её пальцем. Фарфор был холодным. На дне — лужица недопитого кофе. Она всегда оставляла на дне. Он этого никогда не замечал.
Потом его ноги сами понесли его в спальню. Их спальню. Большая кровать, застеленная с утра, была непривычно ровной. На её тумбочке лежала книга — сборник стихов, который она перечитывала годами. Он как-то пошутил, что это «депрессивная макулатура». Она ничего не ответила, просто убрала книгу в ящик. И, оказывается, доставала снова.
На его тумбочке лежали его часы, пачка документов, зарядка от телефона. Всё на своих местах. Всё, кроме одного — в воздухе не пахло её шампунем, тем самым, с запахом яблока, на который он иногда ворчал, что «пахнет дешёвкой».
Он резко развернулся и вышел в зал. Его взгляд упал на книжную полку. И тут он увидел. Среди его ровных, солидных томов зияла дыра. Там, где вчера ещё лежал её синий диплом, был пустой промежуток. Она забрала его. Этот бесполезный, с его точки зрения, кусок картона. Забрала, как самое ценное.
А рядом, на полу у балкона, стояла картонная коробка. Он подошёл ближе. Это были её краски. Акварельные, в пластмассовых ячейках, тюбики гуаши, пастель в деревянном ящичке. Она не взяла их. Не взяла самое, казалось бы, важное для своей новой, творческой жизни. Почему? Потому что они были куплены на его деньги? Или потому что старые, и на новом месте она купит себе новые, на свои? Эта мысль была как удар хлыстом.
Он опустился на корточки и открыл ящичек с пастелью. Палитра была потёртой, мелки — истрёпанными, многие сломаны пополам. Он взял один, синий. Он оставил на подушечке пальца жирный, бархатистый след. Он вдруг представил её пальцы, испачканные этими цветами. Не видел этого годами. А она, наверное, рисовала. Пока он был на работе. Пока спала Настя. Воровала у жизни эти минуты.
Он встал и, словно притянутый магнитом, пошёл к холодильнику. Там, на магните в виде клубнички, висел рисунок. Тот самый, что Настя показывала ему утром. Он подошёл и наконец-то, по-настоящему, посмотрел.
Большой синий прямоугольник в углу. Маленький жёлтый кружок рядом с оранжевым, в центре, под огромным лучистым солнцем. Между синим и жёлтым — пустота. Просто белый лист. Ни травы, ни дорожки. Ничего.
«Папа, посмотри!» — эхом прозвучало в его голове. И его собственная фраза: «Потом, дочка, папа устал».
Он не был уставшим. Он был пустым. Он был этим большим синим прямоугольником, который можно было формально вписать в композицию семьи, но который на самом деле стоял в стороне, холодный и чужой. И его дочь, пяти лет от роду, уже это видела и перенесла на бумагу.
Из его груди вырвался звук, похожий на стон. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. В висках стучало: «Ты принёс домой свою войну».
Телефон в кармане пальто завибрировал, заставив его вздрогнуть. Он посмотрел на экран. «Мама». Он отклонил вызов. Звонок повторился. Он выключил звук и сунул телефон обратно. Но не мог больше оставаться в этой тишине. Он набрал номер Анны. Долгие гудки, потом — отказ. Он позвонил снова. То же самое. Он написал сообщение: «Вернись. Мы всё обсудим». Стерел. Написал снова: «Ты не имеешь права забирать Настю». Снова стер. Пальцы дрожали.
Он опустился на пол, в то самое место, где она стояла, когда произносила свой последний монолог. Спиной к холодной батарее. Откуда-то издалека, с улицы, доносился смех детей. Где-то хлопнула дверь. Жизнь шла своим чередом.
Он снова взял телефон. Посмотрел на пустой экран чата с Анной. И набрал, медленно, сбиваясь, буква за буквой: «Настю… пожалуйста. Не лишай меня Насти. Давай поговорим. По-другому».
Он нажал «отправить». Сообщение ушло. Исчезло в цифровой бездне. Ответа не было. Ни точка, ни многоточие. Просто ничто.
За окном окончательно стемнело. В квартире сгущались сумерки, превращая знакомые очертания мебели в безликие тёмные массы. Самолёт Анны, если не случилось задержки, уже должен был взлететь. Он представлял его — крошечную светящуюся точку, растворяющуюся в чёрной чаше неба над городом, который он считал своей безраздельной вотчиной.
Максим сидел на полу, прижавшись головой к холодному радиатору, и смотрел в наступающую темноту. В его идеально отлаженном, прогнозируемом мире образовалась трещина. Не дыра, а именно трещина — тонкая, но идущая в самую глубину фундамента. И он впервые с ужасом понимал, что у него нет не то что цемента, чтобы её залатать, но даже простого инструмента, чтобы рассмотреть масштаб разрушения. Война, о которой он не подозревал, закончилась. Не его победой. А просто — закончилась. И теперь наступило это тяжёлое, немыслимо тихое и бесконечно горькое перемирие под названием «жизнь дальше». А что было впереди — он не знал. Не знал совсем.