Двадцать три сорок семь.
Я посмотрела на экран телефона и снова на окно. Женщина с третьего этажа вышла из подъезда, держа в руке белый пакет. Маленький, почти невесомый – она несла его двумя пальцами, как носят что-то ненужное.
До мусорных баков от подъезда – двадцать шагов. Она прошла их медленно, будто считала. Бросила пакет. Постояла. Вернулась.
Я отошла от окна.
Мы переехали сюда два месяца назад, в феврале. Сняли однушку на пятом этаже – лифт старый, гремит на весь подъезд, зато дёшево и далеко от центра. От всего далеко. Это и было нужно.
Антон уже спал. Он засыпает в одиннадцать, как по расписанию, и я ему завидую белой завистью. Раньше я тоже так умела – закрывала глаза, и через пять минут уже ничего не слышала. Теперь – нет. Теперь я лежу в темноте и слушаю, как он дышит, и считаю его вдохи, и понимаю, что до утра ещё шесть часов, и каждый из них нужно как-то пережить.
Поэтому я встаю. Иду к окну. Смотрю на двор, на фонарь, который мигает каждые полторы секунды, на мусорные баки в ряд.
И вижу, как чужая женщина выносит мусор.
***
На следующую ночь я снова не спала.
В двадцать три сорок пять подошла к окну – просто так, проверить. В двадцать три сорок семь она вышла. Тот же белый пакет. Та же медленная походка – шаг, пауза, шаг, будто она идёт не по асфальту, а по льду. Те же двадцать шагов до бака.
Совпадение, подумала я. Люди выбрасывают мусор в удобное время. Может, у неё просто режим такой.
Но что-то не давало покоя. Какая-то деталь, которую я заметила краем глаза и не успела осознать.
На третью ночь я поняла.
Она не торопилась.
Обычно люди, выходящие с мусором поздно вечером, двигаются быстро. Вышел, бросил, вернулся. Не хочется стоять во дворе в темноте, мёрзнуть, тратить время на ерунду. Но эта женщина шла так, будто у неё было всё время мира. Будто путь до мусорных баков – это не бытовая обязанность, а ритуал.
В двадцать три сорок я поставила будильник. Встала у окна. Ждала.
Двадцать три сорок семь. Дверь подъезда открылась.
Она вышла с пакетом. Я присмотрелась к её лицу – спокойное, сосредоточенное, как у человека, который делает что-то важное. Женщина ближе к шестидесяти, может, чуть младше. Спина прямая, плечи развёрнуты, но шея вытянута вперёд – привычка смотреть вниз, под ноги. На ней было тёмное пальто, то же самое, что и в прошлые разы. Длинное, почти до щиколоток.
Двадцать шагов. Пакет в бак. Она постояла – секунд пятнадцать, может, двадцать. Смотрела куда-то в сторону, на окна дома напротив. Потом развернулась. Вернулась в подъезд.
Дверь закрылась.
Я легла, но уснула только к трём.
***
– Ты опять не спала, – сказал Антон утром.
Он не спрашивал – утверждал. Посмотрел на меня и сразу понял. Я знала, как выгляжу: тени под глазами, которые тональный крем не скрывает. Желтоватые, с серым отливом, как старый синяк на третий день. Кожа бледная, губы сухие.
– Бессонница, – сказала я.
– Может, к врачу сходишь?
– Может.
Он налил себе кофе, сел напротив. Широкие плечи, мягкий живот – раньше занимался, ходил в зал три раза в неделю, а потом забросил. После сентября многое изменилось.
– Вера.
Я подняла глаза.
– Я знаю, что тебе тяжело. Мне тоже. Но нельзя же совсем не спать.
– Я стараюсь.
– Может, таблетки какие-нибудь? Мне Серёга на работе говорил, есть хорошие, не вызывают привыкания.
– Посмотрим.
Он допил кофе, поцеловал меня в макушку и ушёл. Работа у него посменная – инженер на заводе, смены по двенадцать часов. Сегодня дневная, значит, вернётся к восьми.
Я осталась сидеть над остывшей чашкой.
В комнате стояли коробки. Мы привезли их из старой квартиры два месяца назад, и с тех пор они так и стояли – четыре штуки, одинаковые, коричневые, заклеенные скотчем. Я знала, что в них. В одной – книги, которые мы собирались читать ребёнку. В другой – одежда. Распашонки, ползунки, крошечные носочки. Я покупала их на пятом месяце, когда казалось, что всё будет хорошо.
Пятый месяц – это полгода назад. Сентябрь.
Я встала, отвернулась от коробок и включила ноутбук. Работа никуда не делась. Переводы не ждут.
***
Прошла неделя.
Каждую ночь я вставала в двадцать три сорок. Подходила к окну. Ждала.
Каждую ночь – одно и то же.
Женщина с третьего этажа выходила ровно в двадцать три сорок семь. С маленьким белым пакетом в руке. Шла двадцать шагов до бака. Бросала. Стояла. Возвращалась.
Ни разу не раньше. Ни разу не позже. Я засекала по телефону – погрешность меньше минуты.
Кто живёт так? Кто настолько точен в таком бессмысленном деле?
Я начала замечать детали.
Её руки. Пальцы чуть согнуты, не разгибаются до конца – я видела это, когда она брала пакет. Она держала его странно, боком, будто руки плохо слушались. Профессиональная болезнь? Артрит?
Её походка. Шаг короче, чем мог бы быть для её роста. Она двигалась осторожно, как человек, который привык к скользким поверхностям.
И пакет.
Я поняла это случайно, на седьмую ночь. Она споткнулась на нижней ступеньке крыльца – чуть-чуть, едва заметно, но пакет качнулся в её руке. И я увидела, как он колышется. Слишком легко. Слишком пусто.
Там было пусто. Почти пусто. Пара салфеток, может, обёртка от чего-то – не больше.
Зачем выходить каждую ночь ровно в одно время с пустым пакетом?
***
Я рассказала Антону.
Мы сидели на кухне, ужинали. Он жевал котлету и слушал – терпеливо, как всегда. Антон умеет слушать. Это одна из вещей, за которые я его полюбила.
– И что, каждую ночь? – спросил он.
– Каждую. В одно время. Ровно в двадцать три сорок семь.
– Странная, – он пожал плечами. – Мало ли, какие люди бывают. Может, ОКР. Или просто ритуал какой-то.
– Восемь лет.
– Что – восемь лет?
Я сама не сразу вспомнила, откуда взяла эту цифру. Но потом поняла: соседка снизу, Тамара Николаевна. Мы столкнулись в лифте на прошлой неделе, она заговорила первая – как все пожилые женщины в этом доме, она любила поговорить.
«Вы новенькие? С пятого? Ну, устраивайтесь, устраивайтесь. У нас тут тихо. Только Зинаида Павловна с третьего – особенная. Восемь лет каждую ночь с мусором ходит. Мы уже привыкли».
Восемь лет.
Каждую ночь.
В двадцать три сорок семь.
– И что? – Антон отложил вилку. – Вера, это не твоё дело. У людей свои причуды. Может, у неё бессонница. Может, она в это время лучше спит. Не знаю.
– Я тоже не знаю.
– Вот и не забивай голову.
Он был прав. Я знала, что он прав. Чужая женщина, чужие привычки. Мне нет до этого дела.
Но ночью я снова стояла у окна.
Двадцать три сорок семь.
Она вышла.
***
На десятый день я вышла сама.
Не знаю, что на меня нашло. Было двадцать три сорок пять, и я вдруг поняла, что не хочу стоять у окна. Хочу спуститься вниз. Посмотреть вблизи.
Я накинула куртку и вышла на лестницу. Наш дом – старая панелька, пять этажей, без лифта на верхних, только до четвёртого. Лестница узкая, с перилами, крашенными коричневой краской. На каждой площадке – окно с видом на двор.
Я спустилась до площадки между третьим и четвёртым этажом. Там было окно и старая батарея под ним – горячая, шипящая. Я прислонилась к стене и стала ждать.
В двадцать три сорок семь хлопнула дверь внизу.
Я слышала шаги. Медленные, размеренные – цок, цок, цок по бетонным ступенькам. Потом – тишина. Входная дверь открылась и закрылась.
Она вышла.
Я стояла на площадке и смотрела в окно. Видела, как она идёт к мусорным бакам – тёмное пальто, белый пакет, те же двадцать шагов. Бросила. Постояла. Развернулась.
Пошла обратно.
Дверь подъезда хлопнула снова. Шаги – вверх по лестнице. Я стояла на виду, я понимала, что она меня увидит.
Зинаида Павловна поднялась на площадку между вторым и третьим. Остановилась. Посмотрела вверх – прямо на меня.
Я замерла.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Она – снизу вверх, я – сверху вниз. Её лицо было спокойным. Никакого удивления, никакого раздражения. Как будто она ждала этого.
Она ничего не сказала. Отвернулась, пошла к своей квартире на третьем этаже. Я слышала, как щёлкнул замок.
На следующую ночь я вышла снова.
***
Она не спрашивала, зачем я стою на лестнице почти в полночь.
Я не спрашивала, зачем она выносит пустой пакет.
Мы просто – были. Каждую ночь. Я на площадке между третьим и четвёртым, у окна. Она проходила мимо – вниз, потом обратно. Иногда кивала. Иногда нет.
Это продолжалось две недели.
Я привыкла к ней. К её шагам, к её пальто, к её пальцам, которые не разгибались до конца. К её молчанию.
Антон заметил, что я выхожу.
– Куда ты в двенадцатом часу? – спросил он однажды, когда я надевала куртку.
– На лестницу.
– Зачем?
Я не знала, как объяснить. Как сказать ему, что мне легче там, чем в квартире? Что эти четыре стены давят, что коробки в углу смотрят на меня, что я не могу дышать, когда вокруг так тихо?
Что-то в этой женщине – в её ровных шагах, в её молчании, в пакете, который она носила как повинность, – казалось мне знакомым. Будто я смотрела в зеркало и видела себя через двадцать лет.
– Просто так, – сказала я. – Не могу сидеть в квартире.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.
– Только не простудись.
Он не стал спорить. Он вообще перестал спорить после сентября. Раньше мы могли ругаться из-за мелочей – кто моет посуду, кто забыл купить хлеб, почему носки лежат на полу. После сентября всё это потеряло значение.
Я вышла на лестницу.
Двадцать три сорок семь.
Она появилась внизу.
***
Прошёл ещё месяц.
Март выдался холодный, с ветром и мокрым снегом. На лестнице дуло из щелей, окно прилегало неплотно, и к полуночи площадка промерзала насквозь. Я стала брать с собой плед – старый, вязаный, мамин. Садилась на батарею, подстелив его под себя. Ждала.
Зинаида Павловна проходила мимо. Каждую ночь.
Однажды – это было в начале марта, числа пятого или шестого – она остановилась.
– Замёрзнешь.
Голос был тихий, низкий. Она не смотрела на меня – смотрела в окно, на двор, залитый жёлтым светом фонаря.
– Ничего, – сказала я. – Привыкла.
Она постояла ещё секунду. Кивнула. Пошла дальше.
На следующий вечер, когда я спустилась на площадку, рядом с батареей лежал ещё один плед. Шерстяной, серый, с бахромой по краям. От него пахло лавандой – тем сухим, пыльным запахом, который бывает у вещей, долго лежавших в шкафу.
Она оставила его молча. Пока я была наверху.
Я закуталась в оба пледа и просидела до часу ночи.
***
Я узнала о ней немного.
Зинаида Павловна. Под шестьдесят. Вдова. Бывшая закройщица в ателье – это объясняло пальцы, которые не разгибались до конца. Тридцать лет за швейной машинкой, тридцать лет одних и тех же движений. Профессиональное.
Дочь живёт в другом городе. Приезжает редко – раз в год, может, реже. Звонит по праздникам.
Всё это рассказала Тамара Николаевна с первого этажа. Она любила поговорить, и я научилась слушать – кивать в нужных местах, переспрашивать, делать заинтересованное лицо.
– Муж у неё умер, давно уже. Лет восемь, наверное. Костя, кажется, звали. Или Коля? Нет, Костя. Точно Костя. Хороший был мужик, тихий такой, спокойный. А потом – раз, и нету. Сердце, что ли.
– Восемь лет назад? – уточнила я.
– Да, где-то так. Восемь или девять. Она с тех пор сама не своя. Одна живёт, ни с кем не общается. Только с мусором каждую ночь ходит. Мы уже привыкли.
Восемь лет.
Я вышла из лифта на своём этаже и долго стояла у двери, не решаясь войти.
Восемь лет каждую ночь.
Зачем?
***
Прошла первая неделя марта, потом вторая. Снег таял, на дорогах была каша, фонарь во дворе починили – он перестал мигать, и от этого ночной двор казался другим. Ярче. Пустее.
Я выходила каждую ночь. Садилась на площадке, закутавшись в два пледа. Ждала.
Зинаида Павловна проходила мимо. Иногда кивала, иногда нет. Мы не разговаривали – после того единственного «замёрзнешь» она не сказала мне ни слова.
Но мне хватало.
Мне хватало просто знать, что я не одна. Что есть ещё кто-то, кто не спит в это время. Кто выходит из своей квартиры, потому что не может там оставаться.
Я не знала, почему она выходит. Но я знала, почему выхожу сама.
Потому что в квартире – коробки. Потому что в коробках – вещи, которые я покупала для ребёнка, которого больше нет. Потому что Антон спит, и я слышу его дыхание, и оно такое ровное, такое спокойное, будто ничего не случилось.
А я не могу спать.
Я не могу закрыть глаза, потому что вижу тот день. Сентябрь. Больница. Врач, который говорит что-то, а я не слышу слов, только вижу его губы – они шевелятся, но звука нет. И потом – пустота. Белый потолок. Капельница. Антон, который держит меня за руку и плачет.
Антон никогда раньше не плакал.
Поэтому я выхожу на лестницу. Потому что там – холодно, и дует из щелей, и фонарь светит в окно, и есть женщина, которая проходит мимо в двадцать три сорок семь.
Это проще, чем лежать в темноте.
***
Двенадцатого марта мы заговорили.
Не специально – вышло само. Она поднималась по лестнице, а я сидела на батарее, и вдруг она остановилась. Прямо передо мной.
– Каждую ночь, – сказала она.
Не вопрос. Утверждение.
– Да, – ответила я. – Не могу спать.
Она посмотрела на меня – внимательно, изучающе. Я видела её глаза вблизи впервые: серые, светлые, с морщинками в уголках. Усталые глаза.
– Я тоже, – сказала она. – Раньше могла. Теперь – нет.
Она стояла на ступеньку ниже меня, и мы были почти на одном уровне. Пальто застёгнуто до горла, руки опущены вдоль тела.
– Давно? – спросила я.
– Восемь лет.
Она не стала ничего объяснять. Повернулась и пошла к своей квартире.
Но это был разговор. Первый за два месяца.
***
Тринадцатого марта Антон вернулся с работы раньше обычного.
– Отпустили, – объяснил он. – Поломка на линии, ждём запчасти.
Мы ужинали вместе – редкость для будней. Он рассказывал про работу, про коллегу, который опять поругался с начальством, про то, что обещают премию в апреле. Я слушала и кивала.
– Ты как? – спросил он.
– Нормально.
– Вера.
Я подняла глаза.
– Я вижу, что не нормально. Но ты не говоришь, и я не знаю, как помочь.
Он смотрел на меня – серьёзно, без раздражения. Просто ждал.
– Не знаю, что сказать, – ответила я. – Мне плохо. Но это не лечится разговорами.
– А чем лечится?
Я пожала плечами.
– Временем, наверное.
Он протянул руку через стол и взял мою ладонь.
– Я рядом, – сказал он. – Просто помни, что я рядом.
Ночью я всё равно вышла на лестницу.
***
Четырнадцатое марта.
Я запомнила эту дату.
Накануне Антон вернулся с работы позже обычного – задержался на совещании. Вошёл, снял ботинки, посмотрел на меня.
– Видел твою соседку в подъезде.
Я подняла голову от ноутбука.
– Зинаиду Павловну?
– Ну, ту, с мусором. Бледная, как мел. Губы сжаты. Будто на похороны идёт.
Я не ответила. Но подумала: может, не стоит сегодня выходить. Может, ей нужно побыть одной.
Потом подумала: а мне? Мне тоже нужно побыть одной?
Нет. Мне нужно выйти из квартиры.
В двадцать три сорок я сидела на площадке.
В двадцать три сорок пять дверь на третьем этаже открылась.
Я слышала шаги – медленные, тяжёлые. Другие, чем обычно.
Она вышла на площадку между вторым и третьим этажом. Без пакета.
***
Зинаида Павловна стояла у окна.
Она смотрела на двор – на фонарь, на мусорные баки, на пустую детскую площадку. Её руки лежали на подоконнике, пальцы вцепились в дерево. Побелевшие костяшки.
Я спустилась к ней.
– Зинаида Павловна.
Она не обернулась.
Я встала рядом. Посмотрела туда же – на двор. Фонарь горел ровно, ярко. Снега уже не было, только лужи и грязь. Мусорные баки стояли рядом, как солдаты. Ничего особенного.
– Восемь лет, – сказала она. – Сегодня ровно восемь лет.
Её голос звучал ровно, почти спокойно. Но я видела её руки на подоконнике.
– Восемь лет – чего? – спросила я.
Она помолчала. Долго – полминуты, может, больше.
– Он умер в двадцать три сорок семь. Инфаркт. Я была рядом, а сделать ничего не могла.
Мне показалось, что батарея за моей спиной стала холодной. Что в подъезде стало тише, темнее, будто даже фонарь за окном уменьшил яркость.
– Костя. Мужа звали Костя. Ему было пятьдесят два.
– Мне очень жаль.
Она покачала головой.
– Восемь лет, а я до сих пор не могу. Не могу быть там в это время. В квартире. Каждый раз – как будто снова. Как будто он ещё лежит на диване, а я набираю скорую, и она не едет, и я не знаю, что делать, и он уже не дышит, а я всё ещё держу трубку.
Я молчала. Не было слов, которые могли бы помочь. Я это знала – за полгода мне говорили много слов, и ни одно не помогло.
– Поэтому мусор, – сказала она. – Потому что надо куда-то выйти. Надо делать что-то нормальное, обычное. И я выхожу. Каждую ночь. Ровно в то время.
– В двадцать три сорок семь.
– Да. Чтобы не быть там, когда часы покажут эту цифру. Чтобы не смотреть на диван, где он лежал. Чтобы не слышать тишину.
Она отвернулась от окна. Посмотрела на меня.
– Глупо, наверное. Восемь лет прошло, а я всё ещё бегаю от пустой квартиры.
– Это не глупо.
Она смотрела мне в глаза – прямо, не отводя взгляд.
– А ты? Ты почему не спишь?
***
Мы стояли у окна.
Часы на моём телефоне показывали двадцать три пятьдесят. Потом – двадцать три пятьдесят пять. Потом – ноль часов.
Она не двигалась. Я – тоже.
Я думала о том, что сказать. И понимала, что нет смысла подбирать слова. Она рассказала мне правду. Простую, голую, без прикрас.
– Полгода назад, – сказала я наконец. – Я была на пятом месяце. Мы уже имя выбрали.
Она молча смотрела на меня.
– Девочка. Мы хотели назвать её Алиса.
Она ничего не сказала. Не стала говорить «мне жаль» или «время лечит» или любую другую фразу, которую я слышала сто раз.
– Мы переехали, потому что я не могла смотреть на ту комнату. Мы собирались сделать там детскую. Стены уже покрасили в жёлтый.
Зинаида Павловна взяла меня за руку.
Её пальцы были холодные и согнутые, и она держала мою ладонь неловко, будто разучилась прикасаться к людям. Но она держала.
Мы стояли так, пока в окнах дома напротив не начал гаснуть свет. Одно окно, другое, третье. Люди ложились спать. Нормальные люди, у которых нормальная жизнь.
Мы стояли и молчали.
***
В час ночи она отпустила мою руку.
– Иди, – сказала она. – Поздно. Муж будет волноваться.
– А вы?
Она чуть улыбнулась. Первый раз за всё время, что я её знала.
– Я привыкла.
Я поднялась на свой этаж. Вошла в квартиру. Антон спал – дышал ровно, глубоко. Я легла рядом, не раздеваясь.
И вдруг поняла, что глаза закрываются сами.
Я уснула.
***
На следующий день я проспала до десяти.
Антон уже ушёл на работу – оставил записку на кухонном столе: «Не хотел будить. Обед в холодильнике. Люблю».
Я смотрела на эту записку и думала о вчерашней ночи. О Зинаиде Павловне. О её руке на моей ладони. О том, как мы стояли у окна и молчали.
Она потеряла мужа. Я потеряла дочь.
Разные потери. Но что-то общее – пустота, которая остаётся после.
Я выпила кофе, открыла ноутбук. Работа ждала – три текста на перевод, срок до вечера. Я работала, не думая ни о чём, просто переводила слова с одного языка на другой.
В шесть вечера раздался стук в дверь.
***
Зинаида Павловна стояла на пороге.
В руках – тарелка, прикрытая полотенцем. Обычная тарелка, белая с голубой каёмкой.
– Возьми, – сказала она.
Я взяла. Под полотенцем был пирог – с яблоками, судя по запаху. Домашний, явно недавно испечённый.
– Это...
Она не дала мне договорить. Развернулась, пошла к лестнице.
– Зинаида Павловна.
Она остановилась. Не обернулась.
– Спасибо.
Секунду она стояла неподвижно. Потом кивнула – коротко, едва заметно – и пошла вниз.
Я закрыла дверь.
Пирог был тёплый. Я поставила его на стол и стояла, глядя на него. Простой яблочный пирог. Такой пекла моя бабушка, когда я была маленькая.
Антон пришёл в семь. Увидел пирог на столе.
– Это откуда?
– Соседка принесла.
– Та самая? С мусором?
– Да.
Он посмотрел на пирог, потом на меня. Что-то изменилось в его лице – не знаю, что именно, но он больше не казался настороженным.
– Вкусный?
– Не знаю. Не пробовала ещё.
Мы сели ужинать. Пирог оказался хороший – яблоки кисловатые, тесто рассыпчатое. Антон взял второй кусок, потом третий.
– Передай ей спасибо, – сказал он.
– Передам.
***
После ужина я стояла у окна и смотрела на коробки.
Они стояли в углу – четыре штуки, коричневые, заклеенные скотчем. Два месяца. Я не открывала их два месяца.
Я подошла к первой коробке.
Скотч отходил легко – видимо, уже подсох. Я отогнула клапаны картона.
Книги. Детские книги. «Винни-Пух», «Маленький принц», сборник сказок. Я купила их на пятом месяце, в тот день, когда мы узнали, что будет девочка.
Я взяла «Маленького принца». Открыла на первой странице.
«Когда мне было шесть лет...»
Я закрыла книгу. Поставила обратно в коробку. Но коробку не запечатала.
Это было начало.
***
Двадцать три сорок семь.
Я стояла у окна в своей квартире. Не на лестнице – дома.
Внизу открылась дверь подъезда. Зинаида Павловна вышла – тёмное пальто, белый пакет. Двадцать шагов до бака. Бросила. Постояла.
Потом она подняла голову. Посмотрела вверх – на моё окно, на пятом этаже.
Я помахала рукой.
Она кивнула.
И мне показалось – нет, я была уверена – что она улыбнулась.
Пакет в её руке был таким же пустым, как всегда. Но теперь я знала, зачем он нужен.
***
Прошла неделя.
Я больше не выходила на лестницу каждую ночь. Иногда – да, когда не могла уснуть. Но не каждый раз.
Зинаида Павловна по-прежнему выносила мусор в двадцать три сорок семь. Я видела её из окна – маленькая фигура в тёмном пальто, белый пакет, двадцать шагов.
Но теперь, возвращаясь, она поднимала голову. Каждый раз.
Мы не разговаривали много. Иногда – на лестнице, случайно. Несколько слов, не больше. Но этого хватало.
Я начала распаковывать коробки.
Не все сразу – одну за другой, по чуть-чуть. Книги поставила на полку. Одежду – распашонки, ползунки – сложила в комод. Не выбросила. Пусть лежит.
Антон заметил.
– Ты разобрала вещи, – сказал он однажды вечером.
– Да.
– Как ты себя чувствуешь?
Я подумала.
– Не знаю. Не хорошо. Но... по-другому.
Он обнял меня. Крепко, надолго.
– Это уже что-то, – сказал он.
***
Двадцать третье марта.
Я столкнулась с Зинаидой Павловной в подъезде – днём, около двух. Она шла с сумками из магазина, я – с работы, забежала домой перекусить.
– Вера, – сказала она.
Это был первый раз, когда она назвала меня по имени.
– Зинаида Павловна. Давайте помогу.
Я взяла одну из сумок – тяжёлую, с картошкой и луком. Мы поднялись на третий этаж вместе.
У её двери я остановилась.
– Зайдёшь? – спросила она. – Чай попьём.
Я зашла.
***
Её квартира была... старой. Не в плохом смысле – просто из другого времени. Мебель из девяностых: стенка с хрусталём, диван с гобеленовой обивкой, ковёр на стене. Всё чистое, ухоженное, но будто замершее.
– Я ничего не меняла, – сказала она, заметив мой взгляд. – После Кости. Не могла.
– Понимаю.
Мы сели на кухне. Она поставила чайник, достала чашки – тонкий фарфор, с золотой каёмкой.
– Костин выбор, – сказала она. – Он любил красивую посуду.
Я смотрела на чашки и думала о том, сколько вещей остаётся после человека. Сколько мелочей, которые напоминают о нём каждый день.
Чайник засвистел. Она налила чай.
– Расскажи о нём, – попросила я. – О Косте.
Она посмотрела на меня – удивлённо, будто не ожидала.
– Никто давно не спрашивал.
– Я спрашиваю.
Она улыбнулась. Тихо, почти незаметно.
И начала рассказывать.
***
Костя был инженером. Работал на заводе – том самом, где сейчас работает мой Антон. Они познакомились в семьдесят девятом году, на танцах в заводском клубе. Ей было девятнадцать, ему – двадцать три.
– Он пригласил меня на медленный танец, – говорила она. – Я отказала. Не знаю почему – просто испугалась, наверное. А он не обиделся. Сказал: «Тогда на следующий». И ждал полчаса, пока снова заиграет медленная.
Они поженились через год. Жили сначала с его родителями, потом получили эту квартиру. Дочь родилась в восемьдесят втором.
– Ленка. Она в Питере сейчас. Приезжает редко – работа, семья. Внуки.
– У вас внуки?
– Двое. Мальчик и девочка. Восемь и пять.
Она рассказывала, и я слушала. Про жизнь, которая длилась тридцать девять лет. Про человека, который был рядом каждый день.
– Он бы тебя понял, – сказала она вдруг. – Костя. Он всех понимал. Такой был человек.
Я не знала, что ответить.
– Он бы сказал: «Время, Зина. Дай себе время». Он всегда так говорил.
– Восемь лет – это много времени.
Она покачала головой.
– Не знаю. Иногда кажется – много. Иногда – как вчера.
***
Я ушла от неё в пятом часу.
Шла по лестнице и думала о том, что она рассказала. О Косте. О танцах в заводском клубе. О тридцати девяти годах вместе.
У меня с Антоном – семь лет. Семь лет и одна потеря.
Я открыла дверь своей квартиры.
Антон сидел на кухне. Я не ожидала – он должен был быть на работе.
– Отпросился, – сказал он. – Хотел поговорить.
Я села напротив.
– О чём?
Он помолчал. Потом взял меня за руку.
– Я скучаю по ней, – сказал он. – По Алисе. Я знаю, что она не родилась, что мы даже не видели её лица. Но я скучаю.
Я смотрела на него – на этого большого, сильного мужчину, который плакал в больнице полгода назад.
– Я тоже, – сказала я.
Мы сидели так долго. Держались за руки и молчали.
Иногда молчание – это всё, что нужно.
***
Двадцать три сорок семь.
Я стояла у окна.
Зинаида Павловна вышла из подъезда. Тёмное пальто. Белый пакет. Двадцать шагов.
Но в этот раз, дойдя до баков, она остановилась дольше обычного. Стояла, глядя куда-то в темноту. Потом подняла голову – посмотрела на моё окно.
Я помахала.
Она махнула в ответ.
И пошла обратно.
Я подумала: может, когда-нибудь она перестанет выходить в это время. Может, через год. Может, через десять лет. Может, никогда.
Но это уже неважно.
Важно то, что она знает: там, на пятом этаже, кто-то стоит у окна и машет ей рукой.
И она – не одна.
И я – тоже.