Будильник прозвенел в шесть тридцать. Я открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок. На кухне было тихо – Даша уже ушла. Её смена в аптеке начиналась в семь, и она выходила из дома, когда за окном ещё темно.
Я встал. Ноги коснулись холодного пола. Прошёл по коридору, стараясь не шуметь. Дверь в детскую была приоткрыта.
На кухне включил свет. Чайник. Холодильник. Масло, сыр, колбаса. Хлеб в хлебнице подсох за ночь, но на бутерброды сойдёт. Я намазал два куска маслом, положил сыр на один, колбасу на другой. Налил воду в чайник. Поставил кипятиться.
Потом пошёл будить Лёню.
Он спал, свернувшись калачиком, одеяло сползло на пол. Я поднял одеяло, накрыл мальчика. Постоял секунду, глядя на его лицо. Во сне он выглядел младше своих семи лет. Щёки округлые, губы чуть приоткрыты. Мирный. Беззащитный.
– Лёня. Вставай. В школу пора.
Он открыл глаза. Светло-карие, с жёлтыми крапинками у зрачка – как у Даши. Посмотрел на меня. Ничего не сказал. Сел на кровати, потирая глаза кулаками.
Так было каждое утро. Пять месяцев подряд. С сентября, когда он пошёл в первый класс.
Я вернулся на кухню. Чайник закипел. Заварил чай в кружке с динозавром – Лёня пил только из неё. Поставил тарелку с бутербродами на стол. Сел напротив пустого стула.
Он пришёл через десять минут. Уже одетый – синие брюки, белая рубашка, заправленная криво. Я не стал поправлять. Молча сел. Взял бутерброд с сыром. Начал жевать.
Я смотрел, как он ест. Мелкие укусы. Долгое пережёвывание. Между глотками – взгляд в стол, в тарелку, куда угодно, только не на меня.
Тишина. Только ложка о кружку, когда он размешивал сахар. Тиканье часов на стене. Гул холодильника.
Я тоже взял бутерброд. Откусил. Не чувствовал вкуса.
Два года мы жили вместе – я, Даша и Лёня. Два года я пытался стать для него кем-то. Отцом? Другом? Хотя бы просто – не чужим.
Пока не получалось.
***
Я помню другую тишину. Другую кухню. Другие утра.
Мне было восемь, когда мама вышла замуж за Виктора. Он появился в нашей жизни как-то незаметно. Сначала – просто сосед с пятого этажа, который помог маме занести тяжёлые сумки. Потом – человек, который приходил по вечерам пить чай. А потом – муж.
Я не понимал тогда, что происходит. Отец ушёл три года назад, и я уже привык, что мы с мамой вдвоём. А тут вдруг – чужой мужчина в нашей квартире. Его зубная щётка в ванной. Его тапочки у двери. Его голос – низкий, хрипловатый – по утрам.
Виктор работал слесарем на заводе. Руки у него всегда были в мелких порезах и царапинах, под ногтями темнело машинное масло. Говорил он мало. Смеялся ещё меньше.
Мама устроилась на вторую работу – санитаркой в больницу. Сутки через двое. Денег всё равно не хватало, но уже не так, как раньше. Она уходила рано, возвращалась поздно. И Виктор стал собирать меня в школу.
Первое утро я помню плохо. Обрывками. Проснулся не от маминого голоса, а от скрипа двери. Виктор стоял в проёме, тёмный силуэт на фоне света из коридора. Смотрел на меня. Потом сказал:
– Вставай.
Одно слово. Без «доброе утро». Без «как спал». Без ласковых уменьшительных, которые говорила мама. Просто – вставай.
Я встал.
На кухне меня ждал завтрак. Яичница – два яйца, пережаренные по краям. Хлеб с маслом. Чай в стакане с железным подстаканником. Виктор сидел напротив. Ел молча. Я тоже молчал. Не знал, что говорить этому человеку. И не хотел знать.
После еды он встал. Прошёл в прихожую. Вернулся с моим портфелем. Открыл его, не спрашивая разрешения. Проверил тетради, учебники. Закрыл. Потом опустился на корточки передо мной.
Я не понял, что он делает. Думал, скажет что-то. Может, ругать будет – за грязь на ботинках или за порванную вчера куртку. Но он просто взял мою ногу, поставил себе на колено. И завязал шнурок. Двойным узлом – чтобы не развязались. Потом вторую ногу. Снова двойным.
Встал. Подал мне куртку. Открыл дверь.
– Давай.
Это было всё.
Шесть лет. Каждое утро. Изо дня в день. Завтрак, портфель, шнурки. Молча. Без разговоров. Без вопросов про школу, друзей, оценки. Без нотаций. Без похвалы. Просто – завтрак, портфель, шнурки.
Я привык. Так привык, что перестал замечать. Это было как воздух – незаметно, пока есть. Утром кто-то готовит еду, проверяет портфель, завязывает шнурки. Нормально. Обычно. Так у всех.
Только не у всех. Я понял это много позже.
***
Лёня доел бутерброд. Допил чай. Встал из-за стола.
– Зубы, – сказал я.
Он кивнул. Пошёл в ванную. Шаги его были тихие – он всегда ходил тихо, как будто боялся занять слишком много места.
Я убрал посуду в раковину. Сполоснул. Протёр стол. Достал его портфель из угла прихожей. Открыл. Тетрадь по математике, тетрадь по русскому, букварь. Пенал. Физкультурная форма в пакете – сегодня среда, физра. Всё на месте.
Закрыл портфель.
Лёня вышел из ванной. Рот в белой пене – опять не дочистил. Я взял полотенце, вытер ему подбородок. Он стоял смирно, смотрел куда-то мимо меня. Не дёргался, не отворачивался. Просто ждал, пока я закончу.
Потом присел перед ним. Он поставил ногу на моё колено. Сам поставил, без напоминания – привык за эти месяцы. Я завязал шнурок. Двойным узлом. Вторую ногу. Снова двойным.
Встал. Подал ему куртку. Синяя, с капюшоном. Даша купила осенью, на вырост. Рукава пришлось подвернуть.
Он надел. Я застегнул молнию до подбородка. Натянул ему шапку – он вечно забывал.
Открыл дверь.
– Давай.
Лёня вышел. Я за ним. Закрыл дверь на ключ. Проверил – закрыта ли.
На улице было холодно. Февраль, ветер с реки, колючий, пронизывающий. Лёня шёл рядом, руки в карманах. Молчал.
Я тоже молчал. Не знал, что говорить. Спросить про уроки? Он ответит «нормально». Про друзей? «Нормально». Про учительницу? Пожмёт плечами.
Мы шли мимо закрытых киосков, мимо детской площадки, занесённой снегом, мимо автобусной остановки, где курила женщина в красном пуховике. Под ногами хрустел лёд.
Лёня смотрел вперёд. Я смотрел на него. На его профиль – нос с небольшой горбинкой, подбородок, который станет твёрже, когда он вырастет. На шапку, съехавшую набок. На шарф, который разматывался с каждым шагом.
Я остановился. Присел. Поправил шарф, заправил под воротник куртки.
Он смотрел на меня сверху вниз. Молча.
Мы дошли до школы за двенадцать минут. Я посмотрел, как он заходит в здание – маленькая фигурка в синей куртке среди десятков таких же маленьких фигурок. Дождался, пока дверь закроется. Потом пошёл на работу.
***
Завод был в двадцати минутах ходьбы от школы. Электроцех – мой уже семь лет. Бригада знакомая, работа понятная. Смены – через два дня на третий.
В обед я сидел в бытовке, жевал бутерброд. Коляныч – напарник – травил анекдоты. Парни смеялись. Я тоже улыбался, но думал о другом.
О Лёне.
О том, как он смотрел на меня утром. Мимо, сквозь, куда угодно – только не в глаза.
О том, что я не знаю, как до него достучаться. И не уверен, что хочу знать.
Нет, вру. Хочу. Очень хочу. Просто не умею.
Я вспомнил, как в детстве смотрел на Виктора так же. Мимо. Сквозь. Этот чужой человек, который вдруг стал жить в нашем доме. Этот молчаливый мужик, который готовил невкусную яичницу и пережаривал хлеб.
Я его не любил. Наверное. Или не думал об этом. Он просто был – как мебель. Как холодильник на кухне. Часть обстановки.
И только сейчас, в тридцать два года, я начинал понимать, что это было несправедливо.
***
Вечером Даша вернулась уставшая. Сбросила сапоги у двери, прошла в комнату, легла на диван. Закрыла глаза.
Лёня делал уроки в своей комнате. Я слышал, как он шевелит губами, читая вслух – так учительница велела.
– Как день? – спросил я, присев на край дивана.
– Нормально. Бабушка одна полчаса выбирала капли от насморка. Перечитала все инструкции. Потом решила, что ей нужны не капли, а спрей. Я достала спреи. Она полчаса выбирала спреи. – Даша потёрла виски. – А потом купила и капли, и спрей. На всякий случай.
Я хмыкнул.
– Лёня как? – спросила она, не открывая глаз.
– Нормально.
Она открыла глаза. Посмотрела на меня. Внимательно, как умела только она.
– Кирилл.
– Что?
– Ты можешь с ним разговаривать. Он не кусается.
Я встал. Прошёлся по комнате. Потёр лицо ладонями.
– Не знаю, о чём. Он молчит. Я молчу. Всё нормально же. Никто не ругается.
– Нормально – это не цель, – сказала Даша. Она села, подобрав под себя ноги. – Ты ему не чужой. Два года вместе живём.
Два года. Лёне было пять, когда я женился на Даше. Он смотрел на меня тогда так же – молча, настороженно. Как будто ждал подвоха. Как будто я – временное явление. Переждать, и уйдёт.
Я его понимал. Его отец ушёл, когда Лёне было три. Не умер – просто ушёл. К другой женщине, в другой город. Алименты платил нерегулярно, звонил ещё реже. Лёня видел его дважды за последние четыре года.
И тут вдруг я. Чужой мужик в доме. Зубная щётка в ванной. Тапочки у двери.
– Он меня не принимает, – сказал я. – И я не знаю, как...
Я не договорил. Да и не надо было. Даша поняла.
– Просто будь рядом, – сказала она. – Остальное придёт.
Легко сказать.
***
Ночью я долго не мог заснуть.
Лежал, смотрел в темноту, слушал дыхание Даши рядом. Думал.
О Лёне. О Викторе. О том, как странно переплетаются вещи.
Мне было восемь, когда в моей жизни появился чужой мужчина. Лёне было пять. Разница небольшая. Ощущения, наверное, похожие.
Виктор никогда не пытался стать мне отцом. Не говорил «называй меня папой». Не лез с объятиями. Не задавал вопросов о школе. Просто делал своё дело – молча, методично, каждый день.
Завтрак. Портфель. Шнурки.
И я вдруг понял: он не знал, как по-другому. Как и я сейчас – не знаю.
Может, это и есть – по-мужски. Не словами, а делами. Не разговорами, а присутствием.
А может, это просто страх. Страх сказать не то. Страх быть отвергнутым. Страх нарушить хрупкое равновесие молчания.
Я уснул под утро.
***
Через неделю Лёня заболел.
Началось с кашля. Сухого, лающего. Потом поднялась температура. Тридцать восемь. К вечеру – тридцать восемь и шесть.
Даша отпросилась с работы. Осталась дома, поила его чаем с малиной, давала сироп от кашля. К ночи температура спала до тридцати семи и пяти.
На второй день её вызвали – завоз товара в аптеку, напарница в отпуске, некому принимать.
– Справишься? – спросила она, натягивая куртку.
– Справлюсь.
Она поцеловала меня в щёку. Заглянула к Лёне – он спал. Ушла.
Я остался.
Лёня проснулся через час. Глаза блестели от жара, щёки красные. Он смотрел на меня – не мимо, как обычно, а прямо. Наверное, потому что болел. Или потому что не ожидал увидеть меня вместо мамы.
– Мама где? – спросил он. Голос хриплый, чужой.
– На работе. Скоро вернётся.
Он кивнул. Отвернулся к стене.
Я принёс градусник. Тридцать восемь и два. Опять поднялась. Дал сироп от температуры. Он выпил, скривился, посмотрел на меня с укором.
– Горький.
Это было первое слово за день. Не «хочу пить». Не «мне холодно». Просто – горький.
Я принёс воды. Он запил сироп, морщась. Лёг обратно на подушку.
Я сидел рядом на стуле. Смотрел на него. Не знал, что делать. Читать ему? Включить мультик? Просто сидеть?
– Тебе почитать? – спросил я.
Он покачал головой.
– Мультик включить?
Снова покачал.
Я остался сидеть. Он закрыл глаза. Я думал, заснул. Дыхание стало ровнее, глубже. Рука на одеяле расслабилась.
Но через несколько минут он сказал – тихо, не открывая глаз:
– Расскажи что-нибудь.
Я растерялся. Что рассказывать? Сказку? Историю из жизни? Анекдот Коланыча про тёщу и холодильник?
– Про что?
Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Зрачки расширены от температуры, взгляд мутноватый.
– Про когда ты был маленький.
Я задумался. Про детство? Какое? Было много всего. Двор, где рос. Драки с соседскими пацанами. Первая двойка. Первая любовь – Света из параллельного класса, которая не знала, что я существую.
И мало хорошего, если честно. Отец ушёл, мама работала на двух работах, денег не хватало, одежду донашивал с маминого брата, который был на пять лет старше.
Но он ждал, и я начал говорить.
Рассказал про двор, где рос. Про пятиэтажки, похожие друг на друга, как братья-близнецы. Про качели со скрипом, на которых мы раскачивались до тошноты. Про друга Сашку, который однажды залез на крышу гаража и боялся слезать два часа – мы стояли внизу и орали «Прыгай!», а он сидел на краю и ревел.
– И что? – спросил Лёня. – Прыгнул?
– Нет. Его мать пришла. С лестницей. Отругала так, что мы все испугались.
Лёня слабо улыбнулся. Первая улыбка за два дня.
Я рассказал про собаку Жулю, которая жила у соседей на первом этаже. Рыжая, лохматая, с одним порванным ухом. Она всегда встречала меня, когда я шёл из школы. Выбегала из подъезда, вертелась под ногами, лизала руки.
– А где она сейчас? – спросил Лёня.
– Умерла. Давно. Ей было много лет.
Он кивнул. Серьёзно, по-взрослому. Как будто понимал.
Потом спросил:
– А мама твоя где была?
– На работе. Она много работала.
– А папа?
Я помедлил. Не знал, как ответить. Говорить правду? Смягчить?
– Отец ушёл, когда мне было пять. Потом мама вышла замуж. За другого человека.
Лёня потрогал левое ухо – он всегда так делал, когда волновался или думал о чём-то. Большим и указательным пальцами, как будто проверял – на месте ли.
– За кого?
– За Виктора.
– Он был хороший?
Вопрос застал врасплох. Был ли Виктор хорошим? Я никогда не думал об этом так. Он просто был. Молчаливый мужчина, который жил с нами, работал на заводе, приходил домой пахнущий машинным маслом. Собирал меня в школу.
– Он... заботился, – сказал я наконец.
– Как?
И тут я понял, что не могу ответить просто. Потому что раньше не задавал себе этого вопроса всерьёз. Как заботился Виктор?
Он не обнимал меня – ни разу за шесть лет. Не хвалил – я не помню ни одного «молодец» или «умница». Не говорил «я тобой горжусь» – эти слова вообще не существовали в его словаре. Не ходил на школьные собрания. Не помогал с уроками. Не играл со мной в футбол во дворе.
Но он вставал в шесть утра каждый день. Готовил завтрак – яичницу или кашу, бутерброды с маслом и колбасой. Проверял мой портфель – молча, методично, каждую тетрадь. Завязывал шнурки – двойным узлом, чтобы не развязались.
Шесть лет. Каждый день. Молча.
– Он готовил мне завтрак, – сказал я. – И собирал в школу.
Лёня кивнул. Закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным – заснул.
А я сидел рядом и думал о том, чего никогда раньше не думал.
***
Температура спала на третий день. На четвёртый Лёня уже бегал по квартире, и Даша ловила его со словами «Ляг! Ты ещё болеешь!».
В понедельник он пошёл в школу. Всё вернулось в обычное русло.
Будильник в шесть тридцать. Завтрак – бутерброды, чай. Портфель – проверить. Шнурки – завязать.
Но что-то изменилось.
Он стал смотреть на меня. Не мимо, как раньше, а прямо. Ненадолго – секунду, две – но смотрел. И иногда – совсем редко – задавал вопросы.
– А почему небо синее?
Я не знал. Что-то про рассеивание света, кажется? Погуглил вечером, прочитал статью на простом языке. Утром рассказал ему – за завтраком, пока он жевал бутерброд.
– Потому что свет от солнца состоит из разных цветов. Синий рассеивается сильнее всех. Поэтому мы видим небо синим.
Он кивнул. Серьёзно, как будто понял. Может, и правда понял.
– А ночью почему чёрное?
– Потому что солнца нет. Нечему рассеиваться.
– А звёзды?
– Это другие солнца. Очень далеко.
Он доел бутерброд. Допил чай. Ничего не сказал, но на губах мелькнула тень улыбки.
На следующее утро был новый вопрос:
– А собаки понимают слова?
Опять не знал точно. Опять гуглил вечером.
– Учёные говорят, что собаки понимают до двухсот слов. Но больше – интонацию. Как ты говоришь. Добрый голос или злой.
Лёня задумался.
– А кошки?
– Кошки тоже. Но им всё равно.
Он засмеялся. Тихо, коротко – но засмеялся. Я почувствовал тепло в груди.
И вдруг понял: это много. Это очень много – когда тебя слушают.
Я вспомнил Виктора. Он никогда не гуглил. Интернета тогда не было толком. Но когда я спрашивал что-то – редко, потому что стеснялся – он отвечал. Коротко, по делу. Не отмахивался.
– Почему вода мокрая?
– Молекулы такие. Прилипают к коже.
– Почему трава зелёная?
– Хлорофилл. Вещество такое, для еды растений.
Я не понимал этих ответов тогда. Слова были незнакомые, сложные. Но я помню, что он отвечал. Не говорил «потом» или «отстань» или «спроси у матери». Отвечал.
Это тоже была забота. Просто я тогда не видел.
***
В конце февраля выпал снег. Много, за одну ночь – сантиметров двадцать. Город утонул в белом, машины буксовали на нечищеных дорогах, дворники матерились, сгребая сугробы с тротуаров.
Лёня смотрел в окно за завтраком. Глаза блестели – уже не от температуры, а от восторга.
– Можно слепить снеговика? – спросил он. Впервые спросил что-то такое. Не про уроки. Не про еду. Не про почему небо синее. Про снеговика.
– После школы, – сказал я. – Если снег не растает.
Он кивнул. Доел бутерброд быстрее обычного. Встал.
Я проверил портфель. Завязал шнурки. Подал куртку. Открыл дверь.
Он вышел. Остановился на пороге. Повернулся ко мне.
– Ты правда поможешь слепить?
– Правда.
Он смотрел на меня несколько секунд. Не мимо – в глаза. Потом кивнул и пошёл к лифту.
Я закрыл дверь. Стоял в прихожей и улыбался. Сам не знаю почему.
После школы мы лепили снеговика во дворе. Снег был липкий, идеальный для лепки. Я катал нижний шар – самый большой, тяжёлый. Лёня – средний и верхний. Он старался, пыхтел, щёки раскраснелись от мороза и усилий.
Морковку для носа мы забыли взять. Пришлось бежать домой – Лёня вызвался сам. Вернулся через пять минут, запыхавшийся, довольный.
– Вот!
Морковка была кривая, подвявшая. Идеальный нос.
Угольки для глаз нашли у подъезда – кто-то жёг что-то ночью, остались мелкие кусочки. Ветки для рук – с ближайшего куста. Старое ведро – из мусорки у соседнего дома.
Снеговик получился кособокий, с одним глазом выше другого и носом, смотрящим влево. Но он стоял. Наш снеговик.
Лёня смеялся. Впервые при мне смеялся по-настоящему – громко, запрокинув голову, показывая щербинку на месте выпавшего молочного зуба. И я почувствовал что-то странное в груди. Тепло. Давно забытое тепло.
Когда снеговик был готов, Лёня посмотрел на меня и сказал:
– Классный.
Одно слово. Но мне хватило.
Мы стояли рядом, смотрели на нашего снеговика. Руки замёрзли, ноги тоже. Но уходить не хотелось.
– Пошли домой, – сказал я наконец. – Чай пить.
Лёня кивнул. И вдруг – взял меня за руку. Просто так. Варежка в варежке.
Мы шли к подъезду, и я думал: может, Даша была права. Может, надо просто быть рядом. Остальное придёт.
***
Март начался оттепелью. Снеговик растаял за три дня. Сначала потерял ведро – оно свалилось и укатилось к детской площадке. Потом голову – она съехала набок и упала. Потом и туловище осело, расплылось, превратилось в грязную кучу.
Лёня расстроился. Смотрел в окно, где раньше стоял снеговик, и молчал.
– В следующем году нового слепим, – сказал я.
Он кивнул. Не очень убеждённо.
Но к вечеру отвлёкся – по телевизору шли мультики, и снеговик забылся.
А утренняя рутина продолжалась. Будильник. Завтрак. Портфель. Шнурки.
Теперь мы иногда разговаривали. О ерунде, о мелочах. О том, что видели по дороге в школу. О том, что было на уроках.
– Сегодня Мишка упал в лужу, – сказал он однажды за завтраком. – Прямо в самую большую. Брызги во все стороны. Все смеялись.
– А ты?
– Я тоже. – Он помолчал. – Но потом помог ему встать. И куртку отряхнул.
Я кивнул. Намазал ему второй бутерброд.
– Это правильно.
Он посмотрел на меня.
– Что правильно?
– Помочь. После того как посмеялся. Все смеются – это нормально. Смешно же, когда кто-то падает. Но помочь потом – это важнее.
Он задумался. Жевал медленно, глядя в стол. Потом сказал:
– Ты тоже так делаешь? Смеёшься, а потом помогаешь?
Я не знал, что ответить. Делаю ли я так? Наверное. Иногда. Когда получается. Когда не забываю, что после смеха нужно протянуть руку.
– Стараюсь, – сказал я.
Он кивнул. Доел бутерброд.
Я проверил портфель. Всё на месте. Лёня подошёл, поставил ногу на моё колено – как всегда.
И тут произошло странное.
Он наклонился. Посмотрел на шнурки. Потом на меня.
– Можно я сам попробую?
Я отпустил его ногу. Опустил руки.
Он присел на корточки. Взялся за шнурки. Попытался сделать петлю – руки путались, пальцы не слушались. Первая попытка провалилась – шнурок выскользнул. Вторая – тоже. Третья – узел получился, но тут же развязался.
Я смотрел. Не помогал. Не подсказывал. Ждал.
Он не сдавался. Снова и снова – петля, крючок, узел. Язык высунут от усердия, лоб нахмурен.
Через пять минут он завязал. Криво, одинарным узлом – развяжется через час, если не раньше. Но завязал. Сам.
Встал. Посмотрел на меня. Глаза сияли.
– Получилось!
– Получилось.
Я не стал говорить, что узел слабый. Не стал перевязывать. Пусть развяжется – на следующий раз сделает лучше.
Он надел куртку. Я застегнул молнию – это он пока не научился. Открыл дверь.
– Давай.
Он вышел. Остановился на пороге. Повернулся ко мне.
И сказал:
– Спасибо.
Одно слово. Тихо. Почти шёпотом.
Я замер.
Он уже шёл к лифту. Маленькая фигурка в синей куртке, шапка съехала набок, шарф размотался – как всегда. А я стоял в дверях и не мог двинуться.
Спасибо.
За полгода – первый раз.
За бутерброды, которые он ел молча каждое утро. За портфель, который я проверял, перебирая тетради и учебники. За шнурки, которые завязывал двойным узлом – чтобы не развязались на физкультуре. За ответы на вопросы про небо и собак. За снеговика. За всё, что делал молча, потому что не знал, как по-другому.
Спасибо.
И тут я вспомнил.
Шесть лет. Каждое утро. Виктор собирал меня в школу. Готовил завтрак – яичницу или кашу. Проверял портфель – каждую тетрадь, каждый учебник. Завязывал шнурки – двойным узлом.
И я ни разу – ни единого раза за шесть лет – не сказал ему спасибо.
Ни разу.
Мне было восемь, когда он начал. Потом девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.
Шесть лет он вставал в шесть утра – раньше, чем нужно было на работу. Шесть лет готовил мне еду – невкусную иногда, пережаренную, но готовил. Шесть лет проверял мой портфель – молча, методично. Шесть лет завязывал мои шнурки – приседая на корточки, ставя мою ногу на своё колено.
А потом я вырос. Пошёл в девятый класс. Стал собираться сам – мама сказала, что хватит уже, взрослый.
И не сказал ни слова. Ни спасибо. Ни до свидания. Ни «было хорошо».
Как будто так и надо. Как будто это ничего не стоило.
Я стоял в дверях и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Горло перехватило. Глаза защипало.
Восемнадцать лет.
Восемнадцать лет прошло с тех пор, как Виктор завязал мне шнурки в последний раз. И я ни разу – ни разу за это время – не подумал сказать ему спасибо.
Мне тридцать два. Виктору под шестьдесят. Он до сих пор живёт в той же хрущёвке – однокомнатной, с маленькой кухней и совмещённым санузлом. Мама умерла три года назад – быстро, за полгода. Виктор остался один.
Мы видимся на праздниках – Новый год, Девятое мая. Созваниваемся на дни рождения. Говорим о работе, о погоде, о здоровье. О чём угодно, только не о том, что важно.
Я закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Постоял минуту, глядя в потолок.
Потом достал телефон.
Номер Виктора был в контактах. «Виктор» – просто, без отчества, без «папа», без «отец». Хотя он был мне отцом. Шесть лет был отцом. Не по крови – по делам. По завтракам. По шнуркам.
Я нажал вызов.
Гудок. Второй. Третий.
– Да?
Его голос – низкий, чуть хрипловатый. Такой же, как двадцать лет назад. Только глуше, старше.
– Виктор, – сказал я. – Это Кирилл.
Пауза. Короткая. Он не ожидал звонка – я обычно звоню по выходным, а сегодня будний день.
– Случилось что?
Он всегда так. Сначала – о деле. О главном. Без пустых разговоров.
– Нет. Всё нормально. Я просто... – Голос сорвался. Я сглотнул. Откашлялся. – Я хотел сказать.
Тишина в трубке. Он ждал. Не торопил. Не переспрашивал. Как всегда – молча, терпеливо.
– Спасибо, – сказал я. – За всё. За завтраки. За портфель. За шнурки. За шесть лет. Я никогда не говорил, а надо было. Давно надо было.
Молчание.
Я слышал его дыхание в трубке. Тяжёлое, с присвистом – курит всю жизнь, бросить не может.
Потом он сказал:
– Ладно.
Одно слово. Как тогда – «вставай», «давай», «ладно». Он не умел по-другому. Не научился за шестьдесят лет.
Но я услышал в этом «ладно» то, чего раньше не слышал. Или не хотел слышать. Или не умел.
– Заезжай в воскресенье, – сказал он. – Пироги испеку. Мать научила, перед тем как... Ну. В общем. С капустой.
– Заеду, – сказал я. – Обязательно.
Он положил трубку.
Я стоял в прихожей с телефоном в руке. Смотрел на дверь, за которой десять минут назад скрылся Лёня.
Семилетний мальчик, который только учится завязывать шнурки. Который полгода молчал, а потом сказал одно слово. Самое важное слово.
И я подумал: может, так и передаётся. От одного молчаливого человека к другому. Через завтраки, которые готовишь в шесть утра. Через портфели, которые проверяешь каждый день. Через шнурки, которые завязываешь двойным узлом – чтобы не развязались.
Через годы, пока однажды кто-то не скажет «спасибо».
И тогда ты понимаешь – всё было не зря.
Я убрал телефон в карман. Посмотрел на часы – пора на работу. Надел куртку. Завязал шнурки – двойным узлом, как учил Виктор.
И пошёл.