«Война не забирает лучших.
Она забирает всех, а
возвращает — лишь тени…»
— Из записок неизвестного офицера, 1704 г.
К северо-востоку от Донаувёрта — угрюмого города-крепости, зажатого на слиянии рек Вёрниц и Дунай, — мрачно возвышались холмы Шелленберг. Именно здесь решалась судьба Баварии, и именно здесь небо решило разверзнуться. Дождь лил третьи сутки, превращая дороги в вязкое серое месиво, в котором бесследно тонули и надежды, и люди. К вечеру горизонт окрасился в зловещий багровый цвет — не от заката, а от тяжелого, маслянистого дыма горящих предместий. Воздух, пропитанный сыростью и гарью, стал почти осязаемым; он забивался в легкие, оставляя на языке горький привкус селитры и дешевого табака. Филипп стоял в первой шеренге атакующей колонны, чувствуя, как насквозь промокший мундир липнет к лопаткам ледяным саваном. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с грязью и потом, но он не шевелился. В руках он сжимал мушкет, дерево которого отсырело и казалось чужим, а примкнутый штык тускло поблескивал в сумерках, ожидая своего часа.
Рядом, тяжело дыша, стоял Томас Барлоу — сын плотника из Уитби, чей отец годами обтесывал дубовые плахи для эшафотов Дженкерсона-старшего. Глядя на крутой склон холма, где за бревенчатыми брустверами белели мундиры французов полка «Наварра», Томас сглотнул горький ком. Он был лишь малой частью огромного красного червя — шести тысяч англичан и голландцев, замерших перед этим подъемом и медленно дышащих в такт барабанам. Филипп чувствовал, как плечо друга мелко дрожит, прижимаясь к его собственному, и этот страх, общий на двоих, пах холодной гнилью. немытыми телами и промокшим сукном.
— Посмотри на этот холм, Фил... — прошептал Томас. — Мать твою, да их там тысячи! Это же чертова бойня. Мы не дойдем и до середины, сдохнем в этой канаве как крысы!
— Не считай их, Том. Просто… не считай, твою мать, — отрезал Филипп. Его голос прозвучал коротко и мертво, будто щелчок осечки в тишине. — Смотри в затылок капралу и переставляй ноги.
К пяти часам пополудни холм Шелленберг превратился в ревущую воронку, засасывающую в себя полки один за другим. Это не была красивая атака с картин. Это было медленное, мучительное карабканье вверх по склону, который за час стал кашей из глины, обрывков снаряжения и человеческого мяса. Люди, зажатые в этом аду, шаг за шагом втаптывали своих павших товарищей в баварскую землю, превращая склон в скользкую кровавую гору.
Филипп шел вперед, не чувствуя пальцев, намертво прикипевших к отсыревшему ложу мушкета; в голове набатом бил ритм барабана, а в ноздри забивался тяжелый, медный запах свежей крови, который не мог смыть даже бесконечный, секущий ливень.
Они замерли всего в тридцати шагах от вражеских брустверов. Здесь, на открытом склоне, время превратилось в бесконечную, тягучую пытку. Это были самые долгие двадцать минут в жизни Филиппа — состояние, когда им приказали стоять и вести огонь, пока французские гренадеры методично расстреливали их в упор. Он действовал подобно четко отлаженному часовому механизму: скусить патрон, засыпать порох, вогнать шомполом пулю. Отдача оружия сушила плечо, а губы стали черными от пороховой гари. Каждые несколько секунд строй за его спиной содрогался — картечь вырывала из шеренг по пять-шесть человек сразу. Филипп не оборачивался, но слышал, как затылком в грязь бьются те, с кем он еще на рассвете делил сухарь. Люди падали молча, сраженные свинцом, и ров впереди стремительно заполнялся телами, превращаясь в жуткую «лестницу» для тех, кто еще стоял на ногах.
— Стоять! Сомкнуть ряды! — Сержант Хакли ударил плашмя палашом по плечу замешкавшегося бедолагу. — Кто обернется — лично кишки выпущу! Жрать свинец, пока я не разрешил подыхать!
— За Королеву Анну! — этот единый, исступленный вопль, вырвавшийся одновременно из тысяч глоток, на мгновение перекрыл даже надсадный рев пушек.
— Вперед, сукины дети! — взревел Хакли, выталкивая колеблющихся из строя прямо под град пуль. — В штыки, я сказал! Грызите их зубами!
Филипп сорвался на бег, не чувствуя под собой ног. Когда до частокола осталось меньше двадцати ярдов, встречный шквал огня буквально ослепил его. Французские гренадеры, дождавшись, когда атакующие подползут вплотную, дали залп в упор. Это не было похоже на звук выстрелов; это был единый сокрушительный удар железного кулака, который в мгновение ока снес всех, кто бежал впереди. Дженкерсон успел заметить, как капрала перед ним буквально разорвало надвое, обдав стоящих рядом горячим, пахнущим медью, дождем.
Впереди — только оскаленные колья. Прыжок в ров был слепым, на чью-то еще теплую спину. Здесь, внизу, всё превратилось в беспорядочную свалку: в тесноте мушкеты стали бесполезны, и в ход пошли штыки. Пальцы судорожно сжали ружье, чувствуя, как сталь с вязким влажным сопротивлением находит первую податливую плоть. Перед глазами — лишь белое сукно чужого мундира, стремительно темнеющее от крови.
Филипп рванул мушкет на себя, но острие засело в чужих ребрах намертво. В ту же секунду его самого швырнуло на стену рва — кто-то из своих, ослепленный яростью, протаранил его плечом, пробиваясь к вражеским брустверам. Он попытался перехватить оружие за ствол, но сталь уже летела в ответ из сизого порохового марева. Боли не было. Только странный, холодный толчок и звук разрываемой плоти, который он услышал отчетливее, чем грохот пушек. Его взгляд зафиксировал, как штык входит в сукно, как ткань серой рубахи мгновенно тяжелеет от нахлынувшего багрянца…
Томас, вбитый в грязь чьим-то тяжелым сапогом, вынырнул из-под груды тел как раз в ту секунду, когда Филипп начал оседать. Грохот битвы вдруг стал фоновым шумом; все, что увидел Барлоу, — пальцы друга бессильно разжимаются, оставляя бесполезное ружье торчать в теле поверженного врага. Время словно остановило свой бег. Он рванулся вперед, сбивая с ног кого-то в белом мундире и не замечая штыков, свистящих у самого уха.
— Фил! — его крик беспомощно утонул в грохочущей канонаде.
Он врезался в Филиппа, подхватывая его, не давая сползти в месиво под ногами наступающей шеренги. Томас рухнул на колени, вжимаясь своим плечом в стену рва, и притянул друга к себе. Тот медленно поднял на него глаза, и Томас содрогнулся, увидев в них собственное отражение — перекошенное от ужаса, измазанное сажей лицо. Губы Филиппа судорожно дернулись в попытке что-то сказать, но вместо слов из уголка рта поползла густая темная струя, заливая подбородок и воротник.
Он из последних сил вцепился в рукав мундира Барлоу. Пальцы, черные от грязи и пороха, сжались на ткани так сильно, что костяшки побелели. Секунду они смотрели друг на друга — один с немым вопросом, другой с диким отчаяньем. А потом взгляд Филиппа, начал медленно стекленеть, словно за его зрачками задули последнюю свечу. Хватка ослабла. Рука бессильно соскользнула вниз, падая в багровую жижу рва…
— Нет! — Томас завыл, захлебываясь рыданиями и пороховым дымом, прижимая Филиппа к себе. — Нет, сука! Фил, держись! Я тебя вытащу! Я вынесу тебя, слышишь?!
— Бросай его! — над ними выросла тень сержанта Хакли. Его тяжелая рука рывком вздернула Томаса вверх за шиворот. — Ему ты уже не поможешь, Барлоу! Уходим, или ляжешь рядом!
В ту же секунду в тихой конюшне Уитби Итан Корнхилл согнулся пополам, выронив охапку сухого овса. Боль не пришла снаружи — она родилась глубоко под ребрами, раскаленная и яростная, словно в его грудь внезапно вогнали невидимый кусок разогретого железа. Итан рухнул в солому, жадно хватая ртом воздух. Он не понимал, откуда пришла эта внезапная, выжигающая нутро пустота, и почему в тишине сонного Йоркшира вдруг запахло гарью.
После рева Шелленберга тишина лазарета казалась физической болью. Она давила на перепонки, прерываемая лишь сухим кашлем умирающих и шарканьем санитарных подошв по грязным доскам пола. При каждом вдохе легкие наполнял тошнотворный смрад жженого сахара, дегтя и острого, едкого уксуса — так врачи пытались вытравить запах гниющей плоти.
Томас Барлоу сидел на краю соломенного тюфяка, вжавшись спиной в полотняную стену палатки. Его левая рука, перебинтованная серым тряпьем, пульсировала в такт бешеному сердцу, но он не чувствовал этой боли. Взгляд Томаса был прикован к собственному правому рукаву. Там, на выцветшем сукне мундира, запеклись бурые, почти черные отпечатки. Пять пятен, оставленных пальцами Филиппа, которые уже невозможно было оттереть — они въелись в ткань так же прочно, как и память о том, как эта хватка оборвалась.
Перед ним на коленях лежал лист бумаги, выменянный у санитара за остатки шнапса. Карандаш в пальцах, черных от въевшейся пороховой гари, казался непосильно тяжелым.
«Мистер Дженкерсон, сэр...» — Томас вывел эти буквы, и его рука задрожала так, что грифель прочертил уродливую ломанную линию.
Он представил кабинет в Уитби. Массивный стол, холодный свет из окна и глаза Палача — те самые, что смотрят сквозь человека, как сквозь пустое место. Томас понимал: если он напишет правду, если признается, что оставил Филиппа в той сточной канаве, старый Дженкерсон не станет слушать оправданий. Для него не существовало «чертовой бойни» или «Наварры». Был только факт: его сын мертв, а Томас Барлоу — жив.
«Ты вернулся, Барлоу, а он — нет?» — этот воображаемый голос хлестнул сильнее сержантского палаша.
Томас в ярости скомкал бумагу. Он не мог выдавить из себя ни слова. Каждое из них выглядело как смертный приговор самому себе. Он должен был заслонить друга. Должен был вытащить. Но вместо этого он позволил Хакли оттащить себя прочь.
— Трус... — прошептал он, и голос сорвался на хрип. — Гнида плотницкая...
Он взял второй лист. Рука дрожала так сильно, что Томас едва не сломал грифель.
«Сэр, Филипп... он пропал без вести в суматохе боя. Я видел, как его оттеснили к реке...»
Ложь обожгла пальцы. Он в ярости кромсал бумагу, и вокруг тюфяка росло кольцо из белых ошметков, напоминавших пепел от недавнего огня. Эти бумажные хлопья укрывали вину Томаса, но не могли заглушить тупую, ноющую пустоту внутри.
В палатке было темно, только редкие вспышки молний за холстом подсвечивали ряды стонущих людей. И в каждой такой вспышке Томас видел не стены лазарета, а ту самую канаву. Ему казалось: если он не найдет Филиппа, если не предаст его тело земле по-человечески, его собственная душа никогда не вернется в Уитби.
— Я найду тебя, Фил, — прошептал он, сжимая в кулаке остатки бумаги. — Слышишь? Найду, чего бы мне это ни стоило. Я не напишу ему, пока не буду знать наверняка.
Этой же ночью, когда дождь на мгновение затих, а сонный санитар отвернулся, чтобы приложиться к бутылке, Томас Барлоу, шатаясь от слабости, выскользнул из-под брезента лазарета и побрел обратно. Туда, где над холмом Шелленберг всё еще висела тишина, туда где поселилась сама Смерть.
Томас шел спотыкаясь, то и дело зарываясь лицом в скользкое месиво. Он уже не выбирал дорогу — просто карабкался вперед, отталкиваясь от липкой земли онемевшими руками и задыхаясь от собственной слабости. Каждый раз, когда ноги разъезжались и он снова падал в грязь, изо рта вырывалось лишь глухое рычание, заставлявшее изломанное тело двигаться дальше. Его вела не отвага, а тупое животное упрямство человека, которому больше нечего терять. Ледяной туман двигался над полем, словно души тысяч солдат, не желавших покидать это проклятое место.
Он нашел ров. Тот самый участок, где их полк захлебнулся собственной кровью. Теперь это была сплошная мешанина из грязи, обломков мушкетов и тел, которые санитарные команды еще не успели стащить в общие ямы.
— Филипп… — позвал он. Слабый, надтреснутый голос мгновенно растворился в пустоте.
Томас спустился вниз, по колено уходя в липкую жижу, и начал свой страшный обход. Он переворачивал трупы, заглядывал в остекленевшие лица, которые в лунном свете казались сделанными из серого воска. Он пачкал руки в застывшем холодном гное, он срывал ногти о задубевшую кожу, ища лучшего друга.
Барлоу нашел место, где стоял сержант. Обрывок знамени, втоптанный в жижу. Но там, где Филипп упал навзничь, где он сам удерживал его от падения… там была лишь глубокая рваная борозда от пушечного колеса.
— Где он?! — сорвался на хрип Томас, лихорадочно разрывая руками склизкий суглинок. — Ты же был здесь! Я же сам тебя здесь оставил!
Он копал, пока пальцы не превратились в кровавое месиво. Он перерыл каждый фут земли в радиусе десяти шагов. Нашел мушкет Филиппа — дерево было разбито в щепки, а штык погнут. Нашел его треуголку, растоптанную так сильно, что она стала частью грязи. Но самого тела не было.
Томас замер на коленях в пустой канаве. В нескольких шагах он заметил пару брошенных разрезанных сапог и окровавленные обрывки чулок. Мародеры. Они были здесь. Они обчистили каждого, кто не мог сопротивляться. Но мародеры забирают ценности, а не трупы. Никто в здравом уме не потащил бы мертвого наследника Палача через всё поле боя.
Холодный пот прошиб Томаса, хотя тяжелый воздух июльской ночи все еще хранил дневное тепло. В его голове, отяжелевшей от боли и лихорадочного бреда, билась одна-единственная мысль: Филипп не мог исчезнуть. Земля не могла проглотить его так быстро.
«Или он не был мертв…или…», — эта мысль, дикая и темная, как сама баварская ночь, заставила волосы на его голове зашевелиться.
Томас не сразу услышал тяжелый, чавкающий шаг за спиной — собственные рыдания и шум крови в ушах заглушали всё остальное. Он только успел поднять голову, пытаясь разглядеть что-то в сизом тумане, как тяжелая тень накрыла его. Удар приклада пришелся точно в затылок — глухой дробящий звук, который Барлоу почувствовал раньше, чем осознал боль. Мир мгновенно перекосился. Вспышка белого света перед глазами сменилась колючим роем искр, а размокшая земля, еще секунду назад казавшаяся чужой и враждебной, вдруг стала ласковой и теплой, принимая его лицо в свои объятия.
Последнее, что он зафиксировал затухающим сознанием, был чей-то грубый голос, прозвучавший над самой головой:
— Гляди, еще один недобиток. Сапоги вроде целые...
Затем пришла чернота…
Ада Феррон
#мистика #хоррор #исторический_роман #драма #война #проклятие #бавария #шелленберг #уитби #англия #атмосфера #литература #рассказ #судьба #палач #чтопочитать #темноефэнтези #история #18век #триллер