Холодный октябрьский дождь стучал в окно нашей кухни, когда раздался тот самый звонок. Я вытирала руки полотенцем и посмотрела на экран телефона. «Катя». Сердце неприятно ёкнуло — мы не общались с сестрой пару месяцев, с тех пор как она громко и скандально развелась.
– Алло, Катюш? – старалась вложить в голос побольше тепла.
В трубке послышались всхлипы, прерывистое дыхание. Голос звучал надломленно и жалко, совсем не по-катиному.
– Оль… Я не знаю, что мне делать. Мы с Сережкой буквально на улице. Его отец, этот козел, выставил нас, сказал, чтобы завтра же освобождали квартиру… Он же ее и купил, я ничего не могу сделать.
Я автоматически прижала трубку к уху крепче, оглянувшись на приоткрытую дверь в гостиную, где Михаил смотрел футбол.
– Успокойся, дыши. Где ты сейчас?
– На вокзале. С одним чемоданом. Оля, я умоляю… Можно мы к тебе? Хотя бы на пару недель, пока найду работу и снимем что-нибудь. Я больше не к кому. Сережка плачет…
В ее голосе слышалась настоящая, животная паника. И этот детский плач на заднем фоне. Что я могла ответить? Она же семья. Кровь.
– Конечно, приезжай. Сейчас же. Ты адрес помнишь?
Когда я положила трубку, в комнате повисла тишина, сквозь которую пробивался только голос комментатора из телевизора. Я медленно вышла в гостиную. Михаил полулежал на диване, но взгляд его был не на экране, а на мне.
– Кто звонил? – спросил он, уже по моему лицу понимая, что ничего хорошего.
– Катя. У нее беда. Ее выгнал муж, они с сыном буквально на улице. Я сказала, чтобы приезжали к нам. На пару недель, пока не опомнятся.
Михаил медленно сел, выключил телевизор пультом. Тишина стала абсолютной.
– Оля, подожди. «Приезжали к нам»? В нашу двушку? Где будет спать ее сын? Где она сама? У нас же Аленке и уголка для уроков нормального нет.
– Я думала, – засуетилась я. – Сережка на раскладушке в зале, Катя на диване. Это же ненадолго, Миш! Куда ей с пятилетним ребенком? К подругам по съемным углам кочевать? Она же сестра.
– Она сестра, которая три года с нами не общалась, потому что мы «скучные и живем как пенсионеры». Сестра, которая на юбилей мамы пришла с двумя телахранителями, как кинозвезда. А сейчас, когда прижало, сразу вспомнила о сестре.
Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. Так оно и было.
– Не надо так. У людей горе, развод. Она подавлена. Она просила о помощи всего на две недели. Я не могу ей отказать.
Михаил тяжело вздохнул, провел рукой по лицу. Этот жест означал, что он сдается, но не согласен.
– Ладно. Пусть приезжает. Но, Оля, запомни мои слова: с этой «парой недель» будет не все так просто. И пожалуйста, давай определим сразу срок. Чтобы не было «ой, еще недельку».
– Конечно, конечно! – обрадовалась я, садясь рядом и обнимая его. – Спасибо. Я знала, что ты поймешь.
Через два часа звонок в домофон прозвучал как набат. Я бросилась открывать. На пороге стояла Катя. Не та холеная, с шикарным маникюром и каре, которая смеялась над моим «деревенским» интерьером. Передо мной была исхудавшая женщина в помятом пальто, с синяками под глазами от бессонницы. За ее ноги цеплялся маленький Сережа, пряча лицо в складках ее куртки.
– Заходите же, быстрее, вы промокли! – засуетилась я, помогая втащить внушительный чемодан.
Катя молча переступила порог, осмотрела прихожую тем же оценивающим взглядом, но сейчас в нем не было высокомерия, только усталость и отрешенность.
– Привет, – хрипло сказала она.
Михаил появился в дверном проеме, кивнул.
– Катя. Проходи, размещайся.
– Привет, Миш. Прости за вторжение. По-другому никак.
– Ничего, – сухо ответил он. – Оля уже все устроила.
Вечером, после ужина, когда Сережа наконец уснул на раскладушке в зале, а мы сидели за чаем на кухне втроем, Катя как бы невзначай вытащила из сумки большую коробку.
– Оль, я твоей Аленке игрушку привезла. Маленький подарочек за хлопоты.
Она вручила мне коробку. Это была кукла из той самой серии, о которой моя дочь шептала мне полгода, показывая картинки в интернете. Та самая, которую я не могла себе позволить даже на день рождения — слишком дорого. А Катя купила ее просто так, «за хлопоты».
– Катя, это же… Это очень дорого! Ты не должна была!
– Пустяки, – махнула рукой сестра, но я поймала на ее лице короткую, едва уловимую вспышку старого выражения — удовлетворенного превосходства. – Мне сейчас не до подарков, но детям надо радовать. У Сережки таких три.
Я поблагодарила, чувствуя, как внутри все странно сжалось. Михаил, попивавший чай, просто поднял на меня взгляд. Молчаливый, тяжелый взгляд, в котором читалось: «Начинается». Я отряхнулась от этого ощущения. Она же просто хочет быть благодарной. Она в отчаянии. Все наладится.
Так начались эти «пару недель».
Первые дни пролетели в суете и видимой благодарности. Катя помогала по дому, мыла посуду после ужина, играла с Аленкой. Но к концу первой недели что-то начало меняться. Я встала рано, как обычно, чтобы собрать дочь в школу и приготовить завтрак. Войдя на кухню, я застала там сестру. Она стояла у плиты в моем же халате, ее волосы были собраны в небрежный пучок, и на столе уже дымилась сковорода с яичницей.
– Доброе утро! – весело бросила она мне через плечо. – Решила тебе помочь, раз уж я здесь. Садись, сейчас все будет готово.
Я замешкалась в дверях, чувствуя странное смущение, будто я гостья на собственной кухне.
– Спасибо, Катюш, но я же всегда сама… Михаил только определенную колбасу к яичнице ест.
– Ой, да ладно тебе! – она грациозно перевернула яичницу на тарелку. – Пусть мужчина хоть раз нормально позавтракает, а не всухомятку бутерброды хватает. Надо его баловать иногда.
Она произнесла это легко, но во фразе прозвучала такая интимная, почти хозяйская забота, что у меня внутри все похолодело. Михаил, зайдя на кухню, слегка удивился, увидев Катю у плиты, но лишь кивнул.
– Привет. Не стоило беспокоиться.
– Какие пустяки, Миш! Для семьи ничего не жалко. На, пробуй, – она поставила перед ним тарелку, лукаво прищурившись. – Говорят, яичницу у меня просто пальчики оближешь.
Я молча наливала чай, наблюдая, как Михаил, избегая моего взгляда, пробует завтрак.
– Ну как? – Катя облокотилась на стол рядом с ним, смотря прямо в лицо.
– Нормально. Спасибо.
– Вот видишь! – она торжествующе обернулась ко мне. – А твоя жена, я смотрю, тебя совсем не кормит. Все на своих диетах сидит, а мужчину надо плотно кормить, чтобы силы были.
Она рассмеялась, но в ее смехе не было беззлобной шутки. Была демонстрация. Михаил промычал что-то невнятное и уткнулся в телефон. В тот день он ушел на работу, почти не попрощавшись.
Наглость, с которой Катя начала занимать пространство, росла с каждым днем. «Пара недель» незаметно превратилась в месяц. Она купила свою собственную полотенце в нашу ванную – яркое, махровое, броского оранжевого цвета. Оно висело на вешалке рядом с нашими, скромно-синими, и кричало о своем присутствии. Она переставила банки со специями на кухне, «чтобы было удобнее». Ее косметика уверенной линией выстроилась на полочке в туалете.
Однажды вечером я готовила ужин, а Катя, сидя на табуретке, рассказывала о своей несчастной любви. Михаил зашел на кухню за водой.
– И представляешь, Миш, – сразу же обратилась к нему Катя, будто ждала этого момента. – Он оказался полным тряпкой. Никакой ответственности, никакой мужской твердости. Совсем не то, что вот вы, например. Вы же за дом, за семью настоящей скалой стоите.
Она смотрела на него с открытым, полным симпатии восхищением. Михаил неловко откашлялся.
– Да ничего особенного.
– Скромничаете! – Катя щелкнула языком. – Ольге с вами просто повезло. Не то что мне, дуре, всегда на каких-то пустышек попадаю.
– Катя, – вмешалась я тихо, чувствуя, как по телу разливается жар. – Может, накроешь на стол?
– Сейчас, сестренка, сейчас! – Она легко вскочила и, проходя мимо Михаила, будто случайно коснулась его руки. – Извините, я тут.
Он отдернул руку, как от огня, и быстро вышел из кухни. Я стояла, сжимая в руке половник, и смотрела ей вслед. Она обернулась на пороге, и на ее лице на мгновение мелькнуло выражение спокойной, почти кошачьей уверенности. Она знала, что делает.
Позже той же ночью, лежа рядом с бессонно ворочающимся Михаилом, я прошептала в темноту:
– Тебе не кажется, что Катя как-то… слишком старается с тобой?
Он долго молчал.
– Она просто благодарная. И хочет понравиться. Не придумывай.
Но в его голосе не было убежденности. Была усталость и какое-то напряжение.
– Месяц уже прошел, Миш. Она ни разу не заикнулась о работе или о том, чтобы снять жилье.
– Я знаю, – сухо ответил он. – Завтра поговорим. Всем вместе. Пора определяться.
Он повернулся на бок, спиной ко мне, давая понять, что разговор окончен. Я лежала и смотрела в потолок, слушая, как в соседней комнате сквозь тонкую стену доносится ровное дыхание моего ребенка и моего племянника, и думала о ярком оранжевом полотенце, висящем в нашей ванной. Оно казалось мне уже не просто полотенцем. Оно было похоже на флаг, который враг водружает на захваченной территории.
Тот самый разговор состоялся на следующее утро за завтраком, который на этот раз приготовила я. Воздух на кухне был густым и недвижным, будто перед грозой. Аленка, чувствуя напряжение, быстро съела кашу и убежала собираться. Сережа копошился с ложкой, украдкой поглядывая на взрослых.
Я отпила глоток кофе, чтобы придать голосу твердости, и начала первая.
– Катя, мы рады, что смогли помочь тебе в трудную минуту. Но прошло уже больше месяца. Как твои дела с поиском работы? Может, уже присмотрела какие-то варианты жилья?
Катя не подняла глаз от своей тарелки. Она медленно, с аккуратностью хирурга, намазывала масло на хлеб.
– Работу ищу, конечно. Но ты же понимаешь, Оль, с ребенком на руках... Не на ту же продавщицей в палатку идти. Нужно что-то стабильное, с графиком. А с жильем... – Она тяжело вздохнула, наконец посмотрев на меня. – Цены сейчас дикие. За те крохи, что я смогу получать сначала, нам снят разве что угол. Да и залог, первый-последний... У меня просто таких денег нет после всего этого кошмара.
Она говорила тихо и безнадежно, и в ее глазах стояла та самая покорность судьбе, которая когда-то заставила меня открыть ей дверь. Но теперь я видела не только это. Я видела, как ее взгляд на мгновение скользнул в сторону Михаила, оценивая его реакцию.
– Мы понимаем, – осторожно сказала я. – Но и мы не можем... У нас своя семья, свои планы. Ипотека, Аленка растет, ей скоро нужна будет своя комната.
– Вот об ипотеке я как раз и хотела поговорить! – вдруг оживилась Катя, как будто только и ждала этого слова. Она отложила нож и сложила руки на столе, принимая деловой вид. – Я все думала, как же мне отблагодарить вас за такое гостеприимство. И мне пришла в голову одна идея. Очень, кстати, здравая.
Михаил, до этого молча ковырявший вилкой в тарелке, медленно поднял голову. Его лицо было каменным.
– Какая идея? – спросил он ровным, безэмоциональным голосом.
– Вы же тут с ипотекой задыхаетесь, – начала Катя, ее слова полились плавно и убедительно, словно она репетировала эту речь. – Платежи огромные, проценты... А у меня сейчас как раз появится некоторая сумма. От продажи той самой квартиры, когда все разделят. Не вся, конечно, но хорошая часть.
Она сделала паузу, давая нам вникнуть. На кухне было слышно только тиканье часов.
– Я предлагаю вложить эти деньги в вашу квартиру. Погасить солидный кусок ипотеки, ну, или рефинансироваться на совсем других условиях. А мне... ну, выпишете какую-то долю. Совсем маленькую! Формальную. Чтобы я была не просто гостьей, а как бы причастной. Так сказать, совладелицей. И вам помощь огромная, и мне спокойно – есть крыша над головой, пока не встану на ноги. Семейный взаимовыгодный альянс.
Тишина после ее слов была оглушительной. Я смотрела на ее оживленное, вдруг помолодевшее лицо и не верила своим ушам. Михаил отодвинул тарелку. Звук фарфора по дереву прозвучал невероятно громко.
– Ты предлагаешь... стать совладелицей нашей квартиры? – переспросил он так медленно и четко, будто разговаривал с глухим.
– Ну да! Это же гениально, – Катя улыбнулась, но ее глаза бегали между нашими лицами, пытаясь уловить реакцию. – Я же вам не чужая, в конце концов! Мы сестры. И мы помогаем друг другу. Вы меня приютили, а я вас деньгами выручу. Все честно.
– Все честно? – Михаил встал. Он был невысокого роста, но в тот момент казался, что заполнил собой всю кухню. – А то, что, став даже минимальной совладелицей, ты получаешь законное право жить здесь сколько захочешь? И выгнать тебя мы уже не сможем? Это и есть твоя «пара недель», Катя?
Улыбка на лице сестры замерла и стала неестественной.
– Миш, что ты такое говоришь! Я же не собираюсь вас выселять или что-то требовать! Речь о помощи. Вы что, боитесь, что я, родная сестра, вас потом из собственного дома выкину?
– Именно этого мы и боимся, – холодно и абсолютно четко произнес Михаил. – Потому что по закону, если что, выселить даже владельца двадцатой доли – адская морока. А уж если между совладельцами конфликт... Ты становишься не гостем, Катя. Ты становишься проблемой, которую нельзя решить, просто попросив уехать. Это не помощь. Это ловушка.
Лицо Кати изменилось. Маска благодарной, несчастной сестры сползла, обнажив что-то жесткое и колючее. Ее глаза сузились.
– Очень трогательная забота о законе. А о родственной любви и доверии не думали? Или вы только и ждете, как бы от меня избавиться, чуть я перестала быть удобной? Я предлагаю реальное решение ваших финансовых проблем!
– Наших проблем быть не должно, если в нашем доме появляется человек, который за месяц перестал быть гостем, – ответил Михаил, ни на секунду не отводя от нее взгляда. – Мы не продаем доли в нашей квартире. Никому. И особенно родственникам. Это наше правило. И тебе пора, наконец, начать искать другие варианты.
Он повернулся и вышел из кухни. Через секунду мы услышали, как хлопнула дверь в прихожей – он ушел, даже не попрощавшись.
Я осталась сидеть напротив Кати. Она больше не пыталась улыбаться. Она смотрела на меня холодным, чужим взглядом.
– Ну что, сестренка? Твое слово. Ты тоже считаешь, что я ловушку вам готовлю?
Мне было трудно дышать. Но слова Михаила о законе, о праве собственности, которые он накануне, оказывается, проверил и обдумал, звучали в голове с железной логикой.
– Это не про доверие, Катя. Это про границы. Мы пустили тебя пожить, помочь. А ты хочешь не помочь, а встроиться. Навсегда. Или я ошибаюсь?
Она резко встала, и стул с грохотом отъехал назад.
– Понятно. Значит, я вам обуза. Лишняя. Хорошо же вы вдвоем против одной... – ее голос задрожал, но теперь это была не дрожь обиды, а сдерживаемая ярость. – Ничего. Обойдусь. Как-нибудь.
Она вышла из кухни, оставив меня одну среди запаха холодного кофе и грохочущей тишины. Сережа, сидевший все это время, притихший и испуганный, тихо заплакал. Я подошла, чтобы обнять его, но он отшатнулся и побежал за мамой.
Я стояла посреди кухни и смотрела на ту самую яркую оранжевую петлю ее полотенца на ручке холодильника. Кажется, Михаил был прав с самого первого дня. И этот «семейный совет» не разрешил ничего. Он только обозначил линию фронта. И война, похоже, только начиналась.
После того разговора в доме воцарилась ледяная тишина. Она была густой и осязаемой, как туман. Катя перестала готовить завтраки, перестала сидеть с нами на кухне по вечерам. Она превратилась в тихую, почти бесшумную тень, которая скользила по квартире от своей комнаты к ванной и обратно. Но это не было смирением. Это была концентрация. Чувствовалось, как напряжение накапливается в ней, как в сжатой пружине.
Михаил стал задерживаться на работе. Он говорил «проект, дедлайны», но я видела истинную причину в его усталых глазах — ему было невыносимо находиться в этой атмосфере. Мы с ним почти не разговаривали о Кате. Тема стала подобна раскаленному углю — касаться больно, а не трогать невозможно.
Единственным, кто, казалось, жил прежней жизнью, был Сережа. Детская способность адаптироваться поражала. Он подружился с Аленкой, и их смех, доносящийся из комнаты, был единственным светлым пятном в этих серых, тягучих днях.
Однажды, через неделю после ссоры, я зашла в комнату к девочкам, чтобы отнести постиранное белье. Аленка что-то увлеченно рисовала, а Сережа сидел на полу и строил башню из кубиков. Он был сосредоточен, его язык кончиком вылез из уголка рта.
– И что вы тут делаете, архитекторы? – попыталась я шутливо спросить.
– Я рисую наш новый дом, – сказала Аленка. – С большой комнатой для меня.
– А мы с мамой остаемся тут жить, – без отрыва от кубиков, просто констатируя факт, произнес Сережа. – Мама сказала. Навсегда. Она сказала тете по телефону, что дяде Мише с тобой плохо, а он хороший и им будет хорошо с нами.
Воздух выветрился из моих легких. Я медленно, чтобы не спугнуть, опустилась на корточки рядом с ним.
– Сереж, а когда мама это сказала? Ты, наверное, ошибся.
Мальчик наконец оторвал взгляд от башни и посмотрел на меня своими большими, честными глазами.
– Не ошибся. Вчера. Она в туалете говорила. А я конфету искал в шкафу в прихожей и слышал. Она еще сказала, что… что ты глупая и ничего не понимаешь.
Каждый его удар был точным и холодным, как гвоздь. Я попыталась улыбнуться.
– Ну, все мы иногда говорим разное, когда сердимся. Иди, достраивай свою крепость.
Я вышла из комнаты, закрыла за собой дверь и прислонилась к косяку, стараясь дышать ровно. «Навсегда». «Дяде Мише с тобой плохо». Это было уже не просто нахальство. Это был план.
Вечером того же дня Катя заперлась в ванной, чтобы принять душ. У Аленки разболелся зуб, и мне срочно понадобилось найти детский нурофен. Я знала, что в ящике тумбочки в зале, где сейчас жила Катя, могла быть аптечка. Я зашла туда. Комната была пуста. На раскладушке аккуратно лежала подушка и одеяло Сережи. На диване – смятое катино. А на столе, рядом с ее косметикой, стоял открытый ноутбук.
Экран был активен. Он не был заблокирован. Видимо, она отвлеклась на секунду, услышав плач Аленки, и вышла, не закрыв его. Мерцающий свет экрана манил, как огонек мотылька. Я знала, что не должна. Каждое приличное воспитание кричало внутри меня, что это низко, это подло – лезть в чужую переписку.
Но в ушах снова звучал голос Сережи: «Навсегда».
Я сделала шаг. Потом другой. Я оказалась перед столом. На экране был открыт мессенджер. И самое верхнее, самое свежее сообщение было от подруги Кати, Людмилы. И в этом сообщении, крупно, стояло мое имя.
Рука сама потянулась, чтобы прокрутить колесико мыши чуть вверх. Всего на несколько строк. И этого хватило.
Сообщение от Кати, отправленное вчера вечером: «Людь, ситуация контролируема. Они тут оба наивные, как дети. Оля – тряпка половая, вечно всех жалеет. Ее главный аргумент – «она же семья». Ха. А Миша… Миша перспективный. Нормальный мужик, просто скучает с ней. Если что, он разведется – и половина квартиры его. А уж с ним я как-нибудь договорюсь, он уже смотрит на меня не как на сестру. А там и моя доля пригодится. Главное – вписаться в эту халупу на законных основаниях, а там видно будет. Они не потянут ипотеку одни, я уверена».
Я отпрянула от стола, будто от раскаленной плиты. Кровь с гулом ударила в виски. В глазах потемнело. Я слышала стук собственного сердца где-то в горле. «Тряпка половая». «Перспективный». «Договорюсь». Каждая фраза была ударом ножа. Но хуже всего было то, что это не было сказано в пылу ссоры. Это был холодный, расчетливый, подробный разбор нашей жизни, наших слабостей. План действий.
Я услышала, как щелкнул замок в ванной, и дверь начала открываться. На автомате, движением, которого я сама потом не могла объяснить, я нажала на кнопку выключения монитора. Экран погас. Я развернулась и вышла из комнаты ровно в тот момент, когда Катя, в облаке пара и завернутая в свое оранжевое полотенце, появилась в коридоре.
– О, ты тут, – сказала она без интонации, проходя мимо.
– Да, – мой собственный голос прозвучал чужо и приглушенно, будто из-под ваты. – Искала нурофен для Аленки.
– Не видела, – бросила она через плечо и скрылась в своей комнате, прикрыв дверь.
Я вернулась на кухню, села на стул и уставилась в стену. Ярости не было. Сначала не было ничего. Пустота. А потом, медленно, из этой пустоты стало подниматься холодное, стальное, абсолютно чужое чувство. Это была не обида. Это была решимость. Тот человек, который только что читал эти сообщения, та Ольга, которая всех жалела и верила в «семью», — она осталась там, у того стола. Теперь во мне было что-то другое.
Они смотрели на нас как на ресурс. На квартиру. На мужчину. На нашу наивность. Катя думала, что играет в свою игру. Хорошо. Значит, теперь будет игра. Но правила в ней устанавливаю уже не она.
Я взяла телефон и написала Михаилу короткое сообщение: «Приезжай, пожалуйста, пораньше. Надо серьезно поговорить. Найдем способ».
Михаил приехал раньше обычного. Он вошел в квартиру с таким видом, будто возвращался не с работы, а с поля боя, на котором уже знал расстановку сил. Я встретила его в прихожей, и мы, не говоря ни слова, прошли в нашу спальню, прикрыв дверь. Звук щелчка замка прозвучал как точка отсчета нового времени.
– Что случилось? – спросил он тихо, садясь на край кровати. Его лицо было усталым, но собранным.
Я села рядом. Вдруг все слова, которые я готовила, показались ненужными. Я просто выдохнула самое главное.
– У нее план, Миш. Подробный, мерзкий и расчетливый. Она не просто хочет пожить. Она хочет квартиру. И, кажется, не только квартиру.
Я рассказала ему все. О словах Сережи. Об открытом ноутбуке. О переписке, где я была «тряпкой», а он – «перспективным мужиком». Где наша семья рассматривалась как слабое звено, которое можно разорвать, а квартиру – как законную добычу, в которую нужно только «вписаться на законных основаниях».
Михаил слушал, не перебивая. Его лицо становилось все более каменным, но в глазах, по мере моего рассказа, разгорался холодный, ясный огонь. Когда я закончила, в комнате повисло молчание. Он взял мою руку. Его ладонь была теплой и твердой.
– Значит, война, – произнес он негромко, и в этих словах не было ни паники, ни злобы. Была констатация факта. – Они думают, что мы наивные лохи, которых можно обойти. Хорошо. Значит, теперь мы перестанем быть наивными.
– Но что мы можем сделать? – спросила я, чувствуя, как от его спокойствия во мне тоже проступает решимость, вытесняя остатки паники. – Выгнать? Она не уйдет. Устраивать скандал? Это только даст ей повод играть жертву.
– Выгнать силой нельзя, ты права. Но ее можно выманить. Заставить добровольно выйти за порог, после чего просто не впустить обратно. Сменить замки. По закону, если у нее нет прописки и договора аренды, а она вышла из помещения добровольно – все. Она гость, которого больше не пускают в дом. – Он говорил четко, видно было, что он уже обдумывал эту возможность. – Но для этого ей нужно дать повод поверить, что ее план срабатывает. Что мы разругались, что ты ушла, а она... получила шанс.
Мне стало холодно от понимания, что он предлагает.
– Ты хочешь... чтобы мы притворились, что разругались? А ты... сблизился с ней?
– Нет, – резко ответил он. – Не сблизился. Дал ей надежду. Надежду, которую она, судя по всему, уже лелеет. Мы сыграем на ее уверенности. На ее жажде все это заполучить. Она должна поверить, что между нами трещина, в которую она может просочиться.
Это был опасный, почти циничный план. Но другого выхода, глядя в его спокойные, уставшие глаза, я не видела. Доверие было отравлено. Родственные чувства использованы как оружие. Оставалось ответить тем же.
– Хорошо, – тихо сказала я. – Но я должна быть в курсе всего. Каждого шага.
– Конечно. Это наш общий фронт.
Мы обсудили детали. Это было похоже на планирование военной операции. Завтра, за ужином, мы начнем. Михаил должен будет изобразить разочарование, отстраненность. Сказать что-то вроде «устал от этой вечной склоки». Я – вспылить, сделать вид, что обижена его холодностью. Уйти спать в комнату к Аленке. Оставить их одних.
Сердце сжималось от гадливости предстоящей игры, но альтернатива – жить с этой змеей под одной крышей, ожидая, когда она укусит, – была невыносима.
На следующий вечер атмосфера за ужином была натянутой, как струна. Катя молча ковыряла вилкой в салате, изредка бросая на нас колючие взгляды. Мы с Михаилом почти не разговаривали. Аленка и Сережа, чувствуя неладное, тоже молчали.
И вот, Михаил отложил вилку. Звук был негромким, но в тишине он прозвучал, как выстрел.
– Надоело все, – сказал он глухо, глядя в тарелку. – Просто надоело. Вечная напряженность дома. Как на минном поле.
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это была его реплика. Вход в роль.
– А ты думаешь, мне приятно? – отозвалась я, вкладывая в голос нужную смесь обиды и усталости. – Я между двух огней! С одной стороны родная сестра, с другой – муж. И всем нужно угодить!
– Никому не нужно угождать! – он повысил голос, и это прозвучало настолько естественно, что я сама на миг испугалась. – Нужно просто жить! А у нас тут коммунальная квартира какая-то с психозами!
– Прекрати! – я встала, чтобы моя игра выглядела убедительнее. – Ты вообще не пытаешься понять!
– Я устал пытаться, – он откинулся на спинку стула, и его взгляд, полный искусно подделанного разочарования, скользнул мимо меня, будто я была пустым местом. – Просто устал.
Я посмотрела на Катю. Она не ела. Она наблюдала. Ее глаза, острые и внимательные, метались от Михаила ко мне и обратно. В них читался азарт хищника, почуявшего слабину в стаде.
– Я не хочу это слушать, – прошептала я с наигранной дрожью в голосе. – Аленка, пойдем, спать.
Я увела дочь из-за стола, оставив на кухне Михаила и Катю. За закрытой дверью детской я прижалась лбом к прохладному стеклу окна, слушая стук собственного сердца. Театр был запущен. Теперь все зависело от того, насколько жадна и самоуверенна была актриса на нашей кухне.
Прошло около получаса. Я вышла в коридор за стаканом воды. Из кухни доносились приглушенные голоса. Я замерла у двери.
Голос Кати, тихий, сочувствующий, медовый: – ...понимаю тебя, Миш. Она всегда была такой... эмоциональной. Не умеет держать себя в руках. Ты же мужчина, тебе нужны покой и поддержка, а не истерики.
Пауза. Потом голос Михаила, нарочито усталый, разбитый: – Да уж... поддержки от нее не дождешься. Иногда кажется, что мы с Олей... совершенно разные люди. И живем в разных мирах.
– Вот видишь! – в голосе Кати зазвенела торжествующая нотка, которую она тут же погасила, добавив тепла. – А я всегда думала, что ты... что ты человек надежный. Основательный. Она тебя просто не ценит.
Я больше не могла слушать. Меня тошнило от этой игры, от ее сладкого, ядовитого голоса, от того, как точно она велась на приманку. Я вернулась в комнату к дочери, легла рядом и уставилась в потолок.
Он рисковал. Рисковал сильно. Но он делал это для нас. Чтобы вернуть нам наш дом. И теперь мне оставалось только ждать и верить в него, в его хладнокровие, в нашу общую цель.
Война из пассивной стала активной. Первый ход был сделан. Теперь мы ждали ответной реакции противника. А судя по медовым интонациям за стеной, реакция обещала быть именно такой, на какую мы и рассчитывали.
На следующее утро Катя проснулась другим человеком. Точнее, вернулась к тому человеку, каким была до развода: уверенным, энергичным, с легкой вызывающей улыбкой. Она напевала что-то себе под нос, когда готовила кофе, и ее взгляд, скользнувший по мне, был уже не колючим, а снисходительным, почти собственническим.
– Доброе утро, сестренка, – бросила она, и в этом обрашении звучала неподдельная легкость. – Выспалась? Миша уже ушел, торопился.
Она сказала «Миша», а не «Михаил» или «твой муж». Маленькая деталь, которая резанула слух. Я промычала что-то в ответ и принялась собирать завтрак для Аленки, стараясь не встречаться с ней глазами. Страх, что наша игра раскроется, смешивался с омерзением.
Весь день Катя была необычайно активна. Она вымыла полы в зале, протерла пыль, хотя я не просила. Она делала это с видом хозяйки, которая наводит порядок в своем владении. Днем она зашла ко мне в комнату, где я работала за ноутбуком.
– Оль, слушай, я тут подумала, – начала она, присаживаясь на край моей кровати без приглашения. – Нам же надо как-то налаживать быт. Давай я буду забирать детей из сада и школы? Тебе же удобнее, освободится время. А вечером я могу готовить. У тебя руки не оттуда растут, это же понятно, а я Мише… то есть, вам, – она тут же поправилась, но это было уже неважно, – могу и котлетки настоящие сделать, и борщ.
Она предлагала взять на себя функции жены. Постепенно, но неуклонно.
– Спасибо, Катя, – сухо ответила я, не отрываясь от экрана. – Но у нас все отлажено. Не надо.
– Как знаешь, – она пожала плечами, но в ее голосе не было обиды. Была уверенность, что это временно. Что скоро все изменится по-настоящему.
Кульминация наступила вечером. Михаил пришел поздно, выглядел уставшим – на этот раз не наигранно, а по-настоящему. Я уложила Аленку и сделала вид, что ложилась спать рано, закрывшись в нашей спальне. Но не спала. Я сидела у двери, прислушиваясь. В одной руке я сжимала телефон с запущенным диктофоном. В другой – собственное бешено колотящееся сердце.
Сначала доносились лишь невнятные обрывки фраз, звон посуды – они ужинали на кухне. Потом тишина. Потом – голоса в гостиной. Я бесшумно приоткрыла дверь спальни и проскользнула в темный коридор, прижавшись к стене. Мне был виден кусок гостиной: Михаил сидел в кресле, Катя – на диване, подогнув под себя ноги. Между ними на столе стояла чашка, ее чашка.
– ...и вообще не понимаю, как ты это терпишь, – лился медовый, ядовитый голос Кати. – Ты же сам все видишь. Она тебя не ценит. Ты – добытчик, ты – опора, а она вечно ноет, вечно недовольна. Такие женщины не понимают мужчин, как мы.
– Мы? – тихо переспросил Михаил. Его спина была ко мне, но я слышала в его голосе ту самую усталую отстраненность, которая должна была сыграть роль крючка.
– Ну да, мы, – Катя сделала паузу, и я представила, как она томно опускает ресницы. – Я-то вижу, какой ты на самом деле. Надежный. Сильный. Заслуживающий совершенно другой жизни, другого отношения.
Тишина. Потом скрип кресла – Михаил, видимо, поменял позу.
– Иногда и правда кажется, что все пошло не так, – произнес он, и в этих словах была такая искусно подделанная горечь, что у меня к горлу подкатил ком. – Но что поделаешь... Семья, дочь, общие обязательства.
– Обязательства – это одно, – страстно прошептала Катя. Ее голос стал ближе, будто она наклонилась вперед. – А счастье – совсем другое. Ты заслуживаешь счастья, Миш. Ты не должен хорошеть в этой... в этой трясине непонимания.
Еще скрип. Пауза стала такой густой, что я перестала дышать.
– Катя... не надо, – сказал Михаил, но уже без прежней твердости. С оттенком слабости, на которую должен был клюнуть хищник.
– Почему не надо? – ее голос прозвучал совсем рядом, почти вкрадчиво. – Я же все вижу. И я здесь. Всегда готова тебя понять и поддержать. По-настоящему.
Я не выдержала. Я не могла больше слушать этот фарс, эту отраву, которую она лила в его уши, даже зная, что это игра. Я сделала шаг из темноты коридора и включила свет в гостиной.
Резкий электрический свет залил комнату, заставив их обоих вздрогнуть. Картина была именно такой, какую я ожидала увидеть и какую боялась увидеть. Катя стояла перед креслом Михаила, склонившись к нему. Ее рука была протянута, чтобы коснуться его руки. На ее лице застыло выражение нежной участия, которое под светом лампы выглядело гротескно и фальшиво.
– Ольга... – выдавила она, резко выпрямляясь. На ее лице мелькнула паника, быстро сменившаяся наглой бравадой. – Ты чего не спишь? Мы тут просто... разговаривали.
Михаил медленно поднялся из кресла. Его лицо было спокойным и холодным. Он больше не играл.
– Да, разговаривали, – сказал он. – Очень поучительный разговор.
Я подняла руку с телефоном. Экран был обращен к ней, на нем горела красная точка записи.
– Все. Разговор окончен, Катя. Я все слышала. И, что еще важнее, – я слегка потрясла телефоном, – все записала. Про «трясину». Про то, как ты готова «понять и поддержать» моего мужа. Про то, как я его «не ценю». Хочешь, проиграю с самого начала?
Лицо Кати совершило стремительный путь от испуга к злости, а затем к той самой холодной, расчетливой ярости, которую я видела в переписке. Маска разбилась вдребезги, и из-под осколков смотрело настоящее лицо – жестокое и алчное.
– Ах ты стерва! – выдохнула она, и в ее голосе не осталось ни капли сладости. – Подслушивала! Записывала! Низкая, подлая тварь!
– Это я низкая? – мой голос, наконец, сорвался с тихих петель, в которых я его держала все эти недели. – Это я подло планировала, как разрушить семью сестры? Как влезть в ее квартиру и к ее мужу? Кто здесь тварь, Катя?
Она не стала оправдываться. Она набросилась.
– Да ты вообще без меня тут сдохла бы со своей ипотекой! Я тебе реальный выход предлагала! Благодарить должна была, что родная сестра тебя из долгов вытащить готова! А ты со своим нищебродским самолюбием... Да вы оба – два сапога пара! Жадные, ограниченные убожества!
Она выкрикивала это, срываясь на визг, тыча пальцем то в меня, то в Михаила. Слез не было. Была только пена бессильной злобы.
– Хватит, – тихо, но так, что перекрыло ее визг, сказал Михаил. Он подошел ко мне и встал рядом. Солидно. Единым фронтом. – Ты высказалась. Теперь послушай. Завтра ты собираешь свои вещи и съезжаешь. Добровольно. Пока мы не вызвали полицию и не предоставили им эту запись, на которой ты признаешься в намерении разрушить нашу семью с целью завладения имуществом. Это уже попахивает не просто хамством, Катя. Это уголовщина.
Слово «полиция» остудило ее, как ушат ледяной воды. Она замерла, тяжело дыша.
– Вы... вы не посмеете. Я вам квартиру испорчу! Я... я в соцсетях напишу, какие вы изверги, родную сестру с ребенком на улицу выгоняете!
– Пиши, – пожал я плечами, и это движение далось мне с неожиданной легкостью. – У нас есть запись. И сотня свидетелей в виде соседей, которые видели, как ты здесь обосновалась. И юридическое право не пускать в свой дом постороннего человека без прописки и договора. Выметайся. Сейчас.
Она стояла, дрожа от ярости, глядя на нас ненавидящим взглядом, в котором уже не было ни капли родственного. Была только злоба проигравшего игрока, которого поймали на шулерстве.
– Хорошо... Хорошо! – прошипела она, наконец. – Я уеду. Вы еще пожалеете об этом. Оба.
Она резко развернулась и, громко хлопнув дверью в комнату, где спал ее сын, заперлась там.
Мы с Михаилом остались одни в центре гостиной, в звенящей тишине, которую только что разрывали крики. Свет казался слишком ярким, обнажающим каждую пылинку на ковре и каждый изъян в наших душах.
– Все получилось, – тихо сказала я, и голос мой вдруг задрожал. Теперь, когда напряжение спало, накатила пустота и содрогание от всего пережитого.
– Не все, – поправил Михаил, обнимая меня за плечи. Его рука была твердой и надежной. – Она еще здесь. И завтра будет самый тяжелый день. Но мы прошли самую страшную часть. Мы вытащили ее на свет. Теперь она видна. И с видимым врагом уже можно бороться.
Я кивнула, прижавшись лбом к его плечу. Война не закончилась. Она только вступила в новую, открытую фазу. Но мы были вместе. И у нас на руках было главное оружие – правда, холодная и неприятная, но наша. И Катя, запертая в своей комнате, наконец-то это поняла.
Ночь прошла в тревожной, взвинченной тишине. За дверью комнаты, где заперлась Катя с сыном, не было слышно ни звука. Казалось, даже стены дома затаили дыхание в ожидании утра. Мы с Михаилом не ложились. Сидели на кухне при тусклом свете ночника, пили чай, который давно остыл, и молчали. Слова были уже не нужны. Все, что можно было обсудить, обсудили. Теперь оставалось ждать.
– Завтра она может не открыть дверь, – тихо проговорила я, глядя на темный квадрат окна.
– Откроет. Или мы ее откроем. С помощью тех, у кого есть на это право, – так же тихо ответил Михаил. В его голосе не было злорадства. Была усталая решимость.
С первыми лучами солнца, едва мы услышали за стеной негромкие шаги и детский голос, мы позвонили в дверь. Не в общую, а прямо в дверь их комнаты.
– Катя. Нам нужно поговорить. О выезде.
Дверь распахнулась почти сразу. Видимо, она тоже не спала. Катя стояла на пороге. Она выглядела уставшей, но собранной. Ее глаза были сухими и холодными. На ней была та же одежда, что и вчера. Рядом, держась за полу ее халата, стоял Сережа, испуганно смотревший на нас.
– Я передумала, – ровным, безэмоциональным голосом заявила она. – Я никуда не поеду. Вы не имеете права меня выгонять. Я тут прожила месяц, вещи мои здесь, ребенок привык. Это теперь мое место жительства. Если будете настаивать, вызову полицию сама. Скажу, что вы угрожаете мне и моему ребенку, пытаетесь незаконно выселить.
Это был другой подход. Не истерика, не оскорбления. Холодная, наглая уверенность в своей правоте, построенная на абсолютном игнорировании реальности. Михаил вздохнул.
– Как хочешь. Тогда вызовем мы.
Он набрал номер участкового. Разговор был коротким. Через сорок минут в нашей прихожей стоял молодой, с усталым видом полицейский, участковый уполномоченный Артем Сергеевич. Он внимательно, без особого интереса выслушал две версии.
Наша: гостья, приехавшая на время, отказывается освободить помещение, угрожает, ведет себя агрессивно, у нас есть аудиозапись, подтверждающая ее корыстные мотивы.
Ее: родная сестра с ребенком, оказавшаяся в трудной жизненной ситуации, приютили, а теперь выгоняют на улицу, творят произвол, морально давят, угрожают.
Участковый потер переносицу.
– Прописана она здесь?
– Нет, – ответили мы хором.
– Договор аренды, расписка, хоть какие-то документы о вселении есть?
– Нет, – сказали мы. – Мы просто пустили пожить, как родную.
– Вот именно что как родную! – тут же вставила Катя, голос ее снова стал слезливым и жалобным. – А теперь пользуются тем, что ничего не оформлено! Ребенка моего травмируют!
– Гражданка, успокойтесь, – устало сказал участковый. – Ситуация, в общем-то, рядовая. Вы не зарегистрированы, договора нет. Юридически вы – гость. Хозяева вправе не пускать гостя в свое жилище. Если вы отказываетесь освободить помещение добровольно, это может быть расценено как самоуправство. Лучше всего решить вопрос миром.
– Миром? – закричала Катя, снова срываясь на визг, увидев, что формальности не на ее стороне. – Они мне жизнь устраивают! Они меня оскорбляют! Я требую компенсацию за моральный ущерб! За ремонт, который я тут сделала! Полы мыла, пыль протирала! Или пусть оплачивают мне гостиницу до того, как я найду жилье! Или пусть выкупят мою долю в нашей с сестрой наследственной даче! Она же полагается мне!
Это был новый виток. Она хваталась за все, что могло стать хоть какой-то нитью, за которую можно было зацепиться. Участковый смотрел на нее с нарастающим раздражением.
– Компенсации, гражданка, взыскиваются через суд. И для этого нужны основания. Фактов причинения ущерба или доказательств ваших финансовых вложений я не вижу. Ваши претензии носят гражданско-правовой характер. Мой совет – соберите вещи и покиньте квартиру. В противном случае я составлю протокол о самоуправстве в отношении вас, а этих граждан попрошу предоставить ваши вещи за порог. Ребенка, конечно, жалко, но закон есть закон.
Катя поняла, что игра в «обиженную родственницу» с полицией не прошла. Ее лицо исказила злоба.
– Значит, вы на их стороне? Понятно. Система всегда против простого человека! Я пойду выше! В прокуратуру! В СМИ напишу!
– Это ваше право, – пожал плечами участковый. – Но помещение освободить вам придется. Сейчас. Или я начну составлять документы.
Видимо, угроза протокола и официального бумаготворчества подействовала. Катя, бормоча что-то невнятное под нос о расплате, резко развернулась и начала швырять свои вещи в тот самый чемодан, с которым приехала месяц назад. Делала она это с таким грохотом и злобой, будто хотела разнести стены. Она сдернула со стены в зале свое оранжевое полотенце, швырнула его в сумку. Собирала свои баночки с косметикой, при этом придирчиво осматривая нашу полку в ванной, словно выискивая, что бы еще можно было прихватить «в компенсацию».
Потом она зашла в комнату к Аленке. Сердце у меня упало. Я бросилась за ней.
– Что тебе нужно?
– Мое, – бросила она через плечо. И подойдя к полке, где среди других игрушек стояла та самая дорогая кукла, та, что была «подарком за хлопоты», она схватила ее.
– Это же ты подарила Аленке! – не выдержала я.
– Подарила при определенных условиях, – холодно ответила Катя, не глядя на меня. – Условия не выполнены. Значит, подарок не состоялся.
Она сунула куклу в пакет, взяла за руку плачущего Сережу, который никак не мог понять, почему они опять уезжают, и выкатила нагруженный чемодан в прихожую.
Участковый, наблюдавший за этой сценой с каменным лицом, кивнул нам.
– Проводите их до выхода из подъезда. После этого можете сменить замки, если есть опасения. Рекомендую. И на будущее – даже с родней все фиксируйте на бумаге.
Он ушел первым. Мы молча стояли в прихожей, глядя на Катю, которая с ненавистью оглядывала квартиру в последний раз.
– Ты довольна? – прошипела она, глядя прямо на меня. – Выгнала сестру. Настоящая хозяйка выискалась. Не переживай, мы еще встретимся. На дележке маминой дачи. Я тебе тогда такого намешаю...
– Выходи, Катя, – устало сказал Михаил, открывая входную дверь. – Все кончено.
Она швырнула чемодан за порог, толкнула вперед Сережу и сама вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком.
Тишина, которая воцарилась после этого, была иной. Не напряженной, а пустой, звенящей. Будто после долгой, изматывающей болезни вдруг наступила тишина выздоровления, к которой надо было привыкнуть. Я облокотилась на стену, и вдруг все тело затряслось от нервной дрожи, которую я сдерживала все это время.
Михаил подошел и просто обнял меня, крепко и молча. Мы стояли так посреди прихожей, в которой больше не висело чужое пальто, не стояли чужие ботинки.
– Все, – прошептал он наконец. – Выгнали.
– Она не оставит это просто так, – сказала я, прижимаясь лбом к его плечу. – Дача... Она будет использовать любой повод.
– Пусть пробует. Теперь мы знаем, с кем имеем дело. И будем готовы. А сегодня... Сегодня нам нужно просто побыть дома. В нашем доме.
Мы прошли в гостиную. Я села на диван, тот самый, где она сидела вчера вечером, подогнув ноги, и лила свой яд в уши моему мужу. Солнце светило в окно, освещая пылинки, кружащиеся в воздухе. Битва за стены была выиграна. Но война, как я чувствовала, была еще далека от завершения. Оставалась дача. Оставалась злоба. Оставались выжженные поля там, где когда-то была семья. И это была самая тяжелая потеря, которую предстояло осознать.
После отъезда Кати в квартире установилась непривычная, звенящая тишина. Она не была спокойной. Она была уставшей, выгоревшей, как поле после битвы. Мы с Михаилом молча поменяли замок на входной двери. Скрип нового ключа в скважине прозвучал как финальная точка в этой истории. Или как точка отсчета новой.
Первые дни прошли в странной прострации. Мы ходили по квартире, натыкаясь друг на друга, словно не зная, как теперь жить без этого постоянного фонового напряжения. Аленка несколько раз спрашивала про Сережу и тетю Катю. Мы отвечали уклончиво: «Они съехали, у них теперь свой дом». Большего объяснения для детского сердца пока не находилось.
Через неделю, в субботу утром, мы сидели за завтраком. Солнце светило в окно, падая на вазу с полевыми цветами, которые Аленка собрала на прогулке. Тишина была уже не пугающей, а почти мирной.
– Знаешь, что самое страшное? – сказала я, неожиданно для себя самой. Голос прозвучал хрипло, будто я давно не говорила.
Михаил отложил газету и посмотрел на меня.
– Я все думаю... не мы ли сами во всем виноваты? Что-то упустили, недодали, что превратило ее в такое... – я не нашла слова.
– Нет, – ответил он твердо, но без злобы. – Ты не виновата. Я не виноват. Мы дали кров. Мы предложили помощь. Виноват тот, кто принимает доброту за слабость и видит в ней возможность для наживы. У нее был выбор. Она выбрала именно этот путь. Полностью. Осознанно.
– Но она же сестра, Миш. Кровь. Как можно вот так... выбросить из сердца?
– Она сама себя оттуда выбросила, – он вздохнул и потянулся за моей рукой. – Ты не выгоняла сестру. Ты защищала свой дом от чужого, агрессивного человека, который случайно оказался с тобой в родстве. Это разные вещи.
Я знала, что он прав. Но знание и чувство жили в разных комнатах моей души и отказывались встречаться.
– Она говорила про дачу, – напомнила я, и в груди снова сжалось знакомое холодное кольцо тревоги.
– Пусть говорит. Мамина дача – это шесть соток старой земли и домик, который скоро развалится. Ее доля – условность. Но да, она будет использовать это. Как крючок, за который можно зацепиться, чтобы продолжать терзать нас. Нам нужно быть готовыми.
– Как? Снова суды, скандалы? – в голосе моем прозвучала физическая усталость от самой мысли.
– Нет. По-другому. Холодно и по закону. Мы найдем юриста. Оформим все так, чтобы ее претензии разбивались о факты. Если захочет выкупить ее долю – предложим рыночную цену, но без скидок «за сестрину любовь». Если откажется – пусть владеет своей половиной ветхого сарая на бумаге. Мы отгородим свой участок забором. Буквально и фигурально.
В его словах была новая, незнакомая мне твердость. Не та, что была раньше, – раздраженная и реактивная. А стратегическая, взрослая. Та, что появляется, когда ты понял правила игры и больше не собираешься их игнорировать.
– Жалко Сережу, – прошептала я. – Он ни в чем не виноват. И он остался без куклы, которую уже считал своей.
– Куклу мы купим, – сказал Михаил. – Не такую же, дорогую. Нашу. Какую сможем. И вырастим из дочери человека, который не станет отбирать подаренные игрушки у других детей. Это будет наш ответ.
Через месяц после отъезда Кати наступил ее день рождения. Раньше мы всегда звонили, поздравляли, спорили о подарке. Я целый день ходила с телефоном в руке. Палец сам тянулся к ее номеру в записной книжке. Старые привычки, старые чувства – они умирали медленно и мучительно.
Вечером я набрала короткое СМС. Без смайликов, без излишеств. Сухо и просто, как факт: «С днем рождения. Здоровья тебе и Сереже».
Ответа не пришло. Ни тогда, ни на следующий день. И в этой тишине, в этом пустом пространстве, где когда-то был отклик, я наконец-то поняла. Поняла окончательно.
Она не простила нам не то, что мы ее выгнали. Она не простила нам того, что мы увидели ее настоящую. Сорвали маску. И отказались играть по ее правилам. Настоящая злость – всегда на правду, которая тебя обнажает.
Я подошла к окну, за которым зажигались вечерние огни. Наш дом был спасен. Наша семья – нет, не укрепилась. Она изменилась. В ней появились шрамы, недоверие к слову «родство», холодная просчитанность там, где раньше было бездумное доверие.
Михаил обнял меня сзади, положив подбородок на макушку.
– Все нормально?
– Нет, – честно ответила я. – Не нормально. И, наверное, уже не будет прежней «нормальности». Но мы здесь. И это наш дом. И это – главное.
Он кивнул, не говоря ни слова. Мы стояли так, смотря в темнеющее небо, за которым уже не было ни дождя, ни тумана, ни угроз. Была просто ночь. Обычная ночь в нашем городе. И в нашей, спасенной, но уже навсегда другой жизни.
А где-то там, в этой же ночи, жила женщина, когда-то бывшая моей сестрой. И я знала, что ее злоба не утихла. Она ждала своего часа. Но теперь мы тоже ждали. И были готовы. Не с открытыми, наивными объятиями, а с крепкими дверями, холодным разумом и законом на своей стороне. Это был не самый счастливый финал. Но это был наш финал. И в нем была горькая, выстраданная правда, которая оказалась крепче любой сладкой лжи.