Тихое утро выходного дня было таким хрупким, что его можно было потрогать. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь не до конца задернутую штору, медленно полз по поверхности кофейного столика, освещая кружащуюся в нем пыль. Настя сидела, поджав под себя ноги, и двумя руками сжимала большую кружку. Пар от травяного чая щекотал лицо. Она смотрела в окно на спящий двор и думала о том, как через полчаса, когда проснется Сергей, нужно будет осторожно поговорить с ним о поездке к родителям на следующей неделе. Мысли были спокойными, немного ленивыми.
Из спальни донесся шорох, затем шаги. Сергей, взъерошенный и сонный, прошел мимо, кивнул ей в сторону кухни и что-то неразборчиво пробурчал. Через минуту раздался звук льющейся воды и шипение кофемашины. Настя улыбнулась про себя. Ее мир в этот момент был полон, целен и защищен.
И его разбил звонок в дверь. Не короткий, вежливый, а длинный, настойчивый, переходящий в сплошное дребезжание.
Сергей высунулся из кухни, бровь вопросительно поползла вверх.
— Ты кого-то ждешь?
— Нет, — Настя уже вставала с дивана, чувствуя, как беспокойство, холодной змейкой, скользнуло под ребра.
Она посмотрела в глазок. И обомлела. За дверью, искаженная широкоугольной линзой, как в кривом зеркале, стояла ее свекровь, Лидия Петровна. Лицо было красно, губы плотно сжаты, а глаза, казалось, прожигали дверь насквозь.
Настя медленно откинула замок.
Дверь буквально вырвало из рук. Лидия Петровна вкатилась в прихожую, как ураган, сбивая налету висящую куртку Сергея. От нее пахло морозным воздухом, дешевым парфюмом и злобой.
— Мама? — растерянно произнес Сергей, появляясь в проходе с кофе в руке. — Что случилось? Ты почему не позвонила?
— Позвонила! — взорвалась свекровь, не снимая пальто. — Кому я звонила? Стенке! Мне уже тридцать тысяч не хватает, я же не прошу больше!
Она выкрикнула эту фразу, обращаясь, казалось, ко всему миру, но ее острый, ястребиный взгляд впился в Настю. Тот самый взгляд, который Настя научилась читать за семь лет: в нем было обвинение, превосходство и требовательность.
Настя замерла, прислонившись к стене. Мысли путались. Тридцать тысяч? В прошлый раз было пятнадцать на «срочные таблетки для давления», месяц назад — десять на «поломку холодильника». Она знала, куда уходят эти деньги. Знакомые тети Гали, сестры свекрови, осторожно намекали на «несчастливые лотерейные билетики» и «онлайн-кабинки», где Лидия Петровна проводит вечера. Но говорить об этом вслух, особенно Сергею, было нельзя. Это означало бы объявить войну.
— Мам, успокойся, — Сергей поставил кружку и сделал шаг вперед, пытаясь занять привычную позицию миротворца. — О чем ты? Какие тридцать тысяч? На что?
— На жизнь, Сережа! На жизнь! — голос Лидии Петровны сорвался на визг. — Я вам всю жизнь отдала, одну тебя поднимала, на двух работах горбатилась, чтобы ты институт закончил! А теперь у меня в старости тридцать тысяч просить — это подвиг? Это разорение для вашей бюджетной ячейки общества?
Она язвительно окинула взглядом их квартиру, будто видя не уютную гостиную, а свидетельства собственного триумфа и черной неблагодарности.
Настя глубоко вдохнула. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Она понимала, что если сейчас заплатит, через месяц будет сорок, потом пятьдесят. И так до бесконечности. Это была не просьба, это была дань. И дань, которая росла.
— Лидия Петровна, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сейчас сложное время. У нас тоже планируются расходы, мы копим на…
— На что вы копите?! — перебила ее свекровь. — На новую машину? На очередной отпуск в Турцию? А я, значит, на пайке сидеть должна? На хлебе и воде? Я же не прошу миллион! Я прошу жалкие тридцать тысяч, чтобы долги отдать!
Сергей растерянно смотрел то на мать, то на жену. На его лице боролись сыновья долг и здравый смысл. Настя видела эту борьбу и знала, чем она обычно заканчивается — уступкой, «лишь бы мама успокоилась».
— Мама, давай сядем, обсудим спокойно, — пробовал он вставить слово.
— Обсуждать нечего! Мне здесь и сейчас нужны деньги! Поймите вы, каменные! — Лидия Петровна сделала шаг к Насте, и расстояние между ними сократилось до опасного. — Я столько лет вам помогаю, а вы не можете мне помочь?
Она произнесла это с ледяной, театральной горечью. Помогала? Настя вспомнила, как та «помогала» после ее выкидыша, рассказывая всем родственникам, что это из-за ее «сидячей работы и диет». Как «помогала» советами по воспитанию, которых никто не просил. Как «помогала» деньгами на свадьбу, припоминая эту сумму при каждом удобном случае.
И этот последний мост терпения в Насте рухнул.
— Нет, — тихо, но четко сказала она. — Не можем. Не сейчас.
В квартире повисла гробовая тишина. Даже шум с улицы будто исчез. Сергей замер с открытым ртом. Лидия Петровна несколько секунд просто смотрела на невестку, будто не веря своим ушам. Ее лицо избагровело еще больше.
— А… Ясно, — прошипела она. Дыхание стало прерывистым, свистящим. — Хорошо. Прекрасно. Раз так, раз вы такие благородные и честные…
Она медленно, с демонстративным пренебрежением, оглядела Настю с ног до головы.
— Тогда я скажу Сергею, как его преданная жена «помогала» его карьере в прошлом году. Когда он был на грани увольнения. Помнишь, Настенька?
Мир для Насти сузился до точки. Звуки пропали, осталось только гулкое биение собственного сердца в ушах. Она почувствовала, как леденеют кончики пальцев, а в желудке стало пусто и холодно. Она посмотрела на Сергея.
Он стоял, выронив из рук телефон, который только что держал. Его сонное, растерянное выражение сменилось на полное непонимание, которое медленно, ужасающе медленно, начало перетекать в первые признаки шока. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы не к матери, а к ней. К Насте.
— Что… — он попытался что-то сказать, но голос сорвался. — Что она имеет в виду, Настя?
Лидия Петровна стояла, выпрямившись во весь свой невысокий рост, с торжествующим и жестоким выражением на лице. Она добилась своего. Молоток был занесен, и теперь он медленно, неотвратимо начал падать, угрожая разбить вдребезги не только это хрупкое воскресное утро, но и все, что было у них построено за годы.
А Настя, все еще прислонившись к стене, смотрела в глаза мужа и не находила в себе ни единого слова. Только тихий, всепоглощающий ужас.
Тишина после ухода Лидии Петровны была густой и звонкой. Она заполнила комнату, как вода, вытесняя воздух. Настя все еще стояла у стены в прихожей, а Сергей неподвижно смотрел на пространство у двери, где секунду назад находилась его мать. Та хлопнула дверью так, что дрогнула полка в прихожей, оставив после себя лишь запах дешевого парфюма и ощущение катастрофы.
Сергей медленно повернулся к Насте. В его глазах не было ни гнева, ни понимания — только глубокая, животная растерянность.
— Что она имела в виду, Настя? — повторил он свой вопрос, произнося слова с усилием, будто каждое из них было тяжелым камнем. — Помощь моей карьере? Какая помощь? О чем она говорит?
Настя оторвалась от стены. Ноги были ватными. Она прошла мимо него в гостиную, опустилась на диван и закрыла лицо ладонями. Теперь дрожь, которую она сдерживала при свекрови, вырвалась наружу, сотрясая все тело.
— Настя! — голос Сергея прозвучал резче. Он последовал за ней, но не сел, а остался стоять перед ней, заслоняя свет от окна. — Я тебя спрашиваю. Прямо сейчас. Что это был за спектакль? Что ты сделала?
Она убрала руки с лица. Оно было бледным, губы бескровными.
— Это не спектакль, — тихо сказала она. — И я ничего ужасного не сделала. Я… я просто хотела тебе помочь. Год назад.
— Год назад? Когда я был «на грани увольнения», как она выразилась? — Сергей нервно провел рукой по волосам, сминая и без того взъерошенные пряди. — Настя, говори понятно. Без этих таинственных пауз.
Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. Нужно было вытащить эту занозу, которая сидела в ней все это время. Она боялась этого разговора, откладывала, надеялась, что все так и останется ее маленькой, некрасивой тайной. Теперь выбора не было.
— Помнишь, в прошлом году, в апреле, у вас в компании началась та самая «оптимизация»? Ты приходил домой серый от усталости, говорил, что между тобой и Колчинским — твоим непосредственным конкурентом за позицию начальника отдела — руководство будет выбирать по итогам квартала?
Сергей кивнул, не отрывая от нее взгляда. Он помнил. Месяцы лихорадочной работы, бессонных ночей, постоянного чувства, что земля уходит из-под ног. И да, он помнил, как Настя тогда особенно внимательно его расспрашивала о делах на работе, о Колчинском, о начальстве. Он думал, она просто поддерживает.
— Я видела, как ты выматываешься. Ты говорил, что у Колчинского больше «понтов», что он умеет себя подать, что у него какие-то связи… А ты просто хорошо работал. И я боялась, что тебя «съедят». Однажды, на встрече выпускников, я разговорилась с Лёшей Голубевым.
— Твоим однокурсником? Юристом? — уточнил Сергей, медленно опускаясь в кресло напротив.
— Да. Он работает в большой консалтинговой фирме. Мы говорили о жизни, о работе. Я, может быть, слишком много выпила вина… Или слишком сильно волновалась за тебя. В общем, я пожаловалась ему. Сказала, что мой муж — лучший специалист, но его могут потеснить из-за интриг. Я спросила, нет ли в такой ситуации какого-то… законного способа повлиять на ситуацию. Не навредив никому, просто чтобы твои заслуги были видны.
Настя замолчала, глядя в окно. Ей было стыдно. Стыдно за эту свою хитрость, за этот полушаг в серую зону.
— И что? — спросил Сергей. Его голос стал ровнее, но в нем появилась опасная, холодная нота.
— Леша, видимо, понял меня слишком буквально. Через пару недель он позвонил мне. Сказал, что по своим каналам «поспрашивал». Оказалось, что у Колчинского есть доля в небольшой фирме-подрядчике, которая как раз тогда выиграла тендер у твоей компании. Ничего криминального вроде бы не было, но был конфликт интересов. И правила внутреннего комплаенса твоей компании такие сделки для сотрудников запрещают. Леша сказал, что если эту информацию анонимно намекнуть в службу безопасности или даже в совет директоров — репутация Колчинского будет подмочена.
— Ты что, Настя?! — Сергей вскочил с кресла. — Ты что сделала?!
— Я ничего не делала! — резко сказала она, тоже поднимаясь. — Я не отправляла никаких анонимок! Я просто… Я пригласила твою начальницу, Ирину Витальевну, в тот новый панорамный ресторан на крыше. Под предлогом, что хочу поблагодарить ее за то, что ценит твой труд. Мы хорошо пообщались. И в ходе разговора, как бы между прочим, я сказала… что вот, мол, смотрю на вашу компанию, такие строгие правила этики, даже у подрядчиков проверяют. Интересно, все сотрудники так же строго их соблюдают? И привела в пример историю, которую «слышала от подруги» — про сотрудника какой-то фирмы, у которого была доля в подрядчике. Я не назвала ни имен, ни компаний! Просто… навела на мысль.
Она выдохнула. Признаваться в этом было мучительно.
— Через две недели Колчинского внезапно перевели в другой филиал. А тебе предложили должность начальника отдела.
Сергей молчал. Он смотрел куда-то в пространство за спиной Насти, его лицо стало каменным, нечитаемым. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — тяжелой, ядовитой, полной невысказанных обвинений.
— И мама… Лидия Петровна… как она узнала? — наконец спросил он глухо.
— Не знаю, — прошептала Настя. Она действительно не знала. Она рассказала об этом только Лёше, да и то не во всех деталях. — Может, подслушала наш с тобой разговор когда-то… Я помню, ты тогда, после повышения, говорил, что тебе странно, почему Колчинского так внезапно убрали. А я, наверное, выглядела виновато… Или… Или тетя Галя могла что-то узнать через своих знакомых? Она же, кажется, со всеми в городе знакома.
— И ты целый год хранила это в себе, — произнес Сергей не громкости, но в его голосе была такая горечь, что Настя вздрогнула. — Ты манипулировала моей карьерой. Ты вела какие-то тайные переговоры с моим начальством. И ты ничего мне не сказала. Я получил должность, думая, что это моя заслуга. А это… что это было, Настя? Милость свыше, купленная твоим женским хитроумием?
— Я хотела тебе помочь! — в голосе Насти прозвучали слезы, но она сжала кулаки, не позволяя им пролиться. — Ты бы сам никогда не пошел на такое! Ты честный! А в этой системе честные часто проигрывают! Я видела, как ты страдаешь, и не могла сидеть сложа руки!
— А спросить меня? А предложить мне этот… этот план? — Сергей кричал уже почти шепотом, его лицо исказилось от боли и гнева. — Нет! Ты решила все сама. Ты, по сути, совершила поступок, мало чем отличающийся от того, в чем обвиняла Колчинского! Ты использовала скрытую информацию, чтобы повлиять на решение! Ты думала о моих чувствах? О том, что я буду чувствовать, когда узнаю, что мое повышение — результат твоих тайных интриг?
— Я не интриговала! Я просто намекнула!
— Это называется интрига, Настя! — он резко повернулся и отошел к окну, спиной к ней. Его плечи были напряжены. — И теперь этим владеет моя мать. Как орудием шантажа. Потому что, если это станет известно официально, Ирине Витальевне, например… Меня уволят за то, что моя жена вмешивается в дела компании. Или, в лучшем случае, на мне навсегда будет клеймо человека, который продвигается по службе не сам.
Он обернулся. В его глазах стояла тяжелая, взрослая усталость.
— Мы с тобой только что отказали ей в деньгах. И теперь у нее есть чем нас бить. Чем бить тебя. И она будет бить. Ты ее не знаешь.
— Я знаю, — тихо сказала Настя. Вся ее энергия, весь пыл ушли. Она чувствовала только опустошение и ледяной страх. — Прости. Я… я не думала, что так получится.
— Да, — холодно согласился Сергей. — Ты не думала. А я теперь должен думать. О том, что делать дальше.
Он взял со стола ключи и телефон.
— Я пойду прогуляюсь. Мне нужно… подышать.
Он вышел, закрыв дверь тихо, аккуратно. И эта тишина была страшнее любого хлопка. Настя осталась одна посреди солнечной гостиной, которая всего час назад казалась ей крепостью. Теперь крепость была разрушена, и первая глубокая трещина прошла не между ней и свекровью, а между ней и мужем. И она не знала, чем эту трещину можно заделать.
Одиночество после ухода Сергея было громким. Его заполнял нарастающий гул мыслей, каждая из которых билась, как птица о стекло: «Как она узнала?», «Что теперь думает Сергей?», «Что будет дальше?». Настя не могла сидеть на месте. Она механически убрала на кухне, вымыла уже чистую кружку, поправила штору, через которую уходил солнечный луч. Каждое движение было отражением внутренней суеты. Она ловила себя на том, что прислушивается к шагам на лестничной площадке, но за дверью была только тишина.
Первый звонок раздался через сорок минут. На экране телефона загорелось имя «Тетя Галя». Настя замерла, глядя на вибрирующий аппарат. Инстинкт велел отклонить вызов, но любопытство и какой-то странный, мазохистский импульс взяли верх. Она нажала на зеленую кнопку.
— Алло? — ее голос прозвучал хрипло.
— Настенька, родная, это ты? — в трубке послышался сладковатый, проникновенный голос сестры свекрови. — Я тут только что с Лидочкой нашей разговаривала. Она в таком расстройстве, прямо плачет. Я аж сердцем за нее замерла.
«Плачет», — мысленно повторила Настя. Она представила Лидию Петровну с сухими, злыми глазами, которая «плачет» в телефонную трубку, и почувствовала тошноту.
— Да, мы… у нас был разговор, — осторожно сказала Настя.
— Разговор, разговор… — вздохнула тетя Галя. — Настенька, ну как же так-то? Мать родная, одна на белом свете. Ну, может, у вас и правда туго с деньгами, я понимаю, кризис, но как-то ведь можно решить? Взаймы взять, у друзей попросить? Отказать родной кровинушке в такой сумме… Ну, тридцать тысяч, это же не миллион! Для вас-то, молодых, это копейки, а для нее — вопрос выживания.
Каждое слово было уколом, прикрытым показной заботой. Настя сжимала телефон так, что пальцы побелели.
— Тетя Галя, это не совсем вопрос денег. Это вопрос…
— Я понимаю, понимаю! — перебила ее тетя. — Свекровь — теща, это вам не родная мама, свое дитя. Но вы же семья, Настенька! СемьЯ! И в семье нужно помогать, а не счеты вести. Она же, дурочка, себе последнее отрывает, лишь бы вам помочь была готова. А вы ее — в грудь пальцем. Не по-христиански. Совсем не по-христиански.
Настя закрыла глаза. Спорить было бесполезно. Этот монолог был отрепетирован и произнесен для галочки, для создания нужного информационного фона.
— Сергей с ней поговорит, — сухо сказала Настя, желая поскорее закончить этот разговор.
— Сережа… да он же сам не свой! — с драматической грустью сообщила тетя Галя. — Он, наверное, весь измучился, между молотом и наковальней. Бедный мальчик. Ладно, ты подумай, Настенька. Подумай о семье. Целостности семьи. Передавай привет Сереже.
Связь прервалась. Настя опустила руку с телефоном. Она поняла, что это только начало. Прогноз полностью оправдался. Через десять минут в общем семейном чате, где обычно поздравляли с днями рождения и скидывали рецепты салатов, появилось новое сообщение от тети Гали. Без обращений, просто цитата: ««Почитай отца твоего и матерь твою, да благо тебе будет, и долголетен будешь на земле». Очень жаль, когда в семьях забывают эту простую заповедь. Молодые живут для себя, а старики — на обочине. Помолитесь за нашу Лидочку, ей сейчас очень тяжело и одиноко».
Сообщение повисло в воздухе. Никто не ответил сразу. Но Настя чувствовала, как по ту сторону экранов десятки глаз читают это, качают головами, начинают перешептываться. Она бросила телефон на диван, как раскаленный уголь.
Больше она не могла находиться в этой квартире, в этих стенах, которые теперь, казалось, впитывали в себя весь яд и ложь. Ей нужно было на воздух. Хоть куда.
Натянув первое попавшееся под руку пальто и наскорот завязав шарф, она вышла на лестничную площадку, запирая дверь. Стояла, прислонившись лбом к прохладному металлу двери лифта, пытаясь унять дрожь в коленях.
— Осторожно, детка, лбом стекла не прошибешь. Холодное оно.
Настя вздрогнула и отпрянула. Из соседней квартиры вышла пожилая женщина, Анна Михайловна. Соседка. Она жила здесь одна, Настя часто видела ее в магазине или на почте, они обменивались кивками и краткими «добрыми вечерами». Анна Михайловна носила аккуратные серые пучки и строгие костюмы, даже чтобы вынести мусор, и ходила с прямой, не по-старушечьи гордой спиной. Сейчас она внимательно смотрела на Настю через очки в тонкой оправе.
— Вы уж простите, не хотела пугать, — сказала Анна Михайловна, поправляя перчатку. — Но вид у вас, простите за откровенность, будто по вам трактор проехался. И не один.
Этой простой, лишенной слащавости констатации было достаточно, чтобы в глазах Насти предательски выступили слезы. Она отвернулась, смахивая их грубым рукавом пальто.
— Ничего… Все нормально. Просто голова болит.
— Голова болит от долгого лежания на рельсах, — спокойно заметила Анна Михайловна. — А у вас, если не ошибаюсь, на этих рельсах как раз прошел утренний скорый. Со всеми свистками и криками. Стены, знаете ли, не очень толстые.
Настя посмотрела на нее. В умных, оценивающих глазах соседки не было ни праздного любопытства, ни едкого злорадства. Был трезвый, профессиональный интерес. И что-то похожее на понимание.
— Вы… слышали? — глупо спросила Настя.
— Конкретных слов — нет. Но тональность конфликта, особенно женский крик на высокой ноте, — вполне. Плюс последующий мужской уход, тяжелый, с дробными шагами. И ваш одинокий час метания по квартире. Складочка, — Анна Михайловна указала перчаткой на свою собственную дверь. — Я, между прочим, тридцать пять лет проработала юристом, из них двадцать — судьей в районном суде. У меня выработался профессиональный слух на семейные разбирательства. И профессиональное отвращение к хамству и шантажу.
Последнее слово повисло между ними, точное и неожиданное, как выстрел.
— Почему… шантажу? — осторожно спросила Настя.
— Потому что крики «я тебе всю жизнь отдала» и требования денег в девяноста девяти случаях из ста — это эмоциональный шантаж. А когда после отказа следует фраза в стиле «тогда я всем расскажу про…», это уже шантаж классический, уголовно наказуемый. В вашем случае прозвучало что-то подобное?
Настя молча кивнула. Ей вдруг страшно захотелось говорить. Говорить с кем-то, кто не вовлечен, кто смотрит на это со стороны, холодным, юридическим взглядом.
— У меня был… сложный разговор с мужем, — начала она сбивчиво. — Из-за этого.
— Естественно, — кивнула Анна Михайловна. — Шантажер редко бьет напрямую. Он бьет по самому больному, по слабому звену. Чаще всего — по отношениям между вами. Чтобы расколоть вашу оборону изнутри. Стандартная тактика.
Она помолчала, изучая Настю.
— Вам сейчас нужен не совет, а констатация фактов. Так вот факт первый: вы имеете полное право не давать денег кому бы то ни было, включая родственников. Факт второй: любое давление с целью заставить вас их дать — это неправомерно. Факт третий, самый важный: если у вас есть хоть какая-то, даже гипотетическая, тайна, которой вас пытаются запугать, нужно действовать на опережение. Но не эмоциями. Документами.
— Какими документами? — прошептала Настя.
— Любыми, которые доказывают факт вымогательства и угроз. Аудиозапись. Скриншот переписки. Свидетельские показания. В современном мире, детка, голословные обвинения — это ничего. А вот запись разговора, где четко звучит «дай денег, а то расскажу то-то и то-то» — это уже серьезно. Это рычаг. Не для того чтобы бежать в полицию сразу, — Анна Михайловна подняла палец, — а для того чтобы иметь возможность сказать: «Успокойтесь. У меня есть запись. Давайте решать все цивилизованно, или решать будет прокуратура».
Лифт приехал, и дверь открылась. Анна Михайловна не стала в него заходить.
— Я, кажется, сегодня прогуляюсь по лестнице. Полезно для сердца. А вам, — она снова посмотрела на Настю, — я бы посоветовала сходить в ближайший техномаркет. Купить себе недорогой, но хороший диктофон. Или разобраться, как записывать разговоры на телефон. На всякий случай. Просто имейте его при себе.
Она кивнула и пошла вниз по лестнице, ее шаги были ровными и уверенными. Настя осталась стоять у лифта. В голове, еще недавно filled with паникой и шумом, воцарилась странная, звенящая ясность. Враги активизировались. Тетя Галя начала обработку тылов. Но теперь у нее, Насти, появился… не то чтобы союзник. Посторонний наблюдатель. Но наблюдатель опытный и давший очень конкретный, не эмоциональный совет.
Она еще не знала, решится ли им воспользоваться. Но само знание, что у нее есть хоть какой-то план, хоть какая-то возможность не быть беззащитной мишенью, придало ей сил. Она глубоко вдохнула и нажала кнопку вызова лифта. Ей нужно было вернуться домой и дождаться Сергея. И подумать. Очень хорошо подумать.
Настя вернулась в квартиру, и тишина там показалась ей уже не такой враждебной. Совет Анны Михайловны витал в воздухе, как конкретный план действий, оттесняя панику. Она действительно достала свой телефон и стала искать в настройках приложение для диктофона. Оказалось, оно было предустановленным. Она открыла его, нажала на красную кнопку тестовой записи, сказала в микрофон: «Раз, два, три» — и воспроизвела. Свой голос прозвучал четко и ясно.
Это простое действие придало ей странной уверенности. Она не знала, воспользуется ли этим, но сам факт, что у нее в руках есть инструмент, менял расстановку сил в ее сознании. Она была не просто жертвой, ожидающей следующего удара. Она могла готовиться к обороне.
Ключ повернулся в замке. Вошел Сергей. Он выглядел уставшим, помятым, будто не гулял, а таскал мешки с цементом. Он снял куртку, избегая встречаться с Настей взглядом, и прошел на кухню набрать воды.
Настя осталась в гостиной, слушая, как льется вода, как он отпивает большими глотками. Она понимала, что им нужно говорить. Молчание лишь увеличивало трещину между ними.
— Сережа, — тихо позвала она.
Он вышел из кухни, оперся о дверной косяк. В его глазах была усталость.
— Я встретила Анну Михайловну, нашу соседку, — начала Настя, не зная, с чего лучше начать. — Она… она слышала наш утренний «разговор». Не слова, но общую картину.
Сергей мрачно усмехнулся.
— Отлично. Теперь еще и соседи в курсе наших семейных драм.
— Это не просто соседка. Она тридцать пять лет была судьей. И она сказала, что поведение твоей матери подпадает под статью. Это шантаж.
Сергей закрыл глаза и вздохнул.
— Настя, даже если это так… что с того? Мы пойдем и заявим на мою мать в полицию? Ты представляешь себе этот скандал? Это будет конец всему.
— Я не предлагаю заявлять. Я предлагаю защищаться. Она дала совет. Записывать. Фиксировать угрозы. Чтобы было чем пригрозить в ответ, если это потребуется.
Сергей смотрел на нее, и в его взгляде Настя прочла целую гамму чувств: недоверие, удивление, растерянность и где-то в глубине — слабую искорку надежды, что может быть выход, не требующий полного разрыва с матерью.
— Ты хочешь тайком записывать мою мать? — спросил он без осуждения, скорее с желанием понять.
— Я хочу перестать быть мишенью. Она играет грязно. Значит, я должна быть готова. Не для того чтобы нападать, Сережа. Для того чтобы обороняться. Чтобы у нее был стимул разговаривать цивилизованно.
Он молчал, обдумывая. Потом медленно кивнул.
— Хорошо. Допустим. Но что это изменит? Она все равно будет требовать денег.
— Тогда мы узнаем, на что они ей на самом деле нужны. И, может быть, найдем другой способ помочь. Не давая наличные на руки.
В этот момент в квартире снова зазвонил домофон. Настя и Сергей вздрогнули, словно их ударили током. Они переглянулись. Сергей подошел к панели и нажал кнопку.
— Да?
— Сереженька, это я, — в трубке прозвучал неожиданно спокойный, почти ласковый голос Лидии Петровны. — Впусти меня, сыночек. Надо поговорить. Спокойно, по-человечески.
Сергей посмотрел на Настю. Та молча, но очень четко кивнула. Он нажал кнопку открытия двери.
— Включай диктофон, — быстро и тихо сказала Настя, уже достав телефон. Ее пальцы дрожали, но она запустила запись и положила аппарат экраном вниз на журнальный столик, слегка прикрыв его журналом.
Сердце колотилось где-то в горле. Через минуту раздался стук в дверь. Сергей открыл. На пороге стояла Лидия Петровна. Ни следов истерики, ни злобы. Лицо было усталым, почти скорбным. Она вошла, сняла пальто и повесила его аккуратно, не бросая, как утром.
— Присаживайтесь, давайте поговорим, — сказала она, как хозяйка, и первой прошла в гостиную, устроившись в кресле.
Настя и Сергей сели на диван напротив. В комнате повисло тяжелое молчание.
— Я, может, погорячилась с утра, — начала свекровь, глядя куда-то в пространство между ними. — Нервы. Здоровье. Старость — не радость. Но проблема-то никуда не делась. Деньги мне очень нужны.
— Мама, на что конкретно? — спросил Сергей, и в его голосе слышалась усталая покорность. — Если на лечение — давай я схожу с тобой к врачу, мы все обсудим, купим лекарства. Если на что-то другое — скажи честно.
Лидия Петровна помолчала, будто собираясь с мыслями. Потом посмотрела прямо на Настю, и в ее глазах мелькнул прежний, холодный огонек.
— Честно? Вы хотите честно? Хорошо. Я проиграла их. В онлайн-казино. Там, где слоты. Накопился долг. Мне его нужно отдать, иначе начнутся звонки, угрозы. Мне тридцать тысяч не хватит, я же не прошу больше. Мне нужно закрыть этот вопрос.
Она выложила это так просто, как будто говорила о том, что купила лишнюю булку хлеба. Настя почувствовала, как у Сергея рядом напряглась вся спина. Он побледнел.
— Ты… играешь? В казино? — произнес он с трудом.
— А что мне делать одной в этой дыре, в своей квартире? Телевизор? — голос свекрови начал терять спокойствие, в нем зазвучали знакомые нотки обиды и оправдания. — Мне скучно! Все подруги — дуры, одна за другой помирают. А там… а там азарт. Надежда. Я сначала по сто рублей ставила, выигрывала… А потом… Потом не повезло.
— Мама, это же зависимость! Это болезнь! — Сергей вскочил. — Тебе нужна не сумма, тебе помощь нужна!
— Мне нужны деньги, чтобы отдать долг! — резко парировала она, тоже поднимаясь. Спокойствие испарилось как дым. — А потом я сама разберусь! Вы дадите мне эти деньги, и мы забудем этот разговор. И я забуду ту… историю про Настю. Все будет как раньше.
Она снова перешла к шантажу, даже не скрывая этого. Теперь это звучало цинично и откровенно.
— А если мы не дадим? — тихо, но внятно спросила Настя. Она сидела, не двигаясь, глядя прямо на свекровь.
Лидия Петровна усмехнулась, криво и недобро.
— Тогда, дорогая невестка, я пойду в твой любимый панорамный ресторан. Только на сей раз не ужинать, а поговорить с твоей подружкой, Ириной Витальевной. Или, может, напишу письмо в совет директоров. Анонимное, конечно. О том, как жены сотрудников плетут интриги и компрометируют честных работников. Интересно, как отреагирует служба безопасности? Проведут внутреннее расследование? Сережина карьера, конечно, этого не переживет. А ты, Настенька, останешься виноватой на всю жизнь. И в его глазах тоже.
Она выдержала паузу, наслаждаясь эффектом. Сергей стоял, сжав кулаки, его челюсти были напряжены до боли.
— Так что решайте. Тридцать тысяч и тишина. Или скандал, который разнесет вашу благополучную жизнь в щепки. Я жду ответа до завтра.
Она гордо выпрямилась, взяла свое пальто и, не прощаясь, вышла из квартиры. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Сергей опустился на диван и закрыл лицо руками. Из его груди вырвался тяжелый, бессильный стон.
Настя медленно протянула руку к телефону и остановила запись. Потом нажала кнопку воспроизведения. Из динамика четко, без помех, послышался голос Лидии Петровны: «…Я проиграла их. В онлайн-казино… Мне нужно закрыть этот вопрос…»
Она поставила запись на паузу и посмотрела на Сергея. В ее глазах не было торжества. Была только тяжелая, леденящая ясность.
— У нас есть рычаг, — сказала она совершенно спокойно. — Теперь мы можем говорить с ней не как жертвы, а как сторона, у которой тоже есть что предъявить. Уголовно наказуемое вымогательство и клевета. И прямое признание в игровой зависимости.
Сергей поднял голову. В его взгляде читался ужас — не от матери, а от того, во что превратилась их жизнь, от этой холодной, юридической войны, в которую они теперь были втянуты.
— И что мы будем делать с этой записью? — хрипло спросил он.
— Пока — ничего. Мы ее сохраним. А завтра, — Настя глубоко вдохнула, — завтра мы предложим ей ультиматум. Не ее нам, а мы ей. Лечение вместо денег. И полное прекращение любых угроз. Или эта запись увидит свет.
Она впервые за этот долгий день почувствовала под ногами не зыбкий песок, а твердую, пусть и очень холодную, почву. Битва только начиналась, но теперь у нее было оружие. Страшное и некрасивое, но оружие.
Утро следующего дня было серым и низким, точно одеяло, натянутое над городом. Настя почти не спала. Она ворочалась, прислушиваясь к ровному дыханию Сергея, который, кажется, тоже лишь делал вид, что спит. Между ними лежала невидимая стена из невысказанных мыслей и общей тревоги.
Они молча позавтракали. Звук ложек о тарелки, глотки чая казались оглушительно громкими. Когда часы показали десять, Настя взглянула на Сергея. Он кивнул, тяжело поднялся и пошел звонить матери. Договорились, что она приедет через час. Настя тем временем еще раз проверила запись на телефоне, убедилась, что она сохранена в нескольких экземплярах: в облаке, на флешке, которую купила вчера вечером, и в почте. Совет Анны Михайловны про «документальную фиксацию» она восприняла всерьез.
Когда раздался стук в дверь, оба вздрогнули, будто услышали выстрел. Сергей пошел открывать. Лидия Петровна вошла с тем же видом усталого достоинства, что и вчера, но в ее глазах читалась уверенность в своей победе. Она была уверена, что они сломлены.
— Ну что, подумали? — спросила она без предисловий, устраиваясь в том же кресле. — Я надеюсь, разум восторжествовал.
Сергей сел напротив. Настя осталась стоять у окна, положив руку в карман, где лежал телефон с запущенным диктофоном.
— Мама, мы готовы тебе помочь, — начал Сергей, и его голос звучал непривычно твердо. — Но не деньгами на руки.
Свекровь подняла бровь.
— О, как интересно. А как же иначе?
— Мы найдем специалиста, психолога, который работает с игровой зависимостью. Мы оплатим курс терапии. А с долгами… мы поможем тебе связаться с кредиторами, чтобы реструктуризировать задолженность, договориться о графике платежей. Мы будем платить им напрямую, по договоренности. Это единственный способ решить проблему по-настоящему.
Лидия Петровна слушала, и ее лицо постепенно менялось: от снисходительного любопытства к недоумению, а затем к нарастающему гневу. Она резко встала.
— Что?! Вы будете меня, свою мать, по врачам водить?! Реструктуризировать! Прямо как какую-то банкротку! Да вы с ума сошли! Мне нужны наличные, чтобы закрыть вопрос быстро и тихо! Я в ваши унизительные программы играть не собираюсь!
— Это не унизительно, мама. Это помощь. Настоящая помощь, — сказал Сергей.
— Настоящая помощь — это дать то, о чем просят! — ее голос сорвался на крик. — А не лезть в мою жизнь со своими дурацкими советами! Я не больная! Мне просто не повезло!
Тогда Настя вынула телефон из кармана, но не стала показывать его. Она просто сказала спокойно:
— Лидия Петровна, вчера вы признались в наличии долга из-за игры в онлайн-казино. И вы прямо угрожали нам разглашением информации, чтобы получить деньги. Это, согласно Уголовному кодексу, вымогательство, статья 163. И клевета, статья 128.1.
Свекровь замерла, уставившись на Настю широко раскрытыми глазами. Казалось, она не верила своим ушам.
— Что ты несешь? Какая статья? Ты мне угрожаешь?
— Нет. Я информирую вас о правовых последствиях ваших действий. У нас есть аудиозапись вчерашнего разговора, где все это зафиксировано.
Наступила тишина, которую можно было резать ножом. Лидия Петровна побледнела, потом густо покраснела. Ее руки задрожали. Она перевела взгляд на Сергея, и в ее глазах вспыхнула жгучая, почти физическая ненависть.
— Ты… Ты это допустил? Ты позволил этой… этой стерве записывать свою мать? Как крысу в клетке?!
— Мама, она права, — тихо, но непоколебимо сказал Сергей. — Ты перешла все границы. Мы предлагаем выход. Лечение и решение вопроса с долгами. Без скандалов. И мы гарантируем, что запись не увидит свет, если ты прекратишь шантаж и согласишься на помощь.
Казалось, свекровь вот-вот взорвется. Она тяжело дышала, ее взгляд метался по комнате, ища слабое место. И вдруг ее выражение изменилось. Гнев никуда не делся, но к нему добавилось что-то новое — странное, почти торжествующее любопытство. Она медленно опустилась обратно в кресло.
— Ох, какие вы все-таки наивные, — прошипела она, и в ее голосе появилась ледяная, ядовитая сладость. — Вы думаете, у меня один козырь был? Эта дурацкая история с работой? Нет, детки мои.
Она вытащила из сумки свой телефон, с усилием тыкая в экран трясущимся пальцем.
— Вы так уверенно говорите о клевете. А что, если это не клевета? Что, если я найду человека, который подтвердит каждое слово? Подробно, с деталями?
Она подняла телефон к уху. Настя почувствовала, как у нее похолодели ноги. Сергей нахмурился.
— Алло, Галя? Да, я у них. Сейчас тут такое представление устроили… Нет-нет, покажи им. Покажи им, что мы нашли. Да, включай громкую связь.
Она положила телефон на стол между ними и нажала на кнопку. Из динамика раздался голос тети Гали, ликующий и злой:
— Привет, Настенька! Привет, Сереженька! Ну как, передумали помогать родной кровиночке? Лидочка, я им все рассказала, про ихние секретики! Я вчера, не будь дура, порылась хорошенько. Нашла в «Одноклассниках» этого твоего однокурсника, Лешу Голубева. Юрист, говоришь? Очень мило побеседовали. Я ему так, по-женски: «Леночка, а Леночка — это ваша общая знакомая — она мне рассказывала, как ты Насте помогал мужа с работы выживать, информацию одну искал…» А он, глупенький, так и расписался! «Да, — говорит, — было дело, я Насте тогда справку навел на одного сотрудника, она переживала сильно». И про конфликт интересов этого… Колчинского, кажется? Все рассказал! А я все записала, деточки! На диктофон. Как вы, Настя. Современные мы.
Голос тети Гали смолк, оставив в комнате гулкую, оглушительную пустоту. Лидия Петровна смотрела на них с ледяным торжеством.
— Теперь у нас не просто слова, — сказала она тихо. — Теперь у нас есть свидетель. Который подтвердит, что не я это выдумала. Что твоя жена, Сережа, действительно вела грязные игры за твоей спиной. И я не просто угрожаю рассказать. Я с доказательствами приду. В твою компанию. Во все инстанции. И посмотрим, что останется от вашей праведности и от твоей карьеры, сынок.
Настя прислонилась к подоконнику, чтобы не упасть. Мир сузился до точки. Все ее мужество, вся надежда на справедливость испарились, оставив лишь леденящий ужас. План Анны Михайловны был хорош против голословных угроз. Но не против подтвержденных фактов, добытых такой же грязной возней.
— Так что, — свекровь взяла телефон со стола, — ваш ультиматум я не принимаю. У меня теперь новые условия. Мне нужно уже семьдесят тысяч. Чтобы закрыть все долги разом и забыть этот кошмар. И чтобы вы оплатили мне путевку в санаторий, на море. Мне нужно восстановить нервы после всего этого. И тогда, может быть, я подумаю, стоит ли мне разбрасываться такими интересными записями.
Она встала, поправила пальто.
— Думайте. Но думайте быстро. У меня сегодня встреча с одной очень любопытной дамой из местной газеты. Она пишет про корпоративные скандалы. Интересно, ей понравится наша история? У вас есть до вечера.
Она вышла, оставив дверь открытой. В квартире стояла мертвая тишина. Сергей сидел, уставившись в пол, его лицо было серым, как пепел. Настя смотрела в окно на серое небо, и внутри у нее все рушилось. Их контрход был бит. Враг не сдался — он получил подкрепление и удвоил ставки. Цена тишины оказалась неподъемной. И теперь они должны были решать — капитулировать полностью или идти на войну, которая уничтожит все.
Тишина после ухода Лидии Петровны была иного качества. Раньше она была гулкой, напряженной, полной невысказанных слов. Теперь же она была густой, тяжелой и безнадежной, как болотная топь, затягивающая на дно. Настя стояла у окна, но уже не видела серого неба. Она смотрела внутрь себя, и там была только черная пустота. Их оружие оказалось игрушечным. Их попытка сопротивления — наивной детской игрой, над которой взрослые лишь жестоко посмеялись.
Сергей не двигался. Он сидел, склонившись вперед, локти на коленях, лицо спрятано в ладонях. Его плечи были безвольно опущены. Казалось, из него вынули стержень, который еще вчера пытался держать его прямым.
— Что теперь? — его голос донесся сквозь пальцы, глухой и разбитый. — Что мы можем сделать теперь? У них есть свидетель. Прямое подтверждение. Голубев… я его даже не знаю. А он, оказывается, в курсе всех наших дел.
Настя обернулась. Она чувствовала себя виноватой. Виноватой во всем. В том, что ввязалась в эту авантюру год назад. В том, что не предусмотрела всех последствий. В том, что теперь под удар попал он.
— Прости, — прошептала она. — Это все из-за меня. Я все испортила.
— Не надо, — отмахнулся он, не поднимая головы. — Ты хотела помочь. Просто… просто мир оказался гаже, чем мы думали. А родственники — самыми гадкими в нем.
Он поднял лицо. На нем были следы усталости и какая-то новая, чужая жесткость.
— Значит, у нас два варианта. Первый — капитуляция. Собрать семьдесят тысяч, продать что-то, взять в долг, оплатить ей путевку. И стать ее пожизненными рабами, потому что после этого она будет требовать сто, потом сто пятьдесят. Она теперь знает, что может. И у нее есть чем давить. Вариант второй — тотальная война. Она идет в газету, мы идем в полицию с записью о шантаже. Начинается грызня. В итоге я, скорее всего, теряю работу. Ты… ты теряешь уважение всех, кто узнает эту историю в ее интерпретации. Мы теряем все.
— И выигрывает только она, — тихо закончила Настя. — В любом случае.
Она подошла и села рядом с ним на диван, но не прикасалась к нему. Между ними все еще была стена.
— Я не хочу быть рабом, — сказала она вдруг, и в ее голосе зазвучали нотки того же отчаяния, что и у него. — Но я не могу позволить, чтобы ты из-за меня все потерял. Может… может, тебе стоит… отстраниться? Сказать, что это все моя инициатива, что ты не в курсе был?
Сергей посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то близкое к жалости.
— Настя, мы муж и жена. Мы — одна команда. Даже если команда в полном… затруднении. Отстраниться — значит признать ее победу. И предать тебя. Я не сделаю этого.
Он снова закрыл глаза. Казалось, он искал третий выход там, в темноте под веками, где его точно не было.
В этот момент в дверь постучали. Тихо, но настойчиво. Настя и Сергей переглянулись. Никто не должен был прийти. Страх, мгновенный и острый, кольнул Настю под ложечкой: а если это она вернулась? Или, что хуже, тетя Галя с диктофоном?
Сергей тяжело поднялся и подошел к двери, посмотрел в глазок. Его плечи слегка опустились — не от страха, а от недоумения. Он открыл дверь.
На пороге стояла Анна Михайловна. В руках у нее была небольшая коробочка с пирожными из соседней кондитерской. На лице — обычное, слегка строгое выражение.
— Простите за беспокойство, — сказала она, не дожидаясь приглашения. — Но мой профессиональный слух, должно быть, испортился с годами. Я ожидала, что после вчерашних переговоров с подкрепленными позициями сегодня у вас будет стратегическое совещание. А слышу только гробовую тишину. Это или признак блестящей выдержки, или полной капитуляции. Поскольку вы не похожи на полководцев, склоняюсь ко второму. Можно войти?
Настя кивнула, не в силах вымолвить слово. Анна Михайловна вошла, поставила коробку на стол в прихожей и проследовала в гостиную, оглядев обстановку одним быстрым, оценивающим взглядом.
— Садитесь, не стойте на пороге, — сказала она, как будто это ее квартира. — И рассказывайте. Что случилось? Она не приняла ваш ультиматум?
— Она его не просто не приняла, — хрипло начал Сергей. — Она… у нее появилось подкрепление. Доказательства.
Они вдвоем, перебивая друг друга, сбивчиво рассказали о визите свекрови, о звонке тети Гали, о признаниях Лёши Голубева. Настя даже воспроизвела на телефоне тот самый отрезок записи с угрозами о семидесяти тысячах и газете.
Анна Михайловна слушала молча, не перебивая. Ее лицо оставалось невозмутимым. Когда история закончилась, она спокойно поправила очки.
— Ясно. Противник провел грамотную разведку и усилил свои позиции. А вы решили, что игра проиграна.
— А разве нет? — с горькой иронией спросил Сергей. — У них теперь есть свидетель, который подтвердит все, что угодно! Мою жену выставят интриганкой, а меня — подкаблучником, которого жена «продвигает» грязными методами! Даже если это неправда, осадок останется. Карьере конец.
Анна Михайловна медленно покачала головой.
— Молодой человек, вы, как и большинство людей, преувеличиваете силу голословных, даже подтвержденных, разговоров и недооцениваете силу реальных, задокументированных правонарушений. Давайте разложим по полочкам.
Она вынула из кармана блокнот и ручку, но не стала ничего записывать, лишь вертела ручку в пальцах.
— Факт первый: запись разговора с госпожой Галией. В ней ваша тетя хвастается, что выудила у некого Алексея Голубева информацию о том, что он «навел справки» по просьбе вашей жены. Это, безусловно, неприятно. Но с точки зрения права это ничто. Это разговор двух частных лиц о событиях годовой давности. Голубев может хоть завтра отказаться от своих слов, сказать, что его неправильно поняли, что он говорил о теоретической возможности. У него нет никаких документальных доказательств — справок, писем, официальных запросов. Его слова — это слова. Которые он, кстати, сказал, будучи введенным в заблуждение вашей тетей. Это называется провокация.
Она посмотрела на них поверх очков.
— Факт второй: угроза вашей свекрови пойти в газету или к руководству вашей компании с этой историей. Это уже интереснее. Это прямая угроза распространения порочащих, не соответствующих действительности сведений. Особенно если эти сведения будут поданы как факт, а не как слух. Это уже попахивает клеветой, наказание за которую — штраф или обязательные работы. Но это еще цветочки.
Анна Михайловна отложила ручку и сложила руки на коленях.
— Факт третий, и главный: у вас есть запись, где ваша свекровь, во-первых, прямо признается, что требует деньги для погашения долга, возникшего из-за игры в азартные игры. Это важно. А во-вторых, она прямо связывает передачу денег с нераспространением информации. Она говорит: «Дадите деньги — и я забуду ту историю». А затем, после вашего отказа, повышает ставку и снова угрожает распространением сведений. Это классический состав вымогательства, статья 163 УК РФ. И это не слова на ветер. Это записано. На диктофон, с ее голосом, с ее формулировками. Это — вещественное доказательство.
Настя и Сергей слушали, затаив дыхание. В мрачном тупике, где они себя ощущали, Анна Михайловна прорубала узкую, но четкую брешь.
— Но… но у них же есть своя запись, — неуверенно сказала Настя.
— Пусть будет. Вы можете заявить, что это монтаж, провокация, что ваши слова вырваны из контекста. У вас, напомню, нет там прямых признаний в преступлении. Там есть лишь разговор о «справке» и «переживаниях». А у вас на руках — прямое признание в вымогательстве. На чьей стороне будет вес доказательств в суде, если дойдет до этого?
Она сделала паузу, дав им осознать.
— Вы смотрите на это как на эмоциональную драму, где важны обиды и сплетни. Я смотрю на это как на юридический казус, где важны факты, доказательства и статьи закона. С этой точки зрения ваша позиция гораздо сильнее, чем вам кажется.
— Значит… мы можем им пригрозить полицией? — спросил Сергей, и в его голосе снова появилась осторожная надежда.
— Угрожать — неэффективно. Они, как видите, сами мастера угроз. Нужно действовать. Но не с полицией. Пока. Нужно провести последнюю, решительную беседу. Но не здесь, не на их территории эмоций. И не один на один. Вам нужен нейтральный свидетель. Желательно — кто-то из старших родственников, кто не вовлечен в этот конфликт напрямую, но чье мнение в семье что-то значит. Чтобы он видел и слышал все. Чтобы он был свидетелем вашей попытки решить все мирно и их реакции.
Сергей задумался, потом его лицо просветлело.
— Дядя Коля. Брат отца. Он с нами почти не общается, живет в другом районе. Но он всегда был здравомыслящим. И мама его немного побаивается. Он ее недолюбливает за характер.
— Идеально, — кивнула Анна Михайловна. — Пригласите его. Объясните ситуацию честно. Проведите встречу. Предложите свой вариант еще раз: помощь с лечением зависимости и реструктуризацией долга. И предъявите ваш ультиматум: если откажутся, и если после этого хоть одно порочащее слово дойдет до вашего начальства или появится в медиа — вы обращаетесь в правоохранительные органы с вашей записью. Не как угрозу, а как констатацию последствий. Ваш дядя будет свидетелем того, что вы действовали исключительно в правовом поле и пытались помочь. А они — что требовали денег и угрожали.
Она встала.
— Это ваша последняя мирная инициатива. Дальше — либо перемирие на ваших условиях, либо война по всем правилам. Но идти в эту войну вы будете уже не безоружными.
Она направилась к выходу, но у двери обернулась.
— И съешьте пирожные. Глюкоза мозгу нужна. Для стратегического планирования.
Дверь закрылась. Настя и Сергей остались сидеть, переваривая услышанное. Тупик все еще был перед ними. Но теперь у них в руках был не просто диктофон, а карта, на которой Анна Михайловна начертила путь через минное поле. Путь опасный, но единственно возможный.
— Дядя Коля… — задумчиво произнес Сергей. — Я позвоню ему. Сейчас.
Он взял телефон. Настя смотрела на него и впервые за долгое время чувствовала не безнадежность, а холодную, сосредоточенную решимость. Страх никуда не делся. Но теперь у него появился противовес — воля. Воля бороться до конца.
Встреча была назначена на следующий вечер. Эти сутки прошли в лихорадочной подготовке. Сергей долго и честно говорил по телефону с дядей Колей. Тот сначала ворчал, не желая влезать в «бабьи склоки», но когда услышал о сумме в семьдесят тысяч, угрозах и, главное, об игровой зависимости Лидии Петровны, его тон изменился. Он помолчал, а затем сказал: «Будь я не я, если эта стерва не обнаглела окончательно. Ладно. Буду. Послушаем».
Анна Михайловна, к которой Настя сходила за «консультацией на последний круг», дала несколько точных, юридически выверенных формулировок.
— Вы не угрожаете, — наставляла она. — Вы информируете о возможных последствиях. Вы не требуете, вы предлагаете альтернативу. И главное — вы держитесь вместе. Вы — семья, которая защищается. Они — сборище шантажистов. Помните об этом.
Настя подготовила два диктофона: один на телефоне, как основной, и маленький резервный — в кармане куртки, висящей в прихожей, на случай, если первый обнаружат или он откажет. Она продумала каждый шаг.
Вечером, за полчаса до прихода родни, дядя Коля уже был у них. Это был высокий, суховатый мужчина лет шестидесяти с седыми, коротко стриженными волосами и внимательным, насмешливым взглядом. Он поздоровался с Настей коротким кивком, пожал руку Сергею и, осмотрев квартиру, сказал:
— Ну, размещайте меня где-нибудь в стороне. Я буду наблюдать. И слушать. Как на спектакле. Только, боюсь, пьеса — дерьмо.
Он сел в кресло в углу гостиной, откуда было видно всех, и взял газету, делая вид, что читает.
Ровно в назначенное время раздался звонок. Сергей пошел открывать. В квартиру вошли Лидия Петровна и тетя Галя. Свекровь выглядела торжествующей и уверенной, тетя Галя — любопытной и ехидной. Увидев дядю Колю, обе на секунду замерли.
— Николай? Что ты здесь делаешь? — недовольно спросила Лидия Петровна.
— В гостях у племянника, — спокойно ответил дядя Коля, не отрываясь от газеты. — Не запрещено, надеюсь? Вы пришли — говорите. А я почитаю. Возраст, знаешь ли, требует тишины и спокойствия.
Тетя Галя что-то негромко проворчала, но села на диван рядом с сестрой. Настя, стоявшая у каминной полки, почувствовала, как учащенно забилось сердце. Она увидела, как Сергей незаметно кивнул ей. Все было готово.
— Ну, что у нас тут? — начала Лидия Петровна, игнорируя брата мужа. — Решили-таки исполнить сыновий долг? Или оправдываться будете?
Сергей глубоко вдохнул. Настя видела, как он сжимает и разжимает кулаки, собираясь с силами.
— Мама, тетя Галя. Мы пригласили вас, чтобы в последний раз попытаться решить эту ситуацию без скандала, который никому не будет полезен, — начал он, четко выговаривая слова. — Мы понимаем, что у тебя, мама, есть проблема с игровой зависимостью. Мы готовы помочь. Не деньгами на руки, а настоящей помощью.
— Опять начинаете! — фыркнула тетя Галя, но Лидия Петровна жестом ее остановила.
— Пусть говорит.
— Мы найдем и оплатим консультации с грамотным психологом, специализирующимся на лечении лудомании. Мы свяжемся с твоими кредиторами, вместе с тобой составим официальное соглашение о реструктуризации долга и будем гасить его по графику, без процентов и угроз. Это — наше предложение помощи.
— А мое предложение вы знаете, — холодно сказала Лидия Петровна. — Семьдесят тысяч. И путевка. И тишина.
— Мы не можем согласиться на финансирование твоей зависимости, — твердо сказал Сергей. — Это все равно что покупать алкоголику бутылку. Мы предлагаем лечение.
— Лечение мне не нужно! — взорвалась свекровь, теряя самообладание. — Мне нужны деньги! Вы что, не понимаете? Или вы думаете, ваш дядюшка вас спасет?
Она язвительно посмотрела в угол.
— Он здесь ни при чем. Это между нами.
— Это уже не между нами, — вступила в разговор Настя. Ее голос, к ее собственному удивлению, звучал ровно и спокойно. — С того момента, как вы начали угрожать нам распространением ложных сведений с целью получения денег, это перешло в правовую плоскость.
— Какая такая плоскость? Какие сведения ложные? — набросилась тетя Галя. — У нас же запись есть! От того самого юриста!
— Запись частного разговора, полученного путем обмана и провокации, — дословно повторила Настя фразу Анны Михайловны. — Она не имеет юридической силы как доказательство правонарушения с нашей стороны. Это просто разговор. А вот у нас есть кое-что другое.
Настя медленно достала телефон, положила его на стол, но не включала. Все смотрели на аппарат.
— У нас есть аудиозапись, на которой Лидия Петровна признается в наличии долга из-за игры в азартные игры онлайн. И, что важнее, прямо связывает требование передать ей деньги с неразглашением информации о моей прошлой помощи мужу. Это, согласно статье 163 Уголовного кодекса, вымогательство.
В комнате повисла мертвая тишина. Тетя Галя смотрела на сестру растерянно. Лидия Петровна побледнела, ее губы плотно сжались.
— Это… Это подделка! Ты сама все придумала!
— Экспертиза легко установит подлинность записи и идентифицирует голос, — продолжила Настя. — Более того, на записи вы, уже после нашего отказа, повышаете сумму до семидесяти тысяч и угрожаете обратиться в СМИ с целью опорочить Сергея. Это добавляет состав клеветы, статья 128.1. Дядя Коля является свидетелем того, что мы здесь и сейчас предлагаем вам цивилизованный выход — лечение. А вы от него отказываетесь и настаиваете на передаче денег.
Дядя Коля отложил газету и, не вставая с кресла, произнес глухим, весомым голосом:
— Лида, ты совсем крышей поехала? Игры? Долги? Шантаж родного сына? Ты хоть понимаешь, чем это пахнет? Не штрафом в три копейки, а реальным сроком. Или ты думаешь, тебе за твои седины дадут условный? При твоей-то наглости?
— Они врут! Они все выдумали! — закричала Лидия Петровна, но в ее крике уже слышалась паника. Она не ожидала такого поворота, такой холодной, фактологической атаки.
— Хочешь, я сейчас позвоню своему приятелю, участковому? — спокойно спросил дядя Коля. — Он приедет, послушает эти ваши записи, даст предварительную оценку. А там, глядишь, и материал для возбуждения дела накопится. Ты хочешь, чтобы об этом узнал весь район? Что Лидия Петровна, уважаемый человек, не то что на иглу, на игровой автомат подсела и сына грабит?
Эти слова подействовали как ушат ледяной воды. Гордость и репутация были для свекрови важнее всего. Мысль о том, что об ее зависимости и шантаже узнают посторонние, особенно милиция, казалось, парализовала ее. Она опустилась на стул, уставившись в пол. Тетя Галя засуетилась.
— Да что вы на человека-то насели! Больная она, несчастная! Ей помощь нужна, а не угрозы!
— Именно помощь мы и предлагаем, — сказал Сергей. — В последний раз. Вот наши условия: вы, мама, начинаете курс работы с психологом, которого мы вместе выберем. Мы договариваемся с кредиторами о графике платежей и начинаем платить. Никаких денег вам на руки. Никаких путевок. Все ваши угрозы в наш адрес прекращаются. Вы даете расписку о том, что не будете распространять порочащие сведения о нашей семье. В этом случае аудиозапись остается у нас, и о ней больше никто не услышит.
— А если я не согласна? — прошептала Лидия Петровна, но в ее голосе уже не было прежней силы, только усталое упрямство загнанного в угол зверя.
— Тогда, — Настя положила руку на телефон, — сегодня же вечером мы отнесем эту запись и наше заявление в полицию. А завтра, как ты и хотела, тетя Галя, об этом может узнать пресса. Но не так, как вы планировали. В статье будет написано: «Пенсионерка шантажировала сына, угрожая разрушить его карьеру, чтобы получить деньги на игры». Выбор за вами.
Тишина длилась целую вечность. Было слышно, как тикают настенные часы. Лидия Петровна сидела, сгорбившись, будто сразу постаревшая на десять лет. Наконец она подняла голову и посмотрела на дядю Колю. Тот молча, строго смотрел на нее. В его взгляде не было ни капли сочувствия, только суровая оценка.
— Ладно, — выдохнула она, и это слово прозвучало как капитуляция. — Делайте, что хотите. Только… только чтобы никто не узнал. Никто.
Она заплакала. Но это были не театральные слезы обиды, а тихие, бессильные слезы поражения и стыда.
Дядя Коля тяжело поднялся.
— Вот и умно. А теперь, Галя, веди свою сестру домой. И чтобы я больше не слышал об этих ваших дурацких интригах. А вы, — он кивнул Насте и Сергею, — молодцы. Твердо стояли. Не каждый бы смог. Я пойду.
Он ушел, оставив их в квартире с двумя сломленными женщинами. Битва была выиграна. Но на поле боя не было победителей. Была только горечь, усталость и хрупкое, купленное такой страшной ценой перемирие.
Неделю спустя в квартире снова пахло кофе. Но это был не ленивый аромат выходного утра, а запах буднего дня, короткой передышки перед работой. Настя сидела за кухонным столом с ноутбуком, составляя список психологов, специализирующихся на лечении лудомании. Сергей стоял у окна, пил из большой кружки и смотрел на просыпающийся двор.
Тишина между ними была уже не враждебной, а сосредоточенной, рабочей. Они были похожи на солдат после тяжелой битвы, которые еще не могут поверить в затишье, но уже начинают расчищать поле и перевязывать раны.
— Нашел контакты центра «Твой выбор», — сказала Настя, не отрываясь от экрана. — У них есть программа для родственников. И анонимные консультации. Цены… приемлемые.
— Хорошо, — откликнулся Сергей. — Сегодня после работы позвоню, узнаю подробнее.
Он подошел к столу, поставил кружку и посмотрел на список. Его рука на секунду коснулась ее плеча. Легко, почти невесомо. Это было первое неслучайное прикосновение за многие дни. Настя замерла, боясь спугнуть этот хрупкий знак.
— Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что все это… организовала.
— Мы организовали, — поправила она, поднимая на него глаза. — Вместе.
Он кивнул, и в его глазах она увидела ту же усталую, но светлую печаль, что чувствовала сама. Они выиграли сражение, но их отношения получили ранения. И теперь им предстояла долгая и кропотливая работа по реабилитации — и семьи Лидии Петровны, и своей собственной.
Вечером они поехали к ней. Дорога молчаливая, нервная. Никто не знал, что их ждет: смирившаяся женщина или загнанная в угол фурия, которая лишь затаилась.
Лидия Петровна открыла дверь. Она выглядела постаревшей, какой-то съежившейся. На ней был простой домашний халат, волосы были убраны не в тугую привычную шишку, а в небрежный хвост. В ее глазах не было ни злобы, ни торжества — лишь пустота и глубокая усталость.
— Заходите, — сказала она глухо и отошла в сторону, пропуская их в прихожую.
В квартире было неестественно чисто, будто хозяйка пыталась смыть генеральной уборкой следы своего позора. Они прошли в гостиную, сели. На столе не было даже чая — знак того, что это не визит, а необходимая процедура.
— Ну? — спросила Лидия Петровна, глядя в окно. — Что там у вас с вашими… психологами?
Сергей осторожно, без упреков, объяснил найденные варианты, предложил начать с первичной консультации, на которую он готов приехать с ней вместе. Он говорил о поддержке, о помощи, о том, что они семья.
Свекровь слушала, не перебивая, кивая через раз. Казалось, она соглашалась не потому, что верила в успех, а потому что у нее не осталось сил сопротивляться.
— Ладно, — сказала она, когда он закончил. — Записывай. Только… только чтобы никто не знал. Соседи, Галя…
— Никто не узнает, мама. Это конфиденциально, — заверил Сергей.
Потом они обсудили долги. Настя выложила на стол распечатанный график, составленный после тяжелых переговоров с тремя кредитными организациями. Платежи были растянуты на полтора года, но сумма была посильной.
— Будешь просто каждый месяц передавать нам квитанции, а мы будем платить, — сказала Настя. — Так тебя не будут беспокоить.
Лидия Петровна молча взяла листок, посмотрела на цифры и снова кивнула. В ее покорности не было смирения — было опустошение. Было ощущение, что главный двигатель ее жизни — обида и ярость — сломался, а нового не появилось.
Когда они уходили, она стояла в дверях и смотрела им вслед. Не «провожала», а просто смотрела. Настя обернулась на полпути к лифту и встретилась с ней взглядом. В глазах свекрови не было ни любви, ни благодарности. Но не было и ненависти. Была лишь тяжелая, бездонная усталость. И, возможно, крошечная, едва различимая искра стыда.
Дорога домой была тихой. Только когда они уже подъезжали к своему дому, Сергей сказал:
— Она как будто… выгорела изнутри.
— Да, — согласилась Настя. — Но, может быть, это начало. С чистого листа. Пусть и пустого пока.
— А у нас? — спросил он, глядя прямо на дорогу. — У нас тоже чистый лист?
Настя долго молчала, подбирая слова.
— Нет. У нас — исписанные, потрепанные страницы. Со слезами, с гневными строчками, с черными пятнами. Их нельзя вырвать. Но можно попробовать написать следующие главы… иначе. Вместе.
Он протянул руку через разделяющее их пространство и накрыл ее ладонь своей. Крепко, по-настоящему.
— Я хочу попробовать, — сказал он.
— Я тоже.
На следующий вечер Настя постучала в дверь к Анне Михайловне, неся ту самую коробку с пирожными, теперь уже полную домашнего яблочного пирога.
— Входите, детка, — сказала соседка, пропуская ее. В ее комнате пахло книгами, старой бумагой и хорошим чаем.
Они сидели на кухне, пили чай с тем самым пирогом. Настя рассказала, как все прошло, о пустых глазах свекрови, о первом шаге к лечению, о тихом примирении с Сергеем, которое было больше похоже на перемирие после долгой войны.
Анна Михайловна слушала, кивая.
— Вы хорошо справились. Не идеально, не по учебнику, но — хорошо. Вы защитили свои границы. Это самое важное. А что касается ваших отношений с мужем… — она отхлебнула чаю. — Доверие — как фарфоровая ваза. Разбить — секунда. Склеить — целое искусство. И даже склеенная, она никогда не будет прежней. На ней всегда останутся шрамы. Но иногда склеенная ваза держит цветы даже крепче, потому что знает цену хрупкости.
— А что с ней будет? Со свекровью? — спросила Настя.
— Не вам об этом думать. Вы сделали то, что должны были — предложили руку. Взять ее или нет — ее выбор. Ее путь. Ваш путь теперь — идти вперед. И смотреть не назад, на поле боя, а вперед, на ту жизнь, которую вы отстояли.
Провожая Настю до порога, Анна Михайловна добавила уже на прощание:
— И выбросьте наконец тот диктофон. Или сохраните в самый дальний ящик. Он вам больше не понадобится. Война окончена.
Настя так и сделала. Вернувшись домой, она достала флешку с записями, тот самый телефон с приложением-диктофоном, и убрала все в коробку из-под обуви, которую задвинула на верхнюю полку шкафа. Не выбросила — слишком свежи были раны. Но убрала с глаз долой.
Сергей в это время дописывал электронное письмо дяде Коле, благодаря его за помощь. Тот ответил почти сразу: «Не за что. Держитесь. И больше ко мне с такими делами — не обращайтесь. На пенсии покой нужен».
Они засмеялись над этим ответом. Это был первый настоящий, легкий смех за много недель.
Поздним вечером они лежали в постели, не касаясь друг друга, но и не отворачиваясь спинами. В темноте Сергей сказал:
— Знаешь, я сегодня на работе получил новое предложение. От другой компании. Не такое грандиозное, но… интересное. И с чистого листа.
Настя повернулась к нему, хотя в темноте почти ничего не было видно.
— И что ты думаешь?
— Думаю… а почему бы и нет? Может, и правда стоит начать что-то новое. Без теней прошлого за спиной.
— Это хорошая мысль, — прошептала она.
Через некоторое время его рука в темноте нашла ее руку. Их пальцы сплелись. Не страстно, а крепко, надежно, как два уставших путника, которые, наконец, нашли друг друга после долгой и трудной дороги.
За окном шумел город, жил своей жизнью. Где-то в другой квартире пожилая женщина, возможно, впервые за многие годы честно смотрела в зеркало, готовясь к завтрашнему визиту к незнакомому человеку, которому придется рассказать о своем одиночестве и слабости. Где-то ее сестра злилась, что ее интрига провалилась, и придумывала новые сплетни. А здесь, в этой тихой комнате, двое людей просто держались за руки. Война закончилась. Наступил мир. Хрупкий, колкий, с незажившими ранами и тенями в углах. Но — мир. И это было главное. Они выстояли. А все, что выстояло, имеет шанс однажды снова начать цвести.