Отдел снабжения завода «Прогресс» встретил утро пятницы привычной сонной рутиной. Воздух пахнет остывшим кофе, пылью и бумагой. За своим стеклянным столиком в углу директор Андрей Семенович, мужчина лет пятидесяти с усталым, но внимательным взглядом, просматривал отчет. Он любил приходить раньше всех, чтобы в тишине подготовиться к дню. Его спокойствие было обманчивым — он видел и слышал гораздо больше, чем показывал.
За стеной, в общем зале, уже слышались шаги и перешептывания. Главным звуком этого утра стал резкий, скандальный голос заместителя директора Игоря Петровича. Он всегда ходил по офису как буря, но сегодня в его тоне слышалась особенная, ядовитая злорадность.
Андрей Семенович оторвался от бумаг и слегка приоткрыл дверь, чтобы лучше слышать.
— Да вы что, совсем крышей поехали? — гремел Игорь Петрович. — У меня в куртке было пять тысяч! Чистые деньги! И куда они делись?
В центре зала, будто на эшафоте, стояла Валентина Ивановна. Пожилая женщина, всегда аккуратная и незаметная, смотрела в пол, судорожно сжимая в руках тряпку для пыли. Ее щеки пылали густым, болезненным румянцем.
— Игорь Петрович, я не брала, — тихо, но четко проговорила она. — Я никогда ничего чужого не брала. Я куртку только повесила в шкаф, как обычно.
— Конечно, не брала! А деньги сами ногами ушли? — Игорь Петрович сделал шаг к ней, и несколько сотрудников за столами невольно отодвинулись. — Ты тут одна по утрам шныряешь, пока все нормальные люди спят! Ключи от кабинетов у тебя! Все ясно как божий день!
Валентина Ивановна подняла на него глаза. В них стояли не столько слезы, сколько горькое, обжигающее недоумение и стыд. Стыд, который испытывает честный человек, когда его впервые в жизни так публично обвиняют в воровстве.
— Я сорок лет работаю, — голос ее дрогнул, но не прервался. — У меня дети, внуки. Никто никогда пальцем на меня не указал. Зачем мне ваши деньги?
— А кто их знает, зачем! Может, внукам на конфетки не хватает? — язвительно бросил Игорь. — Или сама прикарманить решила? Вас, уборщиц, разве поймешь!
Слово «уборщиц» он произнес с таким презрительным акцентом, что у Андрея Семеновича сжались кулаки. Он видел, как по спине пожилой женщины пробежала мелкая дрожь.
— Я требую написать объяснительную! Сейчас же! — Игорь Петрович тыкал пальцем в сторону своего кабинета. — А потом — на разборку к директору. И чтобы до милиции дело не дошло — это тебе подарок!
В этот момент Игорь заметил приоткрытую дверь кабинета начальника и Андрея Семеновича в проеме. Его тон мгновенно стал еще громче и «правее», превратившись в театральное негодование.
— Андрей Семенович! Вы только послушайте! Воровать начали! Прямо в отделе! Я настаиваю на увольнении и самом строгом расследовании!
Все замерли. Взоры десятка сотрудников метались от раскрасневшегося зама к бледной уборщице, а затем к директору. В воздухе висела тяжелая, неловкая тишина.
Андрей Семенович вышел из кабинета. Он не спешил. Его лицо было невозмутимым, но внутри все кипело. Он знал Игоря Петровича десять лет. Знавал его как жесткого, иногда грубоватого, но эффективного руководителя. А в последние два года, после того как тот женился во второй раз на молодой и крикливой Ольге, в нем стало проявляться что-то другое — наглое, алчное, нетерпеливое. И этот спектакль с пропажей денег казался ему удивительно пошлым и плохо разыгранным.
— Валентина Ивановна, — тихо сказал директор, обращаясь к женщине. — Успокойтесь. Никто вас пока ни в чем не обвиняет. Это просто неприятный инцидент.
— Да как же не обвиняет? — взорвался Игорь. — Деньги пропали вчера вечером, когда она одна тут была!
— Доказательства есть? — спокойно спросил Андрей Семенович, глядя прямо на заместителя.
Тот на секунду сбился.
— Какие доказательства? Логика! Она же одна имела доступ!
— Значит, доказательств нет. Валентина Ивановна, идите, пожалуйста, закончите свою работу. Мы с Игорем Петровичем разберемся.
Уборщица кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, опустив голову, быстро пошла к своему подсобному помещению, держась за стенку, будто боялась упасть.
Игорь Петрович фыркнул, но не стал перечить при всех. Когда дверь за Валентиной Ивановной закрылась, он приблизился к директору и понизил голос:
— Андрей Семенович, я понимаю ваше добросердечие, но таких людей надо гнать метлой. Иначе потом у всех из карманов таскать начнут.
— Я сказал, разберемся, — отрезал директор. — Зайдите ко мне через полчаса.
Он вернулся в кабинет и закрыл дверь. Тишина, на которую он рассчитывал утром, теперь была отравлена. Перед его глазами стояло лицо Валентины Ивановны — униженное, растерянное. И лицо Игоря — самодовольное и злое. Что-то здесь было нечисто. Слишком громко, слишком демонстративно, слишком… нагло. Как будто Игорь не просто искал деньги, а наслаждался процессом унижения.
Он вспомнил, как неделю назад Игорь хвастался в курилке новой дорогой курткой, которую ему «помогла выбрать жена». Вспомнил его постоянные жалобы на нехватку денег, на аппетиты «семейки», как он сам выражался. Вспомнил, как в последнее время зам стал задерживаться в офисе один, после всех…
Мысль, которая зародилась в первые минуты скандала, теперь оформилась в четкое, холодное решение. Чтобы развеять сомнения, нужна проверка. Но не та, которую требовал Игорь. Другая. Решительная и окончательная.
Андрей Семенович открыл нижний ящик стола, достал старый кожаный кошелек. Положил в него несколько крупных купюр. Он посмотрел на ноутбук, стоящий на столе. Его веб-камера была направлена прямо на рабочую поверхность.
Через полчаса в кабинет вошел Игорь Петрович, уже без театральной злости, но с деловым, настойчивым видом.
— Ну что, Андрей Семенович, будем оформлять увольнение?
— Нет, — просто сказал директор. — Пока не будем. Инцидент исчерпан. Деньги, возможно, вы просто потеряли. Я закрываю этот вопрос.
На лице Игоря мелькнуло что-то странное. Не разочарование, а скорее… раздражение? Досада? Он что-то пробормотал про «либерализм» и вышел.
Вечером, уходя последним, Андрей Семенович положил свой кошелек на самый край стола, на виду. Он якобы случайно задел его локтем, смахнув на пол ручку. Кошелек остался лежать. Директор сделал вид, что не заметил, надел пальто и вышел, щелкнув замком.
Но он не ушел. Он замер в тихом, темном коридоре, прислонившись к холодной стене. Сердце стучало глухо и тяжело. Он ждал. Минуту. Две. Пять.
В офисе было тихо. И вдруг — скрип двери. Осторожные, крадущиеся шаги по линолеуму. Шаги, которые направлялись прямо к его кабинету.
Андрей Семенович закрыл глаза. Ему уже было стыдно. Стыдно за то, во что он сейчас превратил свой кабинет. За ту ловушку, которую он поставил. И за тот ответ, который он с почти стопроцентной уверенностью уже знал.
В темном коридоре было тихо и прохладно. Андрей Семенович стоял, прислонившись к стене, и слушал. Собственное сердцебиение казалось ему невероятно громким, оно заполняло собой всю тишину. Крадущиеся шаги в кабинете затихли.
Он медленно выдохнул, осознав, что задержал дыхание. Больше никаких звуков не доносилось. Мысль войти туда сейчас, застать человека на месте, была острой и соблазнительной. Но он ее отбросил. Это был бы скандал, крик, немедленный разрыв. Ему нужны были неопровержимые доказательства, тихие и беспощадные. Такие, чтобы у того, кого он подозревал, не осталось ни единого шанса оправдаться.
Он беззвучно двинулся к выходу, оставляя темноту и тишину офиса позади. Вечерний воздух outside не принес облегчения. На душе было тяжело и гадко, будто он сам совершил что-то постыдное. Он поставил капкан. И теперь почти не сомневался, что зверь в него попал.
Ночь прошла беспокойно. Он ворочался, мысленно возвращаясь к сегодняшнему дню: к униженному лицу Валентины Ивановны, к громкому, фальшивому гневу Игоря, к крадущимся шагам в темноте. Раньше он считал Игоря просто грубым и циничным человеком, но способным специалистом. Теперь перед ним вырисовывался другой образ — мелкого, жадного и подлого.
Утром, в субботу, он приехал на пустое предприятие раньше обычного. Дежурный на проходной кивнул ему:
— Рано сегодня, Андрей Семенович.
— Документы забыл вчера, — буркнул директор, сделав вид, что роется в портфеле.
Он поднялся в кабинет. Дверь была заперта. Все лежало так, как он оставил. И кошелек все так же лежал на краю стола, чуть сдвинутый. Он подошел, взял его. Купюры были на месте. Ничего не пропало.
Он сел в кресло, чувствуя странную опустошенность. А что, если он ошибся? Если шаги были дежурным электриком? Если вся его подозрительность — лишь плод усталости? Чувство стыда нахлынуло с новой силой. Он почти уже решил, что поступил подло и несправедливо по отношению к Игорю, как взгляд упал на ноутбук.
Индикатор работы жесткого диска мигнул тусклым огоньком. Камера. Запись.
Руки стали холодными. Он медленно открыл крышку, включил компьютер. Нашел папку с файлом записи, сделанной встроенной программой наблюдения. Файл был длинностью почти двенадцать часов, но его интересовали лишь последние минуты вчерашнего дня.
Он передвинул ползунок к концу и нажал «воспроизведение».
На экране был статичный вид на его стол, залитый последними лучами заходящего солнца. Пустой кабинет. Тишина. Он видел, как на пол упала ручка, как его собственная рука в рукаве пиджака смахнула кошелек на край стола. Потом — его уход. Кадр опустел.
Время на таймере бежало быстро. Сумерки сгущались, кабинет погружался в полумрак, включалась автоматическая подсветка. Андрей Семенович наклонился ближе к экрану, всматриваясь в каждый пиксель.
И вот — дверь кабинета на записи медленно приоткрылась. В проеме возникла фигура. Невысокая, плотная, с характерной посадкой головы. Игорь Петрович.
Директор почувствовал, как что-то тяжелое и холодное опустилось у него внутри. Все предположения, все сомнения в один миг превратились в жгучую, постыдную уверенность.
На записи Игорь осторожно оглянулся через плечо в коридор, затем шагнул внутрь и мягко прикрыл дверь. Он не стал включать свет. Его лицо, освещенное голубоватым светом монитора и подсветкой, было сосредоточенным, глаза блестели. Он подошел к столу и сразу, без колебаний, накрыл рукой кошелек. Он не искал его — он точно знал, где тот лежит.
Он взял кошелек, отошел к центру комнаты, встал под светильник. Открыл его и быстрыми, привычными движениями стал пересчитывать купюры. На его лице появилось выражение жадного, животного интереса. Он даже прищелкнул языком, увидев сумму. Пальцы сжимали деньги крепко.
Потом он замер. Поднял голову, будто прислушиваясь. Он снова посмотрел на деньги, потом на стол. На его лице шла борьба. Жадность боролась с осторожностью. И осторожность победила. С выражением глубокой, почти физической досады он сложил купюры обратно в кошелек, застегнул его и положил на то же место, стараясь повторить его первоначальное положение. Еще раз огляделся и быстро, бесшумно вышел из кабинета.
Запись продолжала играть, показывая пустой кабинет до самого утра. Но Андрей Семенович уже ничего не видел. Он откинулся на спинку кресла и закрыл ладонями лицо. Чувство, которое он испытывал, не было гневом. Это было глубокое, всепоглощающее отвращение. Ему было мерзко. Мерзко от увиденного, мерзко от того, что он вынужден был это делать, мерзко от того, что такой человек десять лет работал рядом с ним, был его правой рукой.
Он сидел так долго. Потом встал, подошел к окну. На улице был серый субботний день. Он думал о Валентине Ивановне, о ее слезах. Он думал о том, с каким удовольствием Игорь кричал на нее, зная, что она невиновна, а он, Игорь, только что проверил воров ли в кабинете начальника. Это было не просто воровство. Это была подлая игра, где уборщица была разменной монетой.
Он вернулся к столу, сделал несколько скриншотов с записи, где лицо Игоря было особенно отчетливо видно. Сохранил файл в надежное место. План, который начал формироваться в его голове, был холодным и четким.
В понедельник, когда Игорь Петрович, бодрый и уверенный в себе, как обычно, зашел в кабинет с папкой документов, директор не стал с ним говорить сразу. Он дал ему выговориться о текущих делах, кивал, делал пометки. И лишь когда тот иссяк, отложил ручку в сторону.
— Игорь Петрович, закройте, пожалуйста, дверь. И присядьте.
Тон был ровным, обычным. Но что-то в нем заставило Игоря насторожиться. Он закрыл дверь, сел.
— В чем дело, Андрей Семенович?
— В пятничном инциденте. С деньгами и Валентиной Ивановной.
Игорь оживился, на лице снова появилось знакомое выражение праведного гнева.
— Да, я все еще настаиваю! Надо было сразу…
— Помолчите, — мягко, но не допускающим возражений тоном перебил его директор. Он повернул к нему монитор ноутбука. На экране был застывший кадр: Игорь в полумраке кабинета, с кошельком в руках. Качество было достаточным, чтобы узнать его без тени сомнения.
Лицо Игоря Петровича стало абсолютно белым. Словно из него выкачали всю кровь. Он молчал, уставившись на экран. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла.
— Я… я могу объяснить, — наконец выдавил он хрипло.
— Объясните, — сказал Андрей Семенович, откинувшись в кресле и сложив руки на груди. — Мне очень интересно.
— Я… я просто проверял! Да! Проверял безопасность! Хотел убедиться, что в кабинете начальника ничего нельзя просто так взять! Я же сразу положил обратно!
— Ночью. Тайком. После того как устроил показательную порку невиновной женщине, — голос директора оставался ледяным. — Вы не проверяли безопасность, Игорь Петрович. Вы проверяли — можно ли украсть. И свою жадность. И обнаружили, что боитесь. Мне стыдно за вас. И мне противно.
Игорь пытался что-то сказать, но слова застревали у него в горле. Он видел, что любые оправдания бессмысленны. Доказательство было перед ним.
— Что вы хотите? — прошептал он наконец, и в его голосе послышались нотки старого, привычного хамства. — Уволить меня? У меня связи, Андрей Семенович! Мне есть куда пойти!
— Возможно, — согласился директор. — Но уходите вы по-хорошему. По собственному желанию. С сохранением репутации. При одном условии.
— Каком? — Игорь смотрел на него с ненавистью.
— Завтра, при всем коллективе, вы принесете Валентине Ивановне полные и искренние извинения. Вы скажете, что ошиблись, что деньги нашли, что вы были неправы. И после этого ваше заявление об уходе будет принято. В противном случае, эта запись отправится не только по всем вашим «связям», но и в правоохранительные органы. За клевету. И, думаю, там найдут, к чему еще прицепиться.
Он видел, как в глазах Игоря кипела ярость, смешанная со страхом. Страх победил.
— Хорошо, — скрипнул Игорь. — Я сделаю.
Он поднялся и, не глядя на директора, вышел из кабинета, шатаясь, как пьяный.
Андрей Семенович знал, что это не конец. Это была лишь первая битва. Он вызвал к себе Валентину Ивановну, сказал ей, что инцидент расследован, деньги найдены, и завтра Игорь Петрович при всех извинится перед ней. Он видел, как на ее глазах выступили слезы облегчения, и снова почувствовал тот же стыд. Он не сказал ей всей правды. Не мог. Это было бы для нее слишком жестоко.
Вечером того же дня Игорь Петрович вернулся домой, в свою новую трехкомнатную квартиру в престижном районе, которую он с трудом выплачивал. Его жена Ольга, молодая, ярко одетая женщина, встретила его в прихожей.
— Ну что, герой? Добился своего? Эту старуху уволили? — спросила она, даже не поздоровавшись.
Игорь швырнул портфель на пол и прошел в гостиную, тяжело плюхнувшись на диван.
— Нет. Все пошло наперекосяк.
Ольга нахмурилась, села рядом.
— Что значит «наперекосяк»? Ты же все продумал!
— Директор подставил меня! — выкрикнул Игорь, и вся злоба, которую он копил весь день, выплеснулась наружу. — Он подложил кошелек, все снял на камеру! Теперь я должен завтра унижаться перед этой шваброй и уходить!
Ольга вскочила с дивана, ее красивое лицо исказила злоба.
— Что?! Ты что, совсем тряпка? И согласился? Да как он посмел! Мы же с Светой на шубы копили! Ты обещал, что скоро будут деньги! А теперь ты еще и работу теряешь?
— А что я мог сделать? У него запись! — заныл Игорь.
— Запись! — передразнила его Ольга. — Ты же мог сказать, что это твои деньги, которые ты ему раньше давал! Или что это розыгрыш! А ты, как всегда, сплоховал! Нет, чтобы семью обеспечить, так ты еще и позорище на нас навлекаешь!
Из своей комнаты вышла дочь Игоря, Света, девушка лет двадцати с наглым взглядом. Она с хрустом доевала чипсы.
— Что, папка, пролет? — равнодушно спросила она. — А я уже друзьям говорила, что у нас скоро будет новая тачка.
— Заткнись! — рявкнул на нее Игорь.
— Сам заткнись! — огрызнулась Света. — Нечего было вешать лапшу на уши. Мам, а давай тогда к дедушке поедем, он тебе всегда давал. Этот — ненадежный.
Ольга с презрением посмотрела на мужа.
— Она права. Ты — ненадежный. Но просто так мы это не оставим. Раз уж ты все просрал, будем выжимать из ситуации что можно. Надо этого твоего директора достать. И ту уборщицу тоже. Чтобы другим неповадно было хороших людей подставлять.
Игорь смотрел на двух самых близких женщин, и в его душе, рядом со страхом и злобой, проснулось что-то новое — ледяная, решительная злоба. Он кивнул.
— Хорошо. Будем доставать.
Семейный совет, где думали только о себе, был открыт. Война только начиналась.
Утро понедельника в отделе снабжения висело в воздухе, как натянутая струна. Все знали, что сегодня должно что-то произойти. Слухи о пятничном скандале разошлись, и теперь сотрудники украдкой поглядывали то на дверь кабинета директора, то на скромную фигурку Валентины Ивановны, которая, опустив глаза, наводила порядок на подоконниках.
Андрей Семенович чувствовал это напряжение. Он сидел за столом, глядя на монитор, но не видел цифр. Перед ним лежал распечатанный листок — заявление Игоря Петровича об увольнении по собственному желанию. Оно было уже подписано. Оставалась последняя формальность.
В девять тридцать, как и было договорено, в его кабинет вошел Игорь. Он выглядел помятым, будто не спал две ночи, но его костюм был идеально отутюжен, а галстук затянут туго. В глазах горел тусклый, сдавленный огонь.
— Я готов, — отрывисто сказал он, не садясь.
— Вы понимаете, как это должно пройти? — спокойно спросил директор. — При всех. Четко, внятно и без оговорок. Вы признаете, что ошиблись, и приносите Валентине Ивановне свои извинения.
— Понимаю, — скрипнул Игорь. — Давайте уже покончим с этим фарсом.
Андрей Семенович медленно поднялся.
— Это не фарс, Игорь Петрович. Это минимальное восстановление справедливости. Пойдемте.
Он вышел в общий зал. Разговоры мгновенно стихли. Все замерли на своих местах, затаив дыхание. Валентина Ивановна, стоявшая у шкафа с тряпками, смущенно опустила руки и потупилась, будто желая провалиться сквозь пол.
Андрей Семенович сделал шаг вперед, его голос прозвучал ясно и размеренно в гробовой тишине.
— Коллеги, в связи с неприятным инцидентом в прошлую пятницу, Игорь Петрович хочет сделать важное заявление.
Он отступил на полшага, давая место заместителю. Тот ощущал на себе десятки глаз — любопытных, осуждающих, злорадных. Ком в горле мешал дышать. Он видел, как бухгалтерша Лидия Петровна прикрыла рот рукой, а молодой экономист Костя едва сдерживал ухмылку. Это был ад.
Игорь кашлянул, вымучивая из себя слова.
— Я… я хотел бы обратиться к Валентине Ивановне.
Все взгляды переместились на пожилую женщину. Та вздрогнула и нерешительно подняла глаза.
— В прошлую пятницу… я допустил ошибку. Деньги… деньги нашлись. Они выпали у меня в машине. — Он говорил монотонно, как заученную плохую роль. — Я необоснованно обвинил Валентину Ивановну. Прошу у нее прощения за… за причиненные беспокойства.
Последние слова он выдавил почти шепотом. В зале стояла такая тишина, что был слышен гул уличного трафика из открытого окна.
Валентина Ивановна смотрела на него широко открытыми глазами. В них не было триумфа. Только огромная, болезненная растерянность и облегчение. Она кивнула, едва заметно, и прошептала:
— Бог простит.
Этого было достаточно. Андрей Семенович видел, как судорога гнева пробежала по лицу Игоря от этой простой, смиренной фразы.
— Благодарю, Игорь Петрович, — громко сказал директор, разряжая паузу. — Инцидент исчерпан. Прошу всех вернуться к работе.
Ледяная тишина сменилась приглушенным гулом. Игорь, не глядя ни на кого, резко развернулся и большими шагами направился к своему кабинету, чтобы собрать вещи. Андрей Семенович вернулся к себе, чувствуя тяжелую усталость. Справедливость восторжествовала, но вкус у нее был горький и пыльный.
Через час Игорь Петрович, неся картонную коробку с личными вещами, покинул здание завода навсегда. Он не попрощался ни с кем. Его уход был красноречивее любых слов.
·
Вечер того же дня в квартире Игоря был наполнен сгущающейся яростью. Запах дорогого, но безвкусного парфюма Ольги смешивался с запахом готовящегося ужина, который она разгребала по тарелкам с таким видом, будто раскладывала отраву.
— И ты просто стоял и мычал перед этой… перед этой шваброй? — шипела она, бросая вилку на стол. — «Бог простит»! Да я бы ей в рожу плюнула!
— Что я должен был делать? — крикнул Игорь, хлопнув ладонью по столу. Тарелки звякнули. — У него было видео! Реальное видео! Ты хочешь, чтобы меня по статье за клевету завели? Или за покушение на кражу?
— Ты должен был думать раньше! — огрызнулась Света, не отрываясь от экрана смартфона. — Теперь что, мои планы на отпуск в Сочи тоже «Бог простит»? Папа, ты — лузер.
Это слово, брошенное родной дочерью, ранило сильнее всего. Игорь мрачно смотрел в свою тарелку.
— Молчать! — рявкнул он. — Вы обе только критиковать умеете! А придумать что-то — это выше вашего ума?
Ольга презрительно фыркнула, но в ее глазах зажегся холодный, calculating огонек.
— Придумать? Хорошо, давайте придумывать. Твой директор выставил тебя вором и дураком. Он должен за это ответить. Если он думает, что на этом все кончилось, он сильно ошибается.
— Что ты предлагаешь? — спросил Игорь, почувствовав прилив темного интереса.
— Всё просто. Нужно испортить ему репутацию. Создать ему такие проблемы, чтобы он забыл о своем моральном превосходстве. А заодно и про ту старуху не забыть.
Она отодвинула тарелку и принялась излагать план, и ее цинизм завораживал даже Игоря.
— Во-первых, анонимки. В вышестоящие инстанции, в головной офис, если он есть. О том, что Андрей Семенович покрывает некомпетентных родственников (придумаем кого-нибудь), что у него в отделе бардак и финансовые нарушения. Пишем от лица «возмущенных сотрудников». Во-вторых, соцсети. Есть же местные городские паблики, группы завода. Туда можно запустить «правду»: мол, директор-самодур довел до увольнения ценного специалиста из-за личной неприязни, а уборщица — его любовница, вот он ее и покрывает. Особо активные граждане такое любят.
Игорь слушал, и его собственное унижение начало медленно переплавляться в злобную решимость.
— А как же доказательства? Все это голословно.
— Какие доказательства нужны в наше время? — усмехнулась Ольга. — Достаточно полунамека и громкого заголовка. «Скандал на заводе «Прогресс»: директор и уборщица». Поверь, народная молва сделает все сама. А третье… третье, Игорь, это твоя задача. У тебя же остались связи? Хоть какие-то. Нужно найти способ оказать на него давление через деловые каналы. Сорвать какую-нибудь его сделку, поставку. Создать впечатление, что он — ненадежный партнер.
Света наконец оторвалась от телефона, ее глаза загорелись скучающим, но заинтересованным блеском.
— О, а я могу написать пост! Сделаю вид, что я дочь того самого «замученного» сотрудника. Распишу, как моему папе не давали работать, как его травили. Только мне нужны новые кроссовки за это. Последние, Adidas.
Игорь посмотрел на двух самых близких ему людей и понял, что они — его единственные союзники в этой войне. Его страх сменился мрачной готовностью.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Будем воевать. Начинай писать свои анонимки, Ольга. Я займусь «связями». Этому самодовольному Андрею Семеновичу пора узнать, что справедливость — понятие очень растяжимое.
На следующее утро Андрей Семенович, придя на работу, почувствовал странный взгляд бухгалтера Лидии Петровны. Она быстро отвела глаза. Потом, проходя по коридору, он услышал за своей спиной обрывающийся шепот и тихий смешок двух кладовщиц. Это было едва уловимо, но он заметил.
Первым звоночком стал звонок из отдела кадров головного предприятия. Секретарь, холодным тоном, попросила его в течение дня подготовить объяснительную записку «по поводу кадровых решений в подразделении и климата в коллективе». Основание — анонимное обращение.
Вторым звонком — буквально через час — был звонок от давнего партнера по поставкам сырья.
— Андрей, привет. Слушай, у меня тут один общий знакомый намекнул, что у вас там в отделе нестабильно, кадровая чехарда. Мы новый контракт хотели подписать… давай пока притормозим, а? Посмотрим, как у вас все устаканится.
Когда Андрей Семенович положил трубку, он подошел к окну и долго смотрел на промзону. Он понимал, откуда дует ветер. И понимал, что вчерашними извинениями и увольнением война не закончилась. Она только перешла в другую, более грязную и подлую фазу.
Он вернулся к столу, открыл ноутбук. По совету IT-специалиста он забил в поиск название своего завода и своего имени. В одном из местных пабликов, посвященных городским новостям, он нашел свежий пост. Заголовок гласил: «Куда катится «Прогресс»? Руководство покрывает своих, а специалистов выживает». В тексте, полном пафоса и полуправды, упоминался «выдающийся заместитель, вынужденный уволиться под давлением», «сомнительные отношения руководства с младшим персоналом» и «атмосфера страха».
Комментарии уже начали набираться. Кто-то писал «Ужас!», кто-то — «Везде бардак», а кто-то спрашивал: «А что, правда директор с уборщицей?»
Андрей Семенович медленно закрыл крышку ноутбука. Он не злился. Он чувствовал ледяное, сконцентрированное спокойствие. Они решили играть в грязь. Что ж. Значит, и ему придется запачкать руки, чтобы отстоять то немногое, что еще можно было отстоять. Первый выстрел был сделан. Теперь — его очередь.
Атмосфера в отделе стала меняться. Шепотки за спиной, быстрые взгляды, оборванные на полуслове разговоры при его появлении — Андрей Семенович чувствовал это каждой клеткой кожи. Анонимный пост в паблике сделал свое дело: яд сомнения и сплетни был запущен в коллектив. Теперь он был для них не просто директором, а героем грязной истории, которую каждый интерпретировал по-своему.
Он сидел в кабинете, отложив в сторону требование из головного офиса. Писать объяснительную, оправдываться за свои честные решения — это было ниже его достоинства. Но и молчание было уже опасно. Нужно было действовать, но не эмоционально, а с холодным расчетом.
Первым делом он вызвал к себе молодого системного администратора Костю, того самого, который едва сдерживал ухмылку во время извинений Игоря. Парень вошел, нервно поправив очки.
— Костя, садись. Мне нужна твоя помощь, и она должна остаться между нами.
— Конечно, Андрей Семенович. Что случилось?
— Случилась информационная война. Меня, а заодно и Валентину Ивановну, начинают поливать грязью в сети и через анонимки. Я почти не сомневаюсь, кто стоит за этим.
— Игорь Петрович? — уточнил Костя, и в его глазах вспыхнул азарт.
— Он и его окружение. Мне нужно два things. Во-первых, максимально подробно, с техническими деталями, зафиксировать факт публикации клеветнического поста: скриншоты, ссылка, время, все комментарии. Собери все, что можно, в отдельную папку. Это будет доказательством. Во-вторых, есть ли у нас в отделе, в старых отчетах или переписках, какие-либо… нестыковки, которые можно было бы связать с деятельностью Игоря Петровича? Мелкие, на первый взгляд. Поставки, списания, завышенные сметы на хознужды. Все, что вызывало вопросы, но на что раньше закрывали глаза.
Костя кивнул, уже полностью погрузившись в задачу.
— С первым — легко. Со вторым… нужно порыться в архивах. Он многое проводил через отдел снабжения без лишнего шума. Я кое-что припоминаю. Дам знать.
Следующим шагом стал звонок юристу, знакомому по старым проектам. Андрей Семенович кратко изложил суть: клевета в сети, анонимные письма, давление на деловых партнеров.
— С точки зрения закона, Андрей, — сказал юрист, — самое действенное — это подать заявление в полицию о клевете (ст. 128.1 УК РФ). Особенно если есть доказательства распространения заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство. Твой скриншот с видео — отличный козырь. Он показывает мотив. Но готовься, это процесс небыстрый. Параллельно можно направить официальное опровержение администрации паблика с требованием удалить пост, сославшись на закон об информации.
— А что с давлением на партнеров?
— Это сложнее доказать, но если будут конкретные факты срыва сделок из-за ложной информации, можно говорить о причинении имущественного вреда. Пока копи фактуру.
План действий прояснился. Но одной юридической войны было мало. Нужно было выиграть войну здесь, в стенах отдела. Нужно было вернуть если не доверие, то хотя бы уважение коллектива.
Он не стал собирать общее собрание. Вместо этого он в течение дня поочередно пригласил к себе нескольких ключевых сотрудников: пожилую бухгалтера Лидию Петровну, которая видела всех и вся, вдумчивого начальника склада Сергея и ту самую болтливую, но незлобивую кладовщицу Татьяну. С каждым он вел один и тот же, слегка подстроенный под человека разговор.
Он не оправдывался. Он говорил фактами.
— Лидия Петровна, вы в курсе истории с Игорем Петровичем. Я не буду вдаваться в детали, но у меня есть неопровержимые доказательства его нечистоплотности. Сейчас его близкие пытаются мне отомстить грязными методами. Это вредит не только мне, но и репутации всего нашего отдела. И, что самое мерзкое, под удар поставлена Валентина Ивановна, которая ни в чем не виновата. Мне нужна ваша помощь, чтобы прекратить этот поток лжи.
Лидия Петровна, которая вчера еще отводила глаза, слушала внимательно. Она не любила Игоря за его хамство и пренебрежительное отношение к «бухгалтерским крысам», как он их называл.
— Что я могу сделать, Андрей Семенович? — спросила она.
— Просто не давать слухам ходу. Если услышите сплетню — спросите прямо: «Вы это сами видели? У вас есть доказательства?» Этого часто достаточно. И если вспомните какие-то старые истории с его участием, где были сомнительные моменты, дайте знать.
Сергею, человеку дела, он сказал иначе:
— Сергей, из-за этих склок уже сорвалась одна поставка. Могут быть и другие. Нам нужно работать, а не участвовать в помойке. Я разбираюсь с этим на всех уровнях. Мне нужно, чтобы ты обеспечил на складе железный порядок и чтобы ни одна бумажка не ушла в сторону. Держи ухо востро.
Татьяне он дал самое простое и важное поручение:
— Таня, ты у нас самая общительная. Я знаю, что по коридорам ползут сплетни. Так вот, передай тем, кто их любит обсуждать: я не собираюсь увольнять людей за разговоры. Но тот, кто будет сознательно распространять ложь, порочащую коллег, будет уволен по статье за нарушение трудовой дисциплины. И у меня на руках будут все доказательства для суда. Донеси это, как сумеешь.
Это сработало. К вечеру атмосфера начала меняться. Шепотки стали тише, а взгляды — менее косыми. Люди, получившие четкие инструкции и ощущение, что руководство не пасует, а действует, успокоились.
Вечером, задерживаясь, Андрей Семенович услышал тихий стук в дверь. На пороге стояла Валентина Ивановна.
— Можно, я пол в кабинете сейчас доделаю? — тихо спросила она.
— Валентина Ивановна, заходите. Пол может и подождать.
Она вошла, но не взялась за швабру.
— Андрей Семенович, я… я слышала, что из-за меня вам теперь проблемы. В интернете пишут… гадости.
Он увидел в ее глазах не страх, а огромную, глубокую печаль и чувство вины.
— Это не из-за вас, Валентина Ивановна. Это из-за меня. Я вскрыл гнойник, и теперь яд выходит наружу. Вам не за что извиняться. Наоборот, мне стыдно, что вы оказались в центре этой грязи.
— Я-то что, — махнула она рукой. — Мне моя совесть дороже. Пусть говорят. А вам… вы хороший человек. Не давайте себя сломать таким как он. Он… он всегда был злым изнутри. Я видела, как он на людей смотрел, когда они не видели. Как на пустое место.
Она помолчала, а затем добавила почти шепотом:
— Кстати, о деньгах. Осенью, когда он ремонт в своем кабинете делал, я убирала после рабочих. Они под диван бумаги всякие задвинули. Там была квитанция на какой-то дорогой смеситель, в пять раз дороже, чем по смете. Я ее в мусор выбросила тогда, не придала значения. А теперь думаю… может, не зря?
Андрей Семенович внимательно на нее посмотрел.
— Спасибо, Валентина Ивановна. Это очень важно.
После ее ухода он позвонил Косте.
— Костя, завтра с утра — погружение в архив. Ищем все, что связано с ремонтом в кабинете Игоря Петровича. Все накладные, сметы, акты выполненных работ.
На следующий день контратака началась.
Костя принес первую находку: несколько файлов со старыми сметами, где расхождения были незначительными, но в пользу одного и того же поставщика, фирмы-однодневки. А главное — он нашел в электронной почте Игоря переписку с этим поставщиком, случайно не удаленную, с благодарностью за «оперативность» и намеками на личную встречу.
Андрей Семенович действовал по всем фронтам. Он отправил официальное требование администрации паблика удалить клеветнический пост, приложив часть скриншота с видео (без лица Игоря, но с четко видимым кошельком в чужой руке в своем кабинете) как доказательство злого умысла. Он написал подробную, аргументированную объяснительную в головной офис, приложив не только факты по инциденту с уборщицей, но и первые находки о финансовых нестыковках, предложив провести внутреннюю аудиторскую проверку за последние три года.
И он назначил встречу с тем самым партнером, который «притормозил» сделку.
Встреча была короткой. Андрей Семенович не стал оправдываться. Он положил на стол распечатку с материалами по ремонту и поставкам.
— Виктор, ты знаешь, я не люблю говорить о бывших сотрудниках плохо. Но когда они начинают вредить бизнесу, приходится. Человек, который тебе наушничал, последний год воровал здесь, на уровне мелочей, но системно. Сейчас он уволен, и у меня на руках — начало доказательной базы. Я передаю ее аудиторам. Наш отдел теперь чист, и я лично ручаюсь за каждый болт. Хочешь — верь слухам обиженного вора. Хочешь — верь фактам и многолетнему партнерству.
Партнер, пожилой прагматик, посмотрел на бумаги, потом на Андрея.
— Жестко ты.
— По-другому с такими нельзя. Они уважают только силу.
Контракт был подписан в тот же день.
Первая битва была выиграна. Пост в паблике, после официального требования, исчез. В головном офисе запросили дополнительные данные для проверки, что означало снятие немедленных претензий. Коллектив успокоился, почувствовав твердую руку.
Но Андрей Семенович не обольщался. Он сидел в тишине кабинета и смотрел на папку с материалами. Он знал Игоря. Тот не отступит. Публичное унижение и провал первой атаки лишь распалят его. Следующий удар будет другим. Более личным, более грязным, более опасным. Он приготовился ждать, собрав всю свою волю в кулак. Война только начиналась по-настоящему.
Тишина, наступившая после удаления поста и подписания контракта, была обманчивой. Андрей Семенович не испытывал облегчения, только напряженное ожидание. Он знал Игоря — тот не был человеком, способным отступить после одной неудачи. Унижение должно было требовать ответа, более громкого и болезненного.
Ожидание закончилось в среду, ближе к вечеру.
На его рабочий телефон пришло смс с незнакомого номера. Короткое, без обращения: «Посмотри почту. Интересные новости. Обсудим? И.»
Ледяная тяжесть опустилась в желудок. Он медленно открыл личную электронную почту, которую редко использовал для работы. В папке «Входящие» висело новое письмо. Тема: «К вопросу о моральном облике руководства».
В письме не было текста. Только два вложенных файла. Первый — сканированная копия старой, пожелтевшей выписки из роддома. Фамилия, имя, отчество матери. Дата рождения ребенка. И — в графе «отец» — стоял прочерк. Второй файл — фотография. На ней запечатлен молодой Андрей Семенович, каким он был лет двадцать назад, и женщина с ребенком на руках. Женщина была ему знакома. Слишком знакома.
Это была Елена, его бывшая жена. Они расстались мирно, по обоюдному решению, когда оба поняли, что не могут дать друг другу счастья. Она уехала в другой город, он помогал материально, сколько мог, и они сохранили человеческие отношения. Ребенок на фотографии — ее сын, его крестник. Он всегда знал, что отец мальчика — другой человек, который исчез еще до его рождения. И Елена никогда этого не скрывала.
Игорь Петрович вытащил на свет больное, глубоко личное. И извратил его, создав грязную инсинуацию.
Следом пришло второе смс: «Красивая семья. Жаль, твоя нынешняя жена, наверное, не в курсе всей этой… истории с внебрачным сыном? Или в курсе? Обсудим условия?»
Рука, сжимавшая мышку, побелела в костяшках. Гнев был таким острым и физическим, что в висках застучало. Он не думал, что Игорь опустится настолько низко. Задеть его — одно. Но втянуть в это Елену, ее ребенка, свою нынешнюю семью…
Он посмотрел на фотографию на столе — он, его жена Марина и их дочь-подросток Аня, снятые прошлым летом на море. Спокойные, счастливые лица. Этот мир сейчас был под угрозой.
Он не ответил на смс. Вместо этого он взял телефон и набрал номер Марины.
— Привет, дорогая. Как день?
— Обычно, — в трубке звучал ее спокойный, ровный голос. — Аня на тренировке, я ужин готовлю. Ты скоро?
— Да, скоро. Слушай, Марин… странный вопрос. Ты помнишь, я рассказывал про Елену, мою бывшую? И про ее сына?
На другом конце провода возникла короткая пауза.
— Помню, конечно. Ты же крестный у него. Мы даже открытку на день рождения вместе подписывали. А что?
Он закрыл глаза, чувствуя, как спазм в груди ослабевает. Доверие. Оно было. Оно было крепче, чем он думал.
— Появились некоторые… неприятные личности. Они могут попытаться тебе какую-то чушь рассказать. Про меня и Елену. Вплоть до того, что это мой сын.
Снова пауза, более долгая.
— И кому это нужно? — спросила Марина, и в ее голосе появилась жесткая, холодная нотка, которую он слышал редко. — Тот самый твой зам, которого выгнали?
— Он самый.
— Поняла. Не волнуйся. Мне чушь всякую рассказывали и покруче, — она слегка смягчила тон. — Я тебе верю. А если этот тип позвонит, я с ним поговорую. Домой только пусть не суется.
Он поблагодарил ее и положил трубку, чувствуя глубинную, невыразимую благодарность. Один фронт был, условно, защищен. Но оставалась Елена. И ее сын, подросток, который не должен был стать мишенью в этой грязной войне.
Он нашел в контактах номер Елены. Звонить было неудобно — слишком личное, слишком болезненное. Он написал ей длинное сообщение в мессенджере, максимально честно описав ситуацию: конфликт на работе, уволенный сотрудник, который пытается мстить, добрался до старых фотографий и документов. Извинился сто раз за причиняемые неудобства, предупредил, что могут быть звонки или сообщения от незнакомцев.
Ответ пришел через полчаса. Елена написала кратко: «Андрей, это ужасно. Но я понимаю. Не вини себя. Мы с Сашей справимся. Если что, у меня есть хороший юрист. Держись. И дай сдачи этой мрази.»
Он откинулся в кресле. Первый, инстинктивный страх был пройден. Теперь вступали в силу расчет и холодная ярость. Шантаж. Игорь перешел грань, за которой не могло быть никакого снисхождения.
Он сохранил все смс и письмо с вложениями. Затем написал короткий ответ на тот самый номер: «Обсуждать нечего. Материалы получены, сохранены. Следующий шаг — заявление в полицию по факту шантажа и нарушения неприкосновенности частной жизни. Ст. 137, 163 УК РФ.»
Через минуту зазвонил телефон. Незнакомый номер. Он взял трубку.
— Ну что, нашел, чем пригрозить? — послышался в трубке знакомый, полный злобы голос Игоря. — Ты думаешь, меня это испугает? Ты сначала своей жене объясни, почему двадцать лет скрывал внебрачного сына!
— Я ничего не скрывал, — спокойно сказал Андрей Семенович. — И моя жена в курсе. И мать ребенка в курсе. Твой шантаж не сработал, Игорь. Ты просто в очередной раз продемонстрировал свое полное падение. Теперь у меня есть доказательства не только клеветы, но и вымогательства. Поздравляю.
В трубке послышалось тяжелое дыхание.
— Ты… ты все врешь! Она не может быть в курсе! Ни одна нормальная женщина…
— Вот в этом и разница между нами, — перебил его Андрей. — Ты судишь по себе и по своей «семейке». А у нас в семьях бывает доверие. Игра закончилась. Готовься к визиту участкового.
Он положил трубку, не дав тому ответить.
Но дело было сделано. Спокойствие, с которым он парировал удар, было лишь внешним. Внутри все горело. Игорь вторгся в самое святое — в память о прошлом, в покой близких людей. И за это нужно было платить. Не увольнением. Не извинениями. Чем-то большим.
В тот же вечер он связался со своим юристом и отправил ему все новые материалы.
— Теперь у нас есть полноценный состав, — сказал юрист. — Клевета в сети — это одно. А вот попытка шантажа с использованием сведений о частной жизни — это уже серьезнее. Пиши заявление. Дам тебе образец.
Андрей Семенович допоздна засиделся в кабинете, составляя заявление. Каждое слово давалось с трудом. Описывать эту грязь, эту подлость официальным, сухим языком было особой пыткой.
Когда он закончил, раздался стук в дверь. На пороге снова стояла Валентина Ивановна, в пальто, с сумкой, готовая уходить.
— Вы все еще здесь, Андрей Семенович? — озабоченно спросила она. — Домой-то собираетесь?
— Сейчас, Валентина Ивановна. Идите, не беспокойтесь.
Она сделала шаг внутрь, не решаясь подойти ближе.
— Мне… мне позвонила сегодня одна женщина. Молодая такая, голос злой. Сказала… чтобы я знала свое место и не зарилась на чужого мужа. Что она все про меня и вас расскажет. Я трубку бросила.
Андрей Семенович почувствовал, как ярость, которую он с таким трудом сдерживал, снова подступила к горлу.
— Это жена Игоря, Ольга. Не обращайте внимания. Это просто грязь.
— Я-то не обращаю, — вздохнула Валентина Ивановна. — Мне Господь терпения дает. А вам… вам тяжелее. Вы из-за меня воюете. Я вижу, вы похудели, осунулись.
— Я воюю не из-за вас, — честно сказал он. — Я воюю потому, что иначе нельзя. Если таким, как они, уступать — они мир себе весь захватят.
Она покачала головой, в ее глазах стояла та самая вековая, крестьянская печаль.
— Мир и так ихний. Наглые, злые всегда сверху оказываются. Пока не наступят на что-то очень твердое. Вы — твердое. Держитесь, Андрей Семенович. Только… не ожесточитесь сердцем. А то победите их, а себя потеряете.
Она кивнула и вышла, оставив его одного с этими словами.
Он посмотрел на экран, на текст заявления. Юридически грамотный, жесткий, беспощадный. Оружие. Он был готов его использовать. Но слова Валентины Ивановны задели что-то внутри. «Не ожесточитесь сердцем».
Он сохранил файл, но не стал отправлять его юристу сразу. Он выключил компьютер и пошел домой, в темноту осеннего вечера. Ему нужно было увидеть Марину и Аню. Увидеть то, что он защищает. Чтобы помнить, за что воюет, и не превратиться в того, с кем воюет.
А в это время в своей квартире Игорь Петрович, обжигаясь дешевым коньяком, кричал на Ольгу:
— Ты с какой стати звонила этой уборщице? Что ты, дура, себе позволила? Теперь это можно как давление на свидетеля трактовать!
— А что такого? — огрызалась Ольга. — Ты с его женой не смог договориться, я решила с другого конца зайти! Чтобы эта старуха испугалась и на него давила!
— Молчи! — рявкнул Игорь. — Все твои идеи — сплошной провал! Он не ломается! Ему хоть кол на голове теши!
— Значит, надо бить сильнее! — визгнула Света с дивана. — У него же есть дочь! Подросток. У них в школе наверняка свои паблики. Можно там историю красивую запустить…
Игорь посмотрел на дочь, и в его глазах, налитых кровью, мелькнуло нечто, похожее на одобрение. Страх перед законом начинал перевешивать безумие мести.
— Нет, — хрипло сказал он. — С детьми… это уже слишком. Это пахнет реальным сроком.
— Трус! — бросила Света.
Но Игорь уже не слушал. Он понял, что Андрей Семенович не блефует. Что тот готов идти до конца. И страх, холодный и липкий, наконец начал пробиваться сквозь злобу. Он проиграл еще один раунд. И следующий, чувствовал он, может стать для него последним. Нужно было что-то менять. Искать новый, непробиваемый план. Или… готовиться к бегству.
Заявление в полицию было подано в четверг утром. Процесс оказался длительным и бюрократически утомительным. Участковый, молодой лейтенант с усталым взглядом, внимательно слушал Андрея Семеновича и его юриста, листал распечатанные скриншоты переписки, смс, письмо с вложениями.
— Вы утверждаете, что гражданин Игорь Петрович Леонов совершил в отношении вас действия, подпадающие под статьи 128.1 УК РФ «Клевета» и 137 УК РФ «Нарушение неприкосновенности частной жизни»? А также вымогательство, статья 163?
— Мы утверждаем попытку шантажа с использованием этих сведений, — четко поправил юрист. — Прямого требования передачи имущества или прав не было, но был явный намек на возможность прекращения распространения порочащих сведений в обмен на некие «условия», что можно трактовать как вымогательство. Угроза распространения — это состав.
Участковый что-то записал, взял копии материалов.
— Вызовем этого Леонова для дачи объяснений. Предупреждаю, такие дела часто заканчиваются примирением сторон, особенно если нет прямого имущественного ущерба.
— Примирения не будет, — твердо сказал Андрей Семенович. — Я намерен довести это до суда.
Он вышел из отдела полиции, чувствуя не облегчение, а тяжесть. Теперь это был официальный, государственный конфликт. Обратного пути не было.
Тем временем в квартире Игоря царила атмосфера похмелья и страха. На столе валялась пустая бутылка из-под коньяка. Игорь, небритый и красноглазый, смотрел в одну точку. Ольга нервно металась по комнате, безостановочно говоря.
— Надо было слушать меня! Я же говорила — не трогай его семью! Теперь что? Теперь полиция! Ты что, думал, он так просто сдастся?
— Заткнись, — прохрипел Игорь, но без прежней силы. — Ты сама лезла со своими звонками. Теперь у него «давление на свидетеля».
— Это все ты! Ты все начал с этой дурацкой идеи про деньги! Не смог нормально подставить, попался как щенок! — голос Ольги взвизгнул до истерики.
Дверь из комнаты Светы распахнулась. Она стояла на пороге, одетая, с рюкзаком за плечом.
— Я сваливаю к подруге. Надоели ваши вопли. Один — неудачник, другая — истеричка. Когда разберетесь со своими проблемами, позвоните. Если вас к тому времени не посадили.
— Как ты разговариваешь с родителями?! — взревел Игорь, вскакивая.
— А как вы живете? — холодно бросила Света. — Вы все просрали. Папа работу, вы оба — уважение. Я не буду тут сидеть и ждать, когда ментов к нам пришлют. У меня своя жизнь.
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Игорь схватился за спинку стула. Слова дочери ударили больнее всего. Он был не просто проигравшим. В глазах собственного ребенка он стал изгоем, позором.
Через два часа раздался звонок в дверь. Игорь вздрогнул. Ольга замерла, схватившись за горло.
— Кто там? — сипло спросил Игорь.
— Полиция. Откройте для вручения повестки.
Сердце упало в пятки. Он открыл. На пороге стоял тот самый участковый лейтенант и еще один сотрудник.
— Гражданин Леонов Игорь Петрович? Вам повестка для явки в отдел для дачи объяснений по факту обращения гражданина Семенова Андрея Семеновича. Распишитесь.
Игорь механически расписался. Бумага горела в его руках.
— Что… что ему нужно? — выдохнула Ольга из-за спины мужа.
— Это выясним в ходе разбирательства, гражданка. Явка обязательна. Неявка без уважительных причин повлечет принудительный привод.
Когда полицейские ушли, Игорь опустился на стул в прихожей, сжимая в руках повестку. Страх, настоящий, животный, наконец накрыл его с головой. Он представлял себе допрос, суд, статью в газете, реальный срок. Его «связи», на которые он надеялся, были мифическими. Никто не станет тянуть из этой ямы человека, пойманного на клевете и шантаже.
— Что будем делать? — прошептала Ольга, и в ее голосе уже не было истерики, только паника.
— Не знаю, — честно сказал Игорь. — Он не оставил выбора. Он сильнее. Закон на его стороне. У него доказательства.
Ольга притихла. Впервые за долгое время она смотрела на мужа не с презрением, а с тем же страхом. Их семейный союз, построенный на жадности и общих амбициях, дал трещину. Когда исчезла надежда на победу, исчезло и то, что их связывало.
В понедельник Игорь в состоянии, близком к прострации, явился в отдел полиции. Его допрашивали два часа. Он отрицал все, пытался вывернуться, говорил, что это «личная неприязнь», что «не имел в виду шантажа», что «просто хотел поговорить». Но когда следователь положил перед ним распечатанные скриншоты его же смс с фразой «Обсудим условия?», он замолчал. Доказательства были железными.
— Гражданин Леонов, — сказал следователь, — потерпевший не намерен идти на примирение. Вы в курсе, что даже по клевете, распространенной в интернете, можно получить до пятисот тысяч штрафа или обязательных работ? А если добавить нарушение неприкосновенности… Подумайте.
Игорь вышел из отдела, словно побитый. Он понял, что проиграл окончательно. Остатки гордости и злобы рассыпались в прах. Остался только страх перед будущим.
Вечером того же дня Андрей Семенович задержался на работе. Раздался звонок на городской телефон. Он поднял трубку.
— Алло?
В трубке послышалось тяжелое дыхание, затем голос, которого он не слышал несколько дней — сдавленный, сломанный.
— Андрей… Андрей Семенович. Это… Игорь.
Андрей молчал, давая ему говорить.
— Я… я получил повестку. Был на допросе. — Голос дрогнул. — Я прошу вас. Отзовите заявление. Пожалуйста. Я… я уезжаю. Семьей. В другой город. Я все понял. Я больше не буду. Не губите меня… нас. У меня… — он запнулся, — у меня здоровье ни к черту. Света нас бросила. Ольга… Ольга на меня смотреть не может. Хватит. Пожалуйста.
Андрей Семенович слушал этот лепет, этот жалкий лепет сломленного человека. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал тошнотворную жалость и брезгливость.
— Ты думал о том, чтобы просить прощения у Валентины Ивановны, когда устраивал свой спектакль? Ты думал о моей семье, когда шантажировал? Тебе стало страшно — и ты пополз на коленях. Почему я должен тебя жалеть?
— Я… я заплачу ей компенсацию. Из своих. Я публично извинюсь, где скажете. Только не доводите до суда. Пожалуйста.
Андрей Семенович долго молчал. Он вспомнил слова Валентины Ивановны: «Не ожесточитесь сердцем». Он думал о долгой, изматывающей судебной тягомотине, о том, что его семье и ему самому это уже надоело. Он думал о том, что сломленный, униженный и изгнанный Игорь — это более страшное наказание, чем условный срок. Такой человек больше не опасен. Он — конченый.
— Ты уезжаешь. Далеко и надолго. Ты пишешь официальное, нотариально заверенное письменное извинение Валентине Ивановне с признанием своей лжи и клеветы. И ты выплачиваешь ей компенсацию. Размер обсудим через моего юриста. Если ты нарушишь хоть один пункт, если твоя тень появится в этом городе, заявление будет немедленно возобновлено. Ясно?
— Да… Да, ясно. Спасибо… Спасибо, Андрей Семенович.
— Не благодари. Я делаю это не для тебя.
Он положил трубку. В кабинет вошла Валентина Ивановна с ведром.
— Вы все еще тут? Уже поздно.
— Да, Валентина Ивановна. Завтра, возможно, к вам обратится юрист. Будет говорить о компенсации. Решать вам — принимать или нет.
Она удивленно подняла брови.
— Какая компенсация? За что?
— За причиненный вред. За ложь. За испорченные нервы. Это ваше право.
Она покачала головой.
— Не надо мне их денег. Грех они. Мне и так легко стало, когда он извинился. Больше ничего не надо.
— Подумайте, — мягко сказал он. — Можете внукам что-то нужное купить.
Она задумалась, потом тихо ответила:
— Подумаю. Спасибо вам, Андрей Семенович. За все.
Она вышла. Андрей посмотрел в темное окно, в котором отражался свет лампы. Война, казалось, закончилась. Противник капитулировал. Но почему на душе было так пусто и горько? Он победил, но мир не стал лучше. Он просто очистил маленький уголок от ядовитой грязи. И эта грязь теперь уползала в другое место, оставляя за собой шлейф разбитых жизней, в том числе и жизни семьи Игоря.
Он взял со стола фотографию Марины и Ани. Вот ради чего он боролся. Ради чистоты перед ними. Больше ни ради чего. Он собрал вещи и пошел домой, в тишину, которая наконец наступила, но оказалась такой тяжелой.
Документы пришли через неделю. Конверт с нотариально заверенными бумагами был доставлен курьером прямо в кабинет Андрея Семеновича. В нем лежали два листа. Первый — официальное, написанное сухим юридическим языком, но абсолютно недвусмысленное заявление от Игоря Петровича Леонова. В нем он признавал, что его обвинения в адрес Валентины Ивановны Колесовой были заведомо ложными, не имели под собой оснований и явились актом клеветы, причинившим моральный вред. Второй лист — расписка о добровольной выплате той же Колесовой В.И. денежной компенсации в размере, который заставил Андрея Семеновича тяжело вздохнуть. Сумма была значительной, почти годовой зарплатой Игоря. Это была не компенсация, а откуп. Откуп от тюрьмы и окончательного краха.
Андрей позвонил юристу.
— Он все подписал?
— Подписал, не колеблясь. Деньги переведены на отдельный депозитный счет, доступный Валентине Ивановне. Похоже, он готов на все, лишь бы исчезнуть.
— А что с его отъездом?
— Купил три билета на поезд до Сибири, на следующую неделю. Нашел там какую-то вахту через знакомых. Не самый лучший вариант, но бежать ему нужно далеко и срочно. Полиция пока приостановила дело в связи с примирением сторон и возмещением ущерба, но если он нарушит условия, все мгновенно возобновится.
Андрей поблагодарил юриста и положил трубку. Он взял конверт и вышел в зал. Валентина Ивановна поливала цветы на подоконнике.
— Валентина Ивановна, пройдемте, пожалуйста, ко мне на минутку.
Она беспокойно вытерла руки о фартук и последовала за ним. В кабинете он протянул ей конверт.
— Это для вас. Официальные извинения и… финансовая компенсация. Все подписано и заверено.
Она осторожно, как что-то хрупкое, взяла бумаги, надела очки, висевшие на шнурке на груди. Читала медленно, шевеля губами. Когда дошла до суммы, она ахнула и отшатнулась, будто ее ударили.
— Господи… Да это же целое состояние! Я не могу… Это неправильно. За что?
— За испорченные нервы. За публичное унижение. За страх. За все, — тихо сказал Андрей Семенович. — Это ваше законное право. Он согласился.
— Но это же… это как откуп, — прошептала она, и ее глаза наполнились не жадностью, а глубокой печалью. — Он себя этими бумагами и деньгами откупает. От совести. А совесть не откупишь.
Она долго молчала, глядя на расписку. Потом решительно положила бумаги на стол.
— Возьмите эти деньги. Отдайте их в детский дом или в дом престарелых. Анонимно. От меня. Я не хочу, чтобы хоть копейка от этого человека ко мне прилипла. Он уже однажды пытался вручить мне деньги — когда кричал про пять тысяч. И сейчас то же самое. Нет уж.
Андрей Семенович смотрел на нее с растущим уважением. В ее простых словах была такая чистота и сила, перед которыми меркли все его юридические победы.
— Вы уверены? Это большие деньги, они могли бы вам помочь.
— Чем помочь? — она грустно улыбнулась. — У меня квартира своя, маленькая, но своя. Дети помогают. Внуков балую. Мне хватает. А эти деньги… они несчастливые. От них только тяжесть на душе будет. Пусть идут на доброе дело, может, грех его хоть немного смоется.
Он не стал настаивать.
— Хорошо. Я все оформлю, как вы просите. А вот это заявление об извинениях — его я оставлю в вашем личном деле. На всякий случай.
— Оставляйте, — кивнула она. — А мне пора, коридор мыть.
Она вышла, оставив его наедине с конвертом. Он выполнил ее просьбу, поручив юристу анонимно перевести средства в надежный благотворительный фонд. А заявление подшил в архив с грифом «Хранить постоянно».
·
В день отъезда Игоря стояла промозглая, слякотная погода. На перроне вокзала было немноголюдно. Игорь, выглядевший постаревшим на десять лет, грузил чемоданы в вагон. Ольга, молчаливая и бледная, стояла в стороне, кутаясь в дорогую, но уже не новую шубу. Между ними висело тяжелое, непроговариваемое молчание. Их дочь Света так и не пришла проводить.
Когда все было погружено, Игорь вышел на перрон выкурить последнюю сигарету. Он смотрел на знакомые огни города, который теперь навсегда становился для него чужим. Здесь осталась его карьера, репутация, призрачное уважение. Оставался человек, которого он ненавидел и которого теперь боялся панически.
Ольга подошла к нему.
— Думаешь, он сдержит слово? — тихо спросила она, без прежней истерики. В ее голосе была только усталость.
— Думаю. Ему мы больше не интересны. Мы — проигравшие. А победители на проигравших не смотрят.
— Нас там ждет какая-то барачная жизнь. Вахта. Ты же не привык к физическому труду.
— Привыкну, — отрезал Игорь. — Другого выхода нет.
Они помолчали.
— Прости, — вдруг сказала Ольга, глядя себе под ноги.
Игорь взглянул на нее с удивлением. Это было первое «прости» за все годы.
— За что?
— Не знаю. За все. Может, и я где-то надавила не туда… Слишком хотелось всего и сразу.
Игорь мотнул головой, делая последнюю затяжку.
— Не твоя вина. Моя. Я начал. Я все испортил. Пошел вагон занимать.
Они уехали в темноту наступающего вечера, увозя с собой груз взаимных претензий, страха и разбитых надежд. Их семейная лодка, построенная на песке алчности, разбилась о скалы реальности. Выживать теперь им предстояло вместе, но связывали их уже не мечты о шубах и новых машинах, а только общая яма, в которую они угодили.
·
Андрей Семенович в тот день ушел с работы раньше обычного. Дома пахло пирогом. Марина, его жена, встретила его в прихожей, внимательно посмотрела в лицо и обняла, не спрашивая ни о чем.
— Все кончилось? — тихо спросила она уже на кухне, наливая ему чай.
— Кончилось. Он уехал. Навсегда. Валентина Ивановна отказалась от денег, попросила отдать на благотворительность.
— Мудрая женщина, — заметила Марина. — А ты как?
— Устал. Пусто как-то. Кажется, что потратил кучу сил и времени на борьбу с призраком. Победил, а радости нет.
— Потому что ты не мстил, — сказала Марина, садясь рядом. — Ты защищал. Защищал ее, себя, нас. Мщение радость приносит на минуту, а потом горечь. А защита… она просто возвращает тебя в нормальное состояние. В спокойствие. Вот ты и вернулся. Просто отвык от спокойствия.
Он взял ее руку и крепко сжал. Она была права. Он отстоял свой маленький мир. Не более того. Но в этом и была победа.
На следующий день в отделе было заметно тише и спокойнее. Исчезла та нервная напряженность, которая висела в воздухе неделями. Люди работали, разговаривали о делах, смеялись в курилке. История стала понемногу забываться, превращаться в легенду, которую изредка пересказывали новичкам.
Андрей Семенович, проходя вечером по пустому, убранному коридору, увидел Валентину Ивановну. Она, как всегда, не спеша собирала свой нехитрый инвентарь.
— Завтра, наверное, все-таки возьму один день отпуска, — сказала она ему. — К внуку съездить, в область. Он на соревнованиях по шахматам второе место занял. Подарок ему нужно вручить.
— Конечно, конечно, — кивнул он. — Езжайте. Вы давно заслужили.
Она улыбнулась своей тихой, светлой улыбкой.
— Спасибо вам еще раз, Андрей Семенович. Дай вам Бог здоровья.
— И вам, Валентина Ивановна. И вам.
Он пошел к выходу, надевая пальто. За окном уже горели фонари. Война закончилась. Не громкой победой, а тихим, будничным миром. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя просто человеком, который выполнил свой долг. И, пожалуй, это было единственно правильное чувство.
Сюжетные линии сошлись к логическому завершению: Игорь понес наказание в виде изгнания и финансовых потерь, его семья распалась. Валентина Ивановна сохранила достоинство и чистоту. Андрей Семенович защитил своих и восстановил справедливость, заплатив за это душевной усталостью. В этой тишине после битвы и заключался главный, жизненный итог всей истории.
Наступила поздняя осень. Завод «Прогресс» жил своей размеренной жизнью. Случай с уволенным замом окончательно превратился в легенду, которую изредка, за чаем, рассказывали новичкам, добавляя все новые и невероятные подробности. Но в будничной суете ему уже не было места.
Андрей Семенович сидел в своем кабинете в конце рабочего дня. На столе лежал квартальный отчет, подписанный и готовый к отправке. Он смотрел в окно, где ранние сумерки уже зажигали огни в окнах цехов. Война закончилась. Но он все еще, словно солдат после долгой кампании, прислушивался к тишине, не веря, что стрельба прекратилась.
Дверь тихо приоткрылась. В кабинет заглянула Валентина Ивановна.
— Разрешите, Андрей Семенович, пол помыть? Я утром не успела.
— Конечно, заходите, — он отодвинул стул, давая ей пройти.
Она, как всегда, бесшумно и эффективно принялась за дело. Спустя несколько минут, отжав тряпку в ведре, она замерла у окна, глядя на тот же пейзаж.
— Листва почти вся облетела, — тихо заметила она. — Скоро зима. Природа-то очищается. И нам пора.
Он посмотрел на нее.
— Вам уже спокойнее?
— Мне-то всегда было спокойно, — она мягко улыбнулась. — Совесть чиста. А вот вам, я смотрю, все еще не по себе. Будто вы чего-то ждете.
Он вздохнул, признавая правду.
— Наверное, жду. Жду, что эта тишина — обман. Что он вернется или выстрелит откуда-то еще.
— Не вернется, — уверенно сказала Валентина Ивановна, снова опускаясь на корточки, чтобы протереть ножки у стола. — Такие люди, когда их сила ломается, уже не восстанавливаются. Он сломался. Вы видели его глаза в тот день, когда он извинялся. Там уже ничего не было, только пустота да страх. С таким страхом далеко не уедешь. Он будет теперь сам себя всю жизнь грызть. Это хуже любой тюрьмы.
Она сказала это с такой простой, бытовой уверенностью, словно констатировала погоду. В ее словах не было ни злорадства, ни жалости. Был лишь констатация факта.
— А вы не жалеете, что отказались от денег? — спросил он, возвращаясь к вопросу, который не давал ему покоя.
Она задумалась, тщательно вытирая уже чистый подоконник.
— Знаете, как в старину говорили? «От сумы да от тюрьмы не зарекайся». Я не зарекаюсь. Может, пригодятся когда. Но те деньги… они были не чистыми. В них вся его злоба и подлость была замешана. Возьмешь такие — покоя не будет. Они жгли бы карман. А так… — она выпрямилась, положила тряпку в ведро, — а так я в воскресенье к обедне сходила, свечку за здравие поставила. И за него, грешного, поставила. И на душе светло. Вот и вся моя компенсация.
Она взяла ведро и направилась к выходу.
— Завтра, Андрей Семенович, у меня выходной. Внучка в школу в первый раз вести буду. Так что извините, если где не успею.
— Ничего, справимся. Поздравляю внучку.
Она кивнула и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Он остался один. Ее слова висели в тихом воздухе кабинета. «Он будет теперь сам себя всю жизнь грызть». И он вдруг понял, что это и есть самое страшное наказание. Не нищета, не изгнание, а вечный, неусыпный внутренний судья, которого не обманешь и не подкупишь. Такую казнь он бы Игорю не пожелал.
В голове всплыло последнее сообщение от его юриста, пришедшее пару дней назад. Тот, по своим каналам, узнал, что Игорь Петрович на новом месте не прижился. Конфликтовал с начальством вахты, пил, жена от него ушла, сняла комнату в поселке и подала на развод. Дочь не выходит на связь. Круг замкнулся. Ядовитая, эгоистичная вселенная, которую он создал вокруг себя, сжалась и окончательно раздавила его.
Андрей Семенович почувствовал не торжество, а тяжелую, усталую грусть. Нет победителей в такой войне. Есть только уцелевшие.
Он собрал вещи, выключил свет и вышел из кабинета. Коридор был пуст, убран, пол блестел под светом люминесцентных ламп. Запах чистоты и покоя.
На проходной дежурный, новый парень, молоденький, весело пожелал ему хорошего вечера.
На улице моросил холодный осенний дождь. Он встал под козырек, достал телефон. На экране — фото из семейного чата. Его дочь Аня прислала смешной рисунок, который они разбирали на курсах. Марина написала: «Держим тебя в курсе, глава семьи. Ждем к ужину».
Он улыбнулся. Вот оно. Неприкосновенный запас. То, ради чего стоило бороться. Не для того, чтобы что-то отнять, а чтобы сохранить.
Он набрал номер Марины.
— Алло, дорогая. Я выхожу.
— Отлично. Суп горячий. Аня хочет тебе что-то срочно показать.
— Буду через двадцать минут.
Он положил телефон в карман, поднял воротник и шагнул с крыльца в промозглую, темную мглу. Под ногами хрустели первые заиндевевшие лужицы. Холодный ветер бил в лицо, но он шел ровным, спокойным шагом. Он больше не оглядывался назад. Впереди были только дом, свет в окнах, горячий ужин и тихая, заслуженная мирная жизнь. Там не было громких побед, там была просто жизнь. Та самая, которую он и отстаивал все это время.
А где-то далеко, за тысячу километров, в бараке на краю тайги, человек с опустевшими глазами смотрел в темное, запотевшее окно, не находя в своем отражении ни малейшего намека на будущее. Его битва была проиграна окончательно. Но самая страшная битва — с самим собой — только начиналась.
А справедливость, холодная и неумолимая, сделала свое дело. Она не принесла счастья победителю, но даровала ему покой. И не наказала побежденного, но оставила его наедине с его самым страшным судьей — с его собственной, окончательно и бесповоротно, проигравшей жизнью.