Галина думала, что жизнь закончилась, когда Борис хлопнул дверью, забрав с собой тридцать лет брака и половину сбережений. Дом, который всегда пах ванилью и сдобой, превратился в склеп. Но когда на пороге появились наглые риелторы, а сын встал на сторону отца, Галина поняла: либо она сейчас ляжет и умрет, либо встанет к плите и замесит тесто, которое станет круче любого булыжника. История о том, как вернуть себя, когда кажется, что впереди только пустота.
***
Тридцать лет брака уместились в два клетчатых баула и коробку с инструментами. Борис стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, и старательно не смотрел мне в глаза. На нем была новая кожаная куртка, которая скрипела при каждом движении, выдавая его с потрохами. Молодится. Для неё.
— Галь, ну ты это... не начинай, — буркнул он, застегивая молнию. — Мы же всё обсудили. Ключи от гаража я на тумбочке оставил.
Я молчала. Горло сдавило так, что даже сглотнуть было больно. Хотелось заорать, разбить о его лысеющую голову любимую вазу, вцепиться в этот скрипучий рукав. Но я стояла, прислонившись к косяку, и смотрела, как он обувается.
— Обсудили? — голос прозвучал чужим, хриплым карканьем. — Это когда ты сказал, что я стала «скучной домохозяйкой», а тебе нужен «драйв»?
Борис поморщился, как от зубной боли.
— Ну зачем ты так? Марина... она просто другая. Мы с тобой, Галя, разные стали. Ты всё дома, у плиты, в муке этой вечной. А жизнь — она там, снаружи.
— В муке? — я усмехнулась. — Ты эту муку тридцать лет жрал и добавки просил. А теперь, значит, суши подавай?
— Не язви. Адвокат позвонит насчет раздела дома. Я не зверь, на улице не оставлю, но продавать придется. Нам с Мариной нужна квартира в центре.
Он взялся за ручку двери. Я увидела, как дрогнули его пальцы. Ага, боишься. И правильно делаешь.
— Боря, — тихо сказала я.
Он обернулся, надеясь, наверное, на прощальное благословение.
— Что?
— Чтоб у тебя поперек горла встал этот твой «драйв».
Дверь захлопнулась. Я осталась одна в огромном, пустом доме. Тишина навалилась сразу, тяжелая, ватная. Раньше здесь всегда что-то шкворчало, булькало, тикали часы, работал телевизор. Теперь тишина звенела.
Я прошла на кухню. Мое царство. Хромированная духовка, которую Борис подарил на юбилей, смотрела на меня черным провалом. Столешница, на которой я раскатала тысячи километров теста, была пустой и холодной.
Я провела ладонью по столу. Пыль. Я не убиралась неделю. С тех пор, как он объявил о разводе.
— Ну и черт с тобой, — сказала я в пустоту.
Села на табурет и заплакала. Не красиво, как в кино, а страшно — с подвываниями, размазывая тушь по щекам. Дом слушал и молчал. Он тоже умер вместе с нашей семьей.
***
Прошла неделя. Я существовала в режиме автопилота: встать, умыться, выпить растворимый кофе (гадость, но варить настоящий не было сил), лечь обратно.
В субботу позвонил Антон.
— Мам, я заеду?
— Заезжай, — безразлично ответила я.
Сын приехал через час. Высокий, худой, вечно уткнувшийся в телефон. Весь в отца, только волосы пока на месте. Он вошел в кухню, поморщился, потянув носом спертый воздух.
— Мам, ты бы хоть проветрила. И... ты что, не готовила?
Я посмотрела на пустую плиту.
— Нет, Антоша. Не готовила.
— Блин, я думал, пирожки будут. Или борщ твой фирменный. Я с работы голодный как волк.
— В холодильнике пельмени магазинные. Свари, если хочешь.
Антон вытаращил глаза. Для него это был шок. Мама и магазинные пельмени — вещи несовместимые. Он молча достал пачку, кинул в кастрюлю. Мы сели за стол. Он ел, глядя в экран смартфона.
— Как отец? — спросила я, нарушая молчание.
Антон поперхнулся.
— Да нормально. Работает.
— А Марина?
— Мам, ну зачем ты... — он отложил вилку. — Она нормальная женщина. Молодая, современная. Папа с ней... ожил.
Меня словно кипятком ошпарили.
— Ожил? А со мной он, значит, мертвый был?
— Ты не так поняла. Просто ты... ну, ты зациклилась на быте. А папа хочет путешествовать, ходить в рестораны. Кстати, насчет дома.
Вот оно. Я сжала кулаки под столом.
— Что насчет дома?
— Папа говорит, покупатели есть хорошие. Дают нормальную цену. Тебе хватит на двушку в спальном районе и еще останется. Мам, давай без скандалов, а? Дом большой, ты его не потянешь одна. Коммуналка, ремонт...
— Это мой дом, Антон. Я здесь каждый угол своими руками отмывала. Я здесь тебя вырастила.
— Ну и что? Это просто кирпичи! — вспылил сын. — Папе нужны деньги. Он хочет бизнес открыть.
— Ах, бизнес... С Мариной, наверное?
— Да хоть бы и с ней! Тебе-то какая разница? Ты всё равно сидишь тут сычом. Подпиши бумаги, мам. Не усложняй жизнь ни себе, ни людям.
Он доел слипшиеся пельмени, буркнул «спасибо» и уехал. Я смотрела в окно, как удаляются красные габариты его машины.
Сын. Моя кровь. Стоит и рассуждает о моем доме, как о куче кирпичей. «Ты зациклилась на быте». Да если бы не мой быт, вы бы оба желудки себе испортили еще в девяностых!
Ярость вдруг поднялась со дна души, горячая, злая. Они думают, я сдамся? Думают, Галя — это просто кухарка, которую можно списать в утиль?
Я подошла к шкафу. Распахнула дверцу. Там, в глубине, стояла банка. Старая, стеклянная, с мутной жижей внутри. Моя закваска. Вечная. Ей лет десять, не меньше. Я её не кормила две недели.
— Ну что, подруга, — прошептала я. — Сдохла? Или поборемся?
***
Я открыла крышку. Запах ударил в нос — кислый, резкий, спиртовой. Почти уксус. Плохо дело. Обычно она пахла спелыми яблоками и кефиром.
— Прости, — сказала я банке. — Забросила я тебя.
Я вывалила серую массу в миску. Оставила ложку, остальное — в мусор. Добавила теплой воды, ржаной муки. Размешала. Руки вспомнили движение. Это было странно — тело помнило то, что мозг хотел забыть.
— Давай, милая. Дыши.
Поставила миску на батарею, накрыла полотенцем.
Всю ночь я не спала. Ходила проверять. Час, два, три — тишина. Поверхность гладкая, мертвая.
— Ну же! — я почти кричала шепотом в три часа ночи. — Ты же живая! Не будь как я!
К утру, когда серый рассвет пополз по стенам, я увидела это. Маленький пузырек. Один. Потом второй. Поверхность вздохнула, чуть приподнялась.
Она ожила.
Я расплакалась второй раз за неделю, но теперь это были другие слезы. Злые слезы облегчения. Если эта серая жижа смогла выжить после того, как её бросили и забыли, то и я смогу.
Утром я впервые за неделю нормально позавтракала. Яичница с помидорами. Кофе сварила в турке.
Потом закатала рукава.
В доме было грязно. Я включила музыку — не радио, а старый диск с Розенбаумом, который Борис ненавидел. И начала драить.
Я мыла полы и представляла, что стираю следы его ботинок. Я терла окна и видела, как исчезает туман в голове. Я выгребла из шкафа его старые рубашки, которые он «забыл», и безжалостно пустила их на тряпки.
К обеду закваска поднялась шапкой, ноздреватая, веселая.
— Пора, — сказала я.
Я достала большую кастрюлю. Мука высшего сорта, вода, соль, немного меда. Никаких дрожжей из пачки. Только хардкор, только натуральное.
Тесто было тяжелым, упругим. Я месила его кулаками, вкладывая в каждый удар всю свою обиду.
— Это тебе за «скучную», — удар.
— Это тебе за Марину, — удар.
— Это тебе за двушку в спальном районе! — удар двумя руками.
Тесто пищало, чмокало, сопротивлялось, а потом вдруг стало податливым, шелковым. Оно приняло мою злость и переварило её.
Я поставила опару. Дом начал наполняться запахом. Пока еще не хлеба, но уже жизни. Кисловатым, дрожжевым духом брожения.
***
Через два дня, когда я вынимала из духовки уже третью партию хлеба (первые две я просто раздала собакам, восстанавливала навык), во дворе залаял наш старый пес, Тузик.
К воротам подкатил черный джип Бориса. А следом — какая-то малолитражка.
Я вытерла руки о передник, вышла на крыльцо.
Борис шел первым, уверенный, хозяйский. За ним семенила пара — мужчина в очках и дамочка с поджатыми губами. И... о боги. Из джипа вышла она. Марина.
Молодая, лет тридцать. Губы накачанные, волосы белые, как леска. В обтягивающих джинсах. На моем дворе.
— Галина! — крикнул Борис. — Открывай, мы покупателей привезли! Смотреть будут!
Я стояла на крыльце, скрестив руки на груди. От меня пахло свежим хлебом и ванилью.
— Я никого не приглашала, — громко сказала я.
— Не дури! — Борис подошел ближе. — Это Олег Петрович и Елена Викторовна. У них наличка. Открывай дом.
— А это кто? — я кивнула на Марину, которая брезгливо осматривала мои клумбы с уже увядшими астрами.
Борис покраснел.
— Марина просто со мной. Она... дизайнер. Посоветует, как перепланировку сделать.
— Дизайнер? — я рассмеялась. Громко, на всю улицу. Соседка Валька уже прилипла носом к забору. — Дизайнер чужих мужей?
— Слышь, тетка, — подала голос Марина. Голос у неё был визгливый. — Ты давай без хамства. Дом всё равно продадите, так что не выпендривайся.
Меня накрыло. Красная пелена.
— Пошли вон, — сказала я тихо.
— Что? — переспросил покупатель в очках.
— ПОШЛИ ВОН ОТСЮДА! — рявкнула я так, что Тузик поджал хвост. — Это моя частная собственность! Я согласия на продажу не давала! Ордера на осмотр у вас нет!
— Галя, ты больная? — зашипел Борис. — Мы же договорились! Суд тебя заставит!
— Вот пусть суд и приходит! А ты, кобель старый, и ты, швабра крашеная, — шагайте с моего участка! Иначе я сейчас спущу собаку и полью вас кипятком!
— Она ненормальная, — испуганно сказала дамочка-покупательница. — Олег, поехали отсюда. Я не хочу жить в доме сумасшедшей.
— Борис, вы же говорили, жена согласна... — протянул очкарик.
— Согласна? — я сбежала со ступенек. В руке у меня (я только сейчас заметила) была тяжелая деревянная скалка. — Я согласна только на то, чтобы вы исчезли!
Марина взвизгнула и побежала к машине. Покупатели уже садились в свою малолитражку.
Борис остался один. Он смотрел на скалку, потом на меня.
— Ты пожалеешь, Галя. Я тебя по миру пущу. Ты копейки не получишь.
— Я уже получила всё, что мне надо, — отрезала я. — Свободу от тебя. Вали к своему «дизайнеру». И чтоб духу твоего здесь не было без приставов.
Он плюнул на землю, сел в джип и, взвизгнув шинами, уехал.
Я стояла посреди двора, сердце колотилось как бешеное. Но страха не было. Был адреналин.
— Галька! — крикнула из-за забора Валька. — Ну ты даешь! А скалкой-то зачем махала? Убьешь ведь!
— Не убила же, — я тяжело дышала. — Валь, заходи. У меня хлеб горячий. С корочкой.
***
Вечером мы с Валькой сидели на кухне. На столе стояла бутылка наливки, которую Валька притащила «для нервов», и лежал мой хлеб. Круглый, высокий, с надрезом посередине, похожим на улыбку.
Валька отломила кусок, макнула в соль. Зажмурилась.
— Господи, Галька... Ты ведьма. Реально ведьма. Как у тебя такой хлеб выходит? В магазине — вата, а тут... живой.
— На злости замешан, — усмехнулась я, опрокидывая рюмку.
— Слушай, — Валька жевала с наслаждением. — А чего ты сидишь? Бориска твой денег не даст, это ясно. Он сейчас все на эту фифу спустит. Тебе жить на что-то надо.
— Пенсия скоро.
— До пенсии с голоду сдохнешь. И дом не удержишь. Коммуналка зимой — космос.
— И что ты предлагаешь? Полы мыть идти?
— Зачем полы? — Валька постучала пальцем по хлебной корке. — Вот. Продавай.
— Кому?
— Да всем! У нас в поселке нормального хлеба нет. В ларьке привозной, плесневеет на второй день. А твой... Я Люське из пятого дома скажу, она язык проглотит. Петровне скажу. Дачникам, которые на выходные приезжают.
— Валь, ты смеешься? Это незаконно. Санпин, налоговая...
— Ой, не смеши мои тапки! Ты сначала начни, а там посмотрим. «Самозанятая» оформишься и пеки. У тебя печь хорошая, руки золотые. Назови как-нибудь красиво. «У Галины». Нет, скучно... «Тещин хлеб»!
Мы захохотали так, что чуть не упали со стульев.
На следующее утро я проснулась с тяжелой головой, но с ясной целью. Денег у меня оставалось тысяч пять. Мука заканчивалась.
Я пошла в магазин, купила мешок муки на последние. Тащила его на себе, кряхтела, но чувствовала странное удовлетворение.
Замесила десять буханок. Ржаной с тмином. Пшеничный на опаре. И сдобные булочки с корицей — так, для баловства.
К обеду запах стоял на всю улицу. Валька, как и обещала, привела Люську. Та купила две буханки и булки. Потом пришла Петровна.
К вечеру у меня на столе лежала тысяча рублей. Немного. Но это были МОИ деньги. Не Борины подачки, не зарплата мужа. Мои. За мой труд.
Я посмотрела на пустую корзину и поняла: мне мало одной духовки.
***
Бизнес пошел. Через месяц я пекла по тридцать буханок в день. Вставала в четыре утра. Руки ныли, спина отваливалась, но я была счастлива. Сарафанное радио работало лучше любой рекламы. Ко мне приезжали даже из города.
Но проблема с домом висела дамокловым мечом. Борис подал в суд на раздел имущества. Приходили письма, повестки.
Однажды вечером, когда я считала выручку (уже вполне приличную), явился Антон.
Он выглядел помятым.
— Привет, мам.
— Привет. За деньгами пришел или опять уговаривать продать?
Он сел за стол, опустил голову.
— Папа с Мариной поругались. Она... в общем, она его на деньги развела. Кредит на него повесила на какую-то машину и свалила.
Я замерла. Злорадство кольнуло, но быстро прошло. Осталась брезгливость.
— И что теперь?
— Ему жить негде. Квартиру он снимал, сейчас платить нечем. Он хочет вернуться. Временно. Пока суд, пока дом продадим...
— Нет, — сказала я спокойно.
— Мам, ну он же отец! Ему реально плохо. Давление скачет.
— Антон, посмотри на меня.
Сын поднял глаза.
— Я выгляжу как женщина, которой это интересно?
— Ты стала... жесткой.
— Я стала живой. Слушай мое предложение. Передай отцу. Я не буду продавать дом. Я выкуплю его долю.
Антон округлил глаза.
— Откуда у тебя деньги? Это миллионы!
— Я возьму ипотеку. Под залог своей доли. И у меня есть доход. Я пеку на заказ, у меня очередь на неделю вперед.
— Хлебом? На дом? Мам, это несерьезно.
— Очень серьезно. Я уже была в банке. Мне дают кредит, если я оформлю ИП. Я оформляю.
— И папа согласится? Ему нужны деньги срочно, чтобы долги закрыть.
— Вот именно. Срочно. Продавать дом чужим людям — это месяцы, а то и годы. Рынок стоит. А я дам деньги через две недели. Но с условием: он пишет отказ от претензий и выписывается. Навсегда.
Антон молчал. Он взял со стола горбушку, машинально откусил.
— Вкусно, — пробормотал он. — Как в детстве. Даже лучше.
— Вот именно, сынок. Лучше. Потому что теперь я пеку для себя, а не чтобы заслужить чью-то любовь.
***
Сделка состоялась в нотариальной конторе. Борис выглядел жалко. Постарел лет на десять, костюм висел мешком. Он не смотрел на меня, только нервно подписывал бумаги.
Когда все закончилось, он все-таки поднял глаза.
— Галь... может, попробуем? Ну, по-человечески? Я дурак был. Бес попутал.
Я посмотрела на него и не почувствовала ничего. Ни злости, ни боли, ни любви. Пусто. Как в духовке после выпечки — только жар остаточный.
— Боря, у меня тесто подходит. Мне пора.
— Тесто... Ты променяла меня на тесто?
— Нет, Боря. Я променяла тебя на себя.
Я вышла на улицу. Светило солнце. В сумке лежал документ: «Единоличный собственник». И график платежей по кредиту на пятнадцать лет. Страшно? Да. Тяжело? Безумно.
Но я знала, что справлюсь.
Вернувшись домой, я увидела у ворот очередь. Валька, Люська, какой-то мужик на джипе (кажется, городской депутат, подсел на мои багеты).
— Галина Петровна! — крикнул мужик. — Мне пять бородинских, как обычно!
— Сейчас, сейчас! — отозвалась я.
Я вошла в дом. Пахло хлебом, уютом и победой. Тузик вилял хвостом.
Я подошла к своей закваске. Она пузырилась в большой пятилитровой банке.
— Ну что, кормилица, — сказала я. — Теперь мы с тобой сами себе хозяйки. Работаем.
Вечером позвонил Антон.
— Мам, я тут подумал... Тебе, наверное, сайт нужен? Для заказов. Я могу сделать. Бесплатно.
— Сделай, Антоша. Только красиво. Чтоб с душой.
— Сделаю. И это... можно я на выходных приеду? С девушкой. Она твои булки пробовала, говорит — отпад.
— Приезжай. Пельменей не будет, сразу говорю. Будет пирог с капустой.
— Я люблю с капустой.
Я положила трубку. За окном падал первый снег, укрывая двор белым одеялом. Но в доме было тепло. Печь работала. И я знала точно: никакой холод мне больше не страшен. Пока в доме пахнет хлебом, жизнь продолжается.
**Вопрос:** А вы бы смогли простить мужа, который вернулся побитой собакой, или, как Галина, выбрали бы ипотеку и свободу?