Луч солнца, жёсткий и точный, как луч проектора, упал на идеально ровную поверхность кухонного острова, выхватив из полумрака чашку из тончайшего фарфора. Ольга медленно помешивала в ней кофе, наблюдая, как исчезает маленькая завихренная воронка. Тишина в квартире была особой, густой, звукопоглощающей — результат дорогой отделки и метров пустого пространства. Воздух пахл чистотой, аромадиффузором с запахом лимонной цедры и свежемолотым кофе. Идеальный утренний запах для идеальной жизни.
Она взглянула на электронные часы, встроенные в панель умного дома. Шесть сорок пять. Через пятнадцать минут он выйдет из спальни, подтянутый, бодрый, пахнущий дорогим древесным лосьоном. Как по конвейеру. Она налила в другую чашку свежезаваренный кофе, поставила на подставку, рядом положила сложенные салфетки. Движения были отточены за пять лет брака.
Из глубины коридора донёсся звук душа, затем — скрип двери. Алексей вошёл на кухню, как заправский актёр выходит на сцену. Темные тренировочные брюки, белая футболка, подчеркивающая загорелые руки. Он улыбнулся. Улыбка была ровной, безупречной и совершенно безжизненной.
— Доброе утро, — голос его был чуть хрипловатым от сна, но уже деловым. Он взял чашку, сделал глоток и одобрительно кивнул. — Отличный кофе. Спасибо.
— Не за что, — ответила Ольга, и её собственный голос прозвучал в её ушах неестественно тихо.
Он сел на высокий стул, взял планшет, разблокировал его. Его взгляд мгновенно прилип к экрану. Пальцы пролистывали что-то быстро, нервно.
— Сегодня адский день, — произнёс Алексей, не отрывая глаз. — Встреча с инвесторами в десять. Потом обед с подрядчиками на объекте на юге. Если всё прокатит, контракт на сотню ляжет к нам. Это тот самый рывок, Оль.
Он говорил это с привычным, наработанным азартом. Слово «рывок» он употреблял уже третий месяц подряд. Раньше оно зажигало и её, заставляло верить в его звезду, в их общее будущее. Теперь оно отскакивало от неё, как горох от стенки.
— Звучит масштабно, — сказала она, просто чтобы сказать что-то. Подошла к огромному холодильнику, стала доставать продукты для завтрака: авокадо, рикотту, безглютеновые хлебцы.
— Только масштабно? — Он наконец оторвался от планшета, посмотрел на неё. В его глазах читался вопрос, но не к ней, а к самому себе: правильно ли он продаёт ей эту идею? — Это будущее, Ольга. Всё, о чём мы мечтали. Новая машина. Наконец-то тот дом у озера. Ты сможешь вообще не работать, заниматься дизайном в своё удовольствие.
Он говорил о её работе как о хобби. О её ателье, которое принесло первый серьёзный доход и позволило внести первоначальный взнос за эту самую квартиру, он упоминал всё реже. Теперь это было просто «дизайн в своё удовольствие».
— Я и так занимаюсь им в удовольствие, — тихо парировала она, разрезая авокадо. Мякоть была идеальной спелости.
— Ну ты понимаешь, о чём я, — он махнул рукой, снова погрузился в экран. Пальцы побежали по клавиатуре, отбивая ответ кому-то.
Ольга положила ему на тарелку намазанный хлебец. Он даже не взглянул. Вздохнув, она села напротив, стала пить свой кофе. Молчание повисло между ними, прикрытое лёгким стуком его пальцев по стеклу. Она наблюдала за ним. За его сконцентрированным лицом, за легкой морщинкой между бровей, которая появлялась, когда он читал что-то важное. Она помнила, как целовала эту морщинку, когда они только съехались, снимая старую хрущёвку. Тогда он смеялся и говорил, что это её «печать качества». Сейчас она казалась просто частью его служебного облика.
На планшете тихо щёлкнуло входящее сообщение. Алексей взглянул на всплывающее окно, и что-то в его лице изменилось. Морщинка разгладилась. В уголках глаз обозначились лучики мелких морщинок — не от напряжения, а от чего-то другого. Его пальцы замерли на секунду, потом он быстро провёл по экрану, закрывая уведомление. И бросил на Ольгу быстрый, скользящий взгляд. Проверяющий.
— Кто это? — спросила она, и удивилась спокойствию собственного голоса.
— Что? А… так, работа. Новый стажёр в отделе, — он откашлялся, отпил кофе. — Совершенно ничего не понимает, всё приходится разжёвывать. Головная боль, а не помощник.
Он говорил с лёгким, напускным раздражением, но в его тоне пробивалась какая-то живая нота. Та самая, которая исчезла, когда он говорил с ней о сотне миллионов и доме у озера.
— Девушка? — уточнила Ольга, глядя в свою чашку.
Пауза. Слишком долгая для простого вопроса.
— Да, кажется. Не важно, — он отодвинул тарелку с нетронутым завтраком, встал. — Мне пора. Одеваться.
Он обошёл остров, наклонился к ней. Его губы коснулись её щеки. Прикосновение было сухим, быстрым, предназначенным для галочки. Он пахл теперь не сном, а целеустремлённостью и дорогим лосьоном.
— До вечера. Не жди к ужину, буду поздно.
— Хорошо, — кивнула она.
Он исчез в коридоре. Через несколько минут послышался звук открывающейся и закрывающейся входной двери. Тихий щелчок замка. И снова та же, давящая тишина идеальной квартиры.
Ольга долго сидела, смотря в окно на просыпающийся город. Потом её взгляд упал на его тарелку, на этот символ бесполезной заботы. Она взяла хлебец с авокадо и медленно, методично, разломила его пополам, потом ещё и ещё, пока в её пальцах не осталась липкая, бесформенная зелёная масса. Затем она встала, выбросила её в мусорное ведро, сполоснула безупречно чистую тарелку и поставила её в посудомоечную машину.
Конвейер продолжал работать. Но где-то внутри, в глубине этой безупречной конструкции, послышался первый, едва уловимый скрежет.
Тишина после ухода Алексея длилась недолго. Её разорвал резкий, назойливый звонок домофона. Ольга вздрогнула. Никто не предупреждал о визите. На дисплее камеры она увидела знакомое, суровое лицо. Сердце неприятно ёкнуло и опустилось куда-то в пятки. Галина Петровна.
Ольга нажала кнопку, впуская свекровь, и машинально потянулась к волосам, поправила хвост. Поза была почти оборонительной. Через минуту в лифте послышался шум, и на пороге возникла Галина Петровна. Она несла не просто сумку, а большой, старомодный чемодан на колёсиках, выглядевший чужеродно на фоне минималистичной прихожей.
— Ну, вот и я, — объявила она, не улыбаясь. Её пронзительный взгляд скользнул по Ольге с ног до головы, будто оценивая товар, и тут же принялся за интерьер. — Здравствуй, Оля.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Мы… мы не ждали. Алексей ничего не говорил.
— А я ему вчера вечером звонила, когда ты в душе была, наверное, — отрезала свекровь, с трудом отстёгивая на своём пальто пуговицу из дешёвой пластмассы. — Сказала, что заскочу на недельку-другую. В поликлинике нашей ремонт, протестироваться надо, а у вас тут в городе всё рядом. Не прогонишь?
Вопрос прозвучал как обвинение. Ольга, взяв себя в руки, помогла снять пальто. Оно пахло поездом и казённым супом.
— Конечно, нет. Проходите, располагайтесь.
Галина Петровна прошла в гостиную, и Ольга увидела знакомую сцену: её взгляд, как сканер, выискивал мишени для критики. Он задержался на бетонной стене с фактурной штукатуркой, на диване строгой геометрической формы, на пустом журнальном столике, где лежала единственная книга по архитектуре.
— И живёте тут… как в музее современного искусства, — произнесла она наконец, садясь на край дивана так, будто боялась его испачкать. — Холодно как-то. Без души. У меня в общежитии, когда я после института жила, теплее было.
— Это стиль, — слабо улыбнулась Ольга. — Лёша любит.
— Лёша любит то, что ты ему подсовываешь, — парировала свекровь. — А где он, кстати? На работе уже?
— Да, важные встречи.
— Вечно он на работе. Карьеру строит. Не жизнь, а одна беготня. И тебя на это подсадил. А где дети-то? Когда уже?
Вопрос впился в Ольгу, как заноза. Они с Алексей обсуждали это сто раз: сначала встать на ноги, потом квартира, потом его проекты... Откладывали. А теперь она и сама не могла представить ребёнка в этой ледяной, стерильной красоте и под прицельным наблюдением свекрови.
— Пока не время, Галина Петровна. Слишком много проектов.
— Проекты, проекты… Бабы раньше и в поле рожали, и ничего. Главное — чтоб мужу продолжить род. А то всё карьера, карьера. Потом оглянуться не на что будет.
Ольга стиснула зубы и ушла на кухню, чтобы приготовить чай. Она слышала, как свекровь поднялась и начала неспешно обходить квартиру, открывая двери. Комментарии доносились отовсюду.
— Огромная ванна… Наверное, воды пол-озера уходит… А спальня-то какая светлая. Только кровать больно низкая, для спины вредно.
— Зато стильная, — крикнула Ольга из кухни, уже не сдерживая раздражения.
— Стиль-стилем, а здоровье дороже.
Вечером Алексей вернулся действительно поздно. Увидев мать, он лишь слегка удивился, обнял её односложно, будто выполнял долг.
— Мам, ты бы предупредила.
— Я Лёшеньке звонила, он разрешил, — сказала Галина Петровна, бросая на Ольгу многозначительный взгляд.
Алексей лишь покряхтел, снял пиджак и направился к себе в кабинет, сославшись на срочные письма. Ольга осталась наедине со свекровью, которая устроилась на диване и смотрела сериал на полной громкости, комментируя действия героев.
Ночь была тревожной. Ольга ворочалась, слушая, как за тонкой стенкой Галина Петровка громко сопит. Алексей спал крепко, отвернувшись к стене.
На следующее утро Алексей снова умчался на работу, бросив на ходу: «Мам, Ольга тебе всё покажет». Ольга чувствовала себя не хозяйкой, а бесплатной экскурсоводом в музее собственной жизни, который гостье решительно не нравился.
К вечеру второго дня напряжение достигло предела. Галина Петровна за обедом критиковала лёгкий салат («мужика этим не накормишь!»), а потом, когда Ольга мыла посуду, вдруг завела разговор о документах на квартиру.
— Хорошо у вас тут, конечно, просторно. Это ипотека, наверное? Или Лёша всё сразу выкупил?
— Мы вместе покупали, — уклончиво ответила Ольга, чувствуя лёгкую тошноту.
— Вместе, вместе… А на чьё имя записано-то? Я вот своё жильё на сына сразу оформила, чтоб спокойно спать. Мужчина в доме — хозяин. Так испокон веков.
Ольга не ответила, сделав вид, что тщательно вытирает тарелку. Ей хотелось крикнуть, что это её деньги, её труд, её первый гонорар за дизайн ресторана, который и дал первоначальную сумму. Но она сглотнула слова. Ссориться было нельзя. Это бы только добавило масла в огонь.
Вечером, когда казалось, что день на этом кошмаре закончен, Ольга пошла в спальню. Проходя мимо комнаты для гостей, где теперь жила Галина Петровна, она замерла. Дверь была приоткрыта на щель, и оттуда доносился низкий, настойчивый голос свекрови. Она говорила по телефону. Ольга невольно прислушалась.
— …Да, устроилась нормально. Квартира у них, конечно, на показ, не для жизни… Да ладно, ничего, приноровлюсь. Главное — за сыном присмотреть.
Пауза. Ольга задержала дыхание.
— А что Ольга? Ольга как была с придумками, так и осталась. Дизайны там свои рисует. Квартиру, говорит, вместе купили. А я так думаю, Лёша всё оплатил, а ей только вписаться позволил, для солидности… Нет, ты не перебивай. Я его вчера спрашивала: «Лёшенька, а ты всё на своё имя переоформил? Ты же кормилец! Ты работаешь, а она цветочки расставляет». Он ничего не ответил, отшутился. Надо будет ещё поговорить. Настойчивее. Чтобы не остался в дураках…
Лёд тронулся внутри Ольги. Не гневом, а каким-то животным, холодным страхом. Слова «чтобы не остался в дураках» повисли в воздухе, ядовитые и чудовищно откровенные. Она стояла, прижавшись спиной к прохладной стене в коридоре, не в силах пошевелиться. Её идеальный, холодный дом вдруг наполнился не просто чужим запахом и критикой. Он наполнился тихим, методичным ядом, который капал ей прямо в душу. И самое ужасное было в том, что она не слышала голоса Алексея, который мог бы этот яд остановить. Он просто отсутствовал.
Тишина после слов свекрови гудела в ушах. Ольга пролежала ночь, уставившись в потолок, и с первыми лучами солнца поняла: она не может больше просто лежать. Ей нужно движение. Дело. Что-то, что вернёт ей хотя бы иллюзию контроля над этим пространством, которое больше не чувствовалось домом.
Решение пришло само — генеральная уборка. Не та, поверхностная, для блеска, а тотальная, почти хирургическая. Она надела старые джинсы и футболку, собрала волосы в тугой пучок. Сегодня её врагом была не Галина Петровна, а пыль. И хаос в её собственной голове.
Она начала с гостиной, методично вытирая каждую полку, передвигая вазы, вычищая пыль из-под дивана. Пылесос гудел, заглушая тяжёлые мысли. Галина Петровна, проснувшись, наблюдала за ней с дивана с кислым выражением лица.
— С утра пораньше ломишься? Отдыхать не даёшь.
— Пыльно, — коротко бросила Ольга, не останавливаясь.
— Пыльно… Воздух тут у вас мёртвый, он не движется. Открыла бы окно настежь, да духотой не пахло.
Ольга проигнорировала. Она вымыла кухню до блеска, протёрла все стёкла, включая те, что казались идеально чистыми. Это был ритуал изгнания. Изгнания чувства беспомощности.
К полудню она добралась до кабинета Алексея. Комната-сейф. Строгий стол из тёмного дерева, книжный шкаф с деловыми изданиями, пара холодных стеллажей с образцами отделочных материалов. Здесь царил его порядок, мужской, неуютный. Она редко сюда заходила. Но сегодня порядок казался ей вызовом.
Она тщательно протерла столешницу, полки шкафа. Книги. Много книг по управлению, финансам, психологии влияния. Все в идеальных, неразломанных переплётах. Он их покупал, но не читал — они были частью образа. Она вынимала их по одной, стирала пыль с корешков и ставила на место.
И вот одна книга, толстая, с глянцевой обложкой и названием «Прорыв: стратегии тотального лидерства», стояла чуть криво, будто её часто вынимали. Ольга потянулась за ней. Она была легче, чем казалось. И внутри оказалась пустой.
Вернее, не совсем. Внутри, в грубо вырезанном углублении, лежала тонкая картонная папка-скоросшиватель. Сердце Ольги ёкнуло. Такое ощущение, будто она нашла чужой тайник в собственном доме.
Руки слегка дрожали, когда она вынула папку и открыла её на столе. Сверху лежала стопка распечатанных листов. Первые строки ударили в глаза, как пощёчина.
«Лёш, сегодня снова видел тебя на совещании. Ты так уверенно говорил, а я смотрела на твои руки и думала, как они будут чувствовать на моей коже…»
Ольга отдернула пальцы, будто обожглась. Она машинально посмотрела на дату. Почти два года назад. Глотнула воздуха и стала листать. Письма. Электронные письма, распечатанные на принтере. Нежные, потом всё более страстные, откровенные. Они были от какой-то Маши. Коллеги? Подчинённой? В одном письме упоминался корпоратив, после которого они «задержались в баре». В другом — её восхищение его «деловой хваткой». В третьем — упрёки, почему он так мало пишет.
Мир вокруг поплыл. Ольга схватилась за край стола. Она вспомнила то утро, его взгляд на планшет, оживление в лице. «Новый стажёр… головная боль». Головная боль. Да, сейчас у неё действительно раскалывалась голова.
Слезы подступили к горлу, но она сжала зубы. Не сейчас. Позже. Она почти механически отложила стопку писем в сторону. Под ними в папке лежали другие документы. Сметы, какие-то выписки. И один лист, сложенный вчетверо, с логотипом юридической фирмы.
Она развернула его. И время остановилось.
«Проект договора дарения доли в праве собственности на жилое помещение…»
Она пробежала глазами по сухим, казённым строкам. «Даритель: ФИО1 (Ольга), одаряемый: ФИО2 (Алексей)… передаёт в дар 1/2 (одну вторую) долю в праве собственности на вышеуказанную квартиру…»
Внизу стояла её подпись. Её, Ольгина, размашистая, уверенная подпись. И дата. Три года назад.
Память, глупая и предательская, выдала обрывок. Они тогда только въехали. Алексей суетился с какими-то бумагами для банка, говорил о выгодной перекредитации, о том, что нужно её согласие на какие-то формальности.
— Подпиши тут, солнышко, это просто для отчётности, чтобы они видели семейный статус. Все так делают.
Она, окрылённая новосельем, полная доверия, даже не вчитываясь, подмахнула бумаги, которые он подсовывал ей среди других. Он тогда поцеловал её в макушку и сказал: «Вот умница. Теперь у нас всё общее».
Общее. Половина её квартиры. Купленной на деньги с её первого большого заказа. Той самой удачи, которой они так радовались.
Рядом с проектом договора лежала старая распечатка из банка — график платежей по тому самому кредиту, который они вместе выплачивали первые два года. А ниже — выписка, свидетельствующая о его досрочном погашении год назад. Алексей погасил его. Один. Ни слова ей. Он закрыл их «общий» долг и теперь, выходило, имел юридическое право на половину её квартиры? По тому самому «формальному» договору?
Ольга медленно опустилась на кожаный стул Алексея. Шум города за окном превратился в глухой гул. В руках она сжимала эти листы — свидетельства его двойной измены. Измены её доверию, её любви, их общему прошлому.
Она не знала, сколько просидела так. Шаги в коридоре заставили её вздрогнуть. Быстрым, почти воровским движением она сунула письма и проект договора обратно в папку, в книгу, поставила книгу на полку, выровняв её по линии других. Руки действовали сами, будто заведённые.
В дверях кабинета показалась Галина Петровна.
— Ты тут что, притихла? Обедать будешь или как?
— Нет, — голос Ольги прозвучал хрипло и чуждо. — Я… я выйду ненадолго. Надо на почту.
Она прошла мимо свекрови, не глядя на неё, схватила в прихожей первую попавшуюся куртку и выскользнула из квартиры. Ей нужен был воздух. Пространство. Чтобы понять, что только что произошло.
Она спустилась на детскую площадку, села на холодные качели. Держалась за холодные цепи так крепко, что суставы побелели. В голове крутились обрывки фраз. «Головная боль… просто формальность… чтобы не остался в дураках…»
Всё складывалось в чудовищную, ясную картину. И эта картина была не про любовь. Она была про расчёт. И, возможно, уже давно.
Из открытого окна первого этажа донёсся голос старой соседки Анны Сергеевны, разговаривавшей с кем-то по телефону:
— Да, жизнь-то, родная, как пазл. Иногда кажется, всё на месте, а одна деталь не та — и вся картина чужая получается…
Ольга закрыла глаза. Одна деталь. Целая папка деталей. Картина была уже не просто чужой. Она была враждебной. И тишина, на которую она вернётся в свою квартиру, теперь будет звучать иначе. Не тишиной покоя, а затишьем перед боем.
Ольга просидела на качелях до тех пор, пока холодное железо не стало пронизывать все тело, вытесняя внутреннюю дрожь. Тело онемело, а мысли, наоборот, прояснились, застыв в острые, режущие осколки. Она поднялась и медленно пошла обратно. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, мерным стуком. Она больше не боялась. Страх сгорел, оставив после себя холодный, безжизненный пепел и твёрдое, как гранит, решение.
В квартире пахло жареной картошкой. Галина Петровна, очевидно, распорядилась на кухне по-своему.
— Обед стынет, — бросила она из гостиной, не отрывая глаз от телевизора.
Ольга промолчала. Она прошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать и стала ждать. Она слышала, как за стеной двигается свекровь, звенит посуда. Но всё это было как за толстым стеклом. Она достала телефон, сфотографировала чистый лист, потом открыла галерею и долго смотрела на старые фото. Вот они смеются на фоне голых стен этой самой квартиры, держат бутылку шампанского. Её глаза на том фото сияли. Его — тоже. Или ей только так казалось?
Щелчок ключа в замке раздался ближе к одиннадцати. Ольга вздрогнула, хотя ждала этого звука. Послышались шаги, голос Алексея:
— Мам, ты ещё не спишь?
— Да где там, жду тебя. Хоть поешь горяченького, я оставила.
— Не голоден.
Его шаги направились в спальню. Ольга сидела, не двигаясь. Он вошёл, устало провёл рукой по лицу, снял пиджак.
— Всё, день просто убийственный… — начал он, но замолчал, встретившись с её взглядом. — Что такое? Что случилось?
Она смотрела на него, словно видя впервые. Видя того незнакомца, который живёт в обличье её мужа.
— У меня к тебе вопрос, — её голос прозвучал ровно, слишком ровно для неё самой. — Кто такая Маша?
Он замер. На лице промелькнула быстрая, паническая мысль, мгновенно заменённая маской раздражения.
— О чём ты?
— О Маше. Которая два года назад думала о твоих руках на своей коже. Которая писала тебе письма.
Мгновенная бледность покрыла его лицо. Он попятился на шаг, наткнулся на комод.
— Ты… ты что-то придумала. Устал. Не до игр.
— Это не игра, Алексей. Я нашла. В твоей книге. «Прорыв». Иронично, да? Ты действительно прорвался. К ней.
Он молчал, тяжело дыша. Потом маска треснула, и наружу полезла злоба.
— Ты что, копалась в моих вещах? В моём кабинете? Да как ты смеешь! Это личное пространство!
Его тон, полный праведного гнева, был почти убедителен. Почти.
— Личное пространство? — Ольга медленно поднялась с кровати. — В нашем общем доме? Где ты хранишь письма от любовницы? Или она уже не любовница? Может, опять стажёр, которому всё нужно разжёвывать?
Он бросился вперёд, схватил её за руку. Его пальцы впились в неё больно.
— Заткнись! Ты ничего не понимаешь! Это было давно! Глупость! Я давно прекратил!
— Прекратил? Или она просто надоела? — Ольга вырвала руку. Её спокойствие било его сильнее крика. — А что не прекратил, Алексей? Что ты не прекратил три года назад? Договор дарения? Половину моей квартиры? Это тоже глупость?
Теперь его лицо исказилось совершенно по-другому. В нём было не только злость, но и животный, панический страх. Страх разоблачения. Он отшатнулся, будто его ударили.
— Какой… какой договор? Ты совсем с катушек слетела!
— Формальность для банка, помнишь? — она делала шаг к нему, и он, невольно, отступал. — Я, дура, подписала, не глядя. А ты оказался очень дальновидным. Погасил кредит втихую. И теперь у тебя есть моя подпись на бумаге, которая делает тебя хозяином половины всего, что я заработала. Хозяином, понимаешь? Не равным партнёром. Хозяином.
Дверь в спальню с треском распахнулась. На пороге стояла Галина Петровна, в старом халате, с лицом, пылающим негодованием.
— Что это за крики? Что ты на мужа-то голосишь, как торговка с базара? Мужчина устал, а ты сценами стращаешь!
Ольга даже не повернулась к ней. Она не сводила глаз с Алексея.
— Твой сын не мужчина. Он расчётливый жулик.
— Как ты смеешь! — взвизгнула Галина Петровна, входя в комнату. — Он кормилец! Он эту квартиру на свои кровные поднял! А ты тут только финтифлюшки свои расставляла! Ты должна ему всё отдать, благодарить, что он с тобой вообще живёт!
Ольга наконец повернула голову. Она посмотрела на свекровь — на её раздувшиеся ноздри, трясущийся от ярости подбородок. И в этот миг последние остатки сомнений испарились.
Она молча прошла мимо них обоих, вышла в коридор и направилась в гостиную. За ней, обмениваясь растерянными взглядами, шли Алексей и его мать. Ольга подошла к своему рабочему столу-консоли, открыла узкий ящик, где хранила самые важные бумаги. Вынула большую синюю папку.
— Ты говоришь, он всё поднял? — Ольга говорила громко, чётко, разворачивая папку на стеклянной поверхности стола. — Смотри, Галина Петровна. Внимательно смотри.
Она вытащила оттуда договор купли-продажи. Развернула его и ткнула пальцем в графу «Покупатель».
— Видишь? Только одна фамилия. Моя. Здесь нет твоего сына.
Затем она достала выписку со старого счёта. Тот самый первый гонорар, пришедший четыре с половиной года назад.
— Видишь сумму? Это за мой первый большой проект. Дизайн ресторана. Этих денег хватило на первый взнос. Твоему сыну тогда платили в три раза меньше, он как раз компанию менял. Он вложил потом, да. Но начало было здесь.
Галина Петровна молчала, её глаза бегали по бумагам, не веря. Алексей стоял, как истукан, сжав кулаки.
— А это, — Ольга с силой швырнула на стол распечатанные письма, — его благодарность за мою веру. А это… — поверх писем легла копия того самого проекта договора дарения, — его планы на моё будущее. Чтобы не остаться в дураках, верно?
Она подняла голову и посмотрела прямо на свекровь. В груди всё горело, но голос не дрогнул.
— Так что вот. Эту квартиру купила я. На свои деньги. И она всегда была моей. А не вашего сына. И не вашей. И теперь, — её взгляд переключился на Алексея, — я хочу, чтобы вы оба убрались отсюда. Оба. Прямо сейчас.
В комнате повисла оглушительная тишина. Галина Петровна была бледна, как полотно. Алексей смотрел на разбросанные бумаги, на её горящие глаза, и в его взгляде, сквозь злобу и страх, проступило нечто новое — растерянное удивление. Он впервые видел её такой. Он, кажется, видел её впервые в жизни.
Тишина, наступившая после её слов, была густой, звенящей, как воздух перед грозой. Она повисла между тремя людьми, превратившихся внезапно во врагов под холодным светом галогеновых ламп. Ольга стояла, опершись ладонями о стеклянный стол, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая невероятным усилием, начинает подниматься изнутри. Но отступать было нельзя.
Галина Петровна первой нарушила молчание. Она не кричала, нет. Её голос стал тихим, сиплым и по-змеиному вкрадчивым.
— Оленька… родная… Да что ж это мы… Словно чужие какие. Наговорили сгоряча. Лёшенька, да скажи же что-нибудь!
Алексей словно очнулся от столбняка. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу, и его взгляд, метнувшись от матери к жене, упал на роковые бумаги. В его глазах шла борьба: страх, ярость, расчёт. Расчёт победил.
— Мама, иди в комнату, — произнёс он глухо. — Нам нужно поговорить наедине.
— Да как же я уйду, когда вы…
— Иди! — его голос сорвался на окрик, резкий и не терпящий возражений.
Галина Петровна, шлёпая тапочками, нехотя поплелась в гостевую, раз десять обернувшись. Дверь закрылась с тихим щелчком. Они остались одни.
Алексей сделал шаг вперёд, пытаясь занять привычную позицию силы, но Ольга не отступила. Она выпрямилась, скрестив руки на груди.
— Говори. У тебя есть пятнадцать минут. Потом я звоню в полицию и заявляю о нарушении порядка и попытке мошенничества.
— Ты с ума сошла? Мошенничества? — он попытался изобразить возмущение, но оно получилось бутафорским. — Я твой муж!
— Бывший. С этой секунды. И это не попытка, — она кивнула на проект договора. — Это оформленный факт. Ты выманил у меня подпись под ложным предлогом.
— Я ничего не выманивал! Это было нужно для семьи! Для нас! — он начал ходить по комнате, жестикулируя. — Банк требовал! А что касается писем… Боже, Оль, это же древняя история! Заблуждение! Я давно порвал все контакты! Ты хочешь разрушить нашу жизнь из-за ерунды?
Ольга смотрела на него, и ей было почти интересно: как далеко он зайдёт в этом спектакле?
— Ты порвал контакты, но письма сохранил. Как сувенир? Или как инструкцию, как нужно обманывать доверчивых женщин?
— Хватит! — он снова подошёл вплотную, но уже не решаясь дотронуться. Его лицо исказила неприкрытая злоба. — Давай начистоту. Да, был роман. Краткий. Да, есть договор. Но ты сама его подписала. И он законен. Так что половина этого, — он широко развёл руки, охватывая пространство, — уже моя. Юридически. Ты можешь скандалить, но факты — вещь упрямая. Лучше давай договоримся по-хорошему.
Вот он, её Лёша. Начистоту. Без масок.
— По-хорошему? — Ольга почти рассмеялась, но звук застрял в горле. — И что это значит?
— Мы забываем эту… неприятную историю с письмами. Ты успокаиваешься. Мы живём дальше. А этот договор… он будет нашей страховкой. Гарантией, что ты не выставишь меня на улицу после какой-нибудь своей очередной прихоти. Справедливо же?
Ольга медленно покачала головой, смотря на него с каким-то почти научным интересом. Карьеризм, жадность, лицемерие — всё смешалось в этой фразе в идеальный коктейль подлости. Его «хорошо» означало: ты молчи о моей измене, а я приберу к рукам половину твоего имущества.
— Ты знаешь, что самое отвратительное? — сказала она тихо. — Что ты действительно считаешь это справедливым. Для себя. Всё для себя. Ладно.
Она развернулась и пошла в спальню.
— Куда ты? — бросил он ей вслед, растерянный.
— Спать. У вас есть ночь, чтобы собрать вещи. Утром я хочу видеть эту квартиру пустой. Вас двоих — за её порогом.
Она закрыла дверь спальни, но не стала её запирать. Замок щёлкнул бы как проявление слабости. Она села на кровать, прислушиваясь. Сначала было тихо. Потом, сквозь стену, до неё донёсся приглушённый, но яростный шепот. Галина Петровна что-то говорила, голос её был похож на жужжание разъярённой осы. Потом зазвонил телефон Алексея. Он ответил почти сразу, резко снизив тон.
— Макс? Да… Нет, всё нормально. Семейное… Слушай, ты же знаком с ребятами из управления? Нет, не по работе. Вопрос по недвижимости… Да, нужно консультация, срочно. Перезвони утром.
Ольга взяла свой телефон. Она нашла в контактах номер своей подруги Кати, которая работала юристом в крупной фирме. Было поздно, но она набрала. Та ответила после второго гудка, голос сонный, но встревоженный.
— Оль? Что случилось?
— Кать, прости… У меня война. Нужна помощь.
— Говори.
Ольга, сжав телефон так, что пальцы онемели, коротко, без эмоций, изложила суть: договор дарения доли, её подпись, его признание, письма. На той стороне несколько минут молчали.
— Слушай внимательно, — наконец сказала Катя, и в её голосе не осталось и тени сна. — Квартира изначально твоя, это главное. Договор дарения доли, если он правильно оформлен и зарегистрирован, — это серьёзно. Он даёт ему право на половину. Но! Если ты докажешь, что подпись была получена под ложными предлогом, что было введение в заблуждение… Есть шанс оспорить через суд. Это долго и грязно. Но первое, что нужно сделать прямо сейчас — завтра утром подать заявление в полицию. Не о мошенничестве сразу — это тяжело доказать. А о том, что он угрожает, шумит, не даёт покоя. Чтобы был зафиксирован факт конфликта. И смени замки, как только они выйдут.
— Они не уйдут добровольно.
— Тогда твой вызов полиции будет как раз кстати. Фиксируй всё. Каждую фразу. Оль, держись. Ты не одна.
Ольга поблагодарила и положила трубку. Теперь у неё был план. Хрупкий, но план. Она легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Из гостевой доносилось бормотание. Алексей снова кому-то звонил. Теперь он говорил с кем-то из родных, вероятно, со своим братом.
— …Представляешь? Из-за каких-то старых бумажек устроила истерику… Нет, она не права совсем! Квартира наша общая, я столько в неё вложил!.. Она угрожает полицией! Да вроде не пила ничего… Нет, ты не говори ей, я сам разберусь… Да, мама здесь, тоже в шоке…
Ольга слушала этот односторонний диалог, и странное спокойствие продолжало наполнять её. Он лгал. Ему вторило бормотание свекрови. Они были вместе. Они были семьёй, сплочённой против неё, чужака, принесшей в их идеальные планы живую, непокорную душу и свои собственные деньги.
Она встала, подошла к окну. Город светился холодными огнями. Где-то там была та самая Маша, были его коллеги, его брат, его мир. А здесь, в этой тишине, оставалась она. Одна. Но в этой одиночестве была новая, незнакомая сила. Сила того, кому нечего больше терять, потому что самое ценное — иллюзии — уже было растоптано.
Она поймала своё отражение в тёмном стекле. Усталое лицо, тёмные круги под глазами. Но взгляд… Взгляд был твёрдым. Таким, каким он был на той старой фотографии с шампанским, только без блеска. Зато и без самообмана.
Сквозь приоткрытую форточку доносился сонный голос соседки Анны Сергеевны снизу, бубнившей что-то коту:
— Вот видишь, Барсик, тишина-то какая… А в тишине всегда лучше думается. Утро вечера мудренее…
Утро. Оно должно было наступить. И оно должно было стать для неё первым днём новой, пусть страшной и неизвестной, но своей жизни.
Утро пришло не с рассветом, а с тяжёлой, давящей серостью за окном. Ольга не спала. Она сидела на кухне, перед ней стояла остывшая чашка чая. Она слышала, как за стеной шевелились, перешёптывались, но никто не выходил. Ожидание было частью битвы, и она не собиралась делать первый шаг. Пусть они его сделают.
Первой, как всегда, появилась Галина Петровна. Она была одета в тот же халат, но её волосы были аккуратно убраны, а лицо выражало не злобу, а глубокую, почти трагическую озабоченность. Она подошла к столу и села напротив с театральным вздохом.
— Оленька, — начала она, складывая руки, как перед молитвой. — Мы с Лёшенькой ночь не спали. Говорили. Он всё осознал. Очень переживает.
Ольга молча подняла на неё взгляд. Эта новая роль — роль миротворца — была даже противней вчерашней ярости.
— Осознал, — повторила Ольга без интонации.
— Да! Конечно! — свекровь оживилась, почуяв, что её слушают. — Он плакал, ты представляешь? Мужчина, а плакал. Говорит: «Мама, как же я мог, как я Олю мог так обидеть?» Он же её любит! Любит, дурачок! Эти письма… Да это же ерунда, ветрянка какая-то! Он сам их забыл. И договор этот… Он же для семьи всё хотел, для крепости. Неправильно, может, сделал, но с хорошими мыслями!
Ольга наблюдала за этой игрой, чувствуя тошнотворную фальшь в каждом слове. Она ждала, когда же появится главный актёр.
И он появился. Алексей вышел из комнаты. Он был бледен, вчерашняя самоуверенность сменилась напускным смирением. Он не сел, а остановился в проеме, опустив голову.
— Оль… Я… Не знаю, что и сказать. Ты права. Во всём права.
Это было неожиданно. Ольга почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Не от жалости. От предчувствия подвоха.
— Я слушаю, — сказала она.
— Я совершил чудовищную ошибку. С Машей. Это была глупость, слабость. Я её вычеркнул из жизни. И с договором… — он сделал шаг вперёд, его голос задрожал с искусной точностью. — Я боялся. Боялся, что ты уйдёшь. Что оставлю я ничего. Это был акт малодушия. Ты же сильнее меня всегда была. Умнее. Успешнее. Я запутался.
Галина Петровна одобрительно кивала, утирая несуществующую слезу уголком халата.
— Вот видишь, — прошептала она. — Кается человек. Живой ведь, ошибается.
— И что ты предлагаешь? — спросила Ольга, не отрывая взгляда от Алексея. — Как исправить эти «ошибки»?
— Давай начнём всё заново, — он поднял на неё глаза, в них был знакомый блеск, но теперь он работал на покаяние. — Уничтожим этот договор. Порвём. Я напишу отказ от всех прав, что угодно! Мы пойдём к психологу. Я уволюсь с этой работы, найдём что-то спокойное… Будем жить для нас. Родим ребёнка, наконец.
Он говорил красиво. Слишком красиво. Слишком гладко, будто репетировал эту речь ночью. И в этой гладкости таилась та же ложь, что и вчера в его злобе.
— А письма? — спросила Ольга.
— Сожгу. Сейчас же.
— А факт того, что ты три года скрывал от меня, что погасил кредит и имеешь на руках оформленный документ на половину моей собственности? Это тоже сожжём?
— Я же говорю, я всё исправлю! — в его голосе прорвалось нетерпение.
— Нет, — Ольга отпила глоток холодного чая. — Ты говоришь, но не говоришь главного. Ты не говоришь «прости». Ты говоришь «забудь». Забудь о том, что я обманывал тебя годами. Забудь о том, что относился к тебе не как к жене, а как к активу. Забудь о том, что привёл сюда мать, чтобы она давила на тебя. И тогда я, возможно, подумаю о том, чтобы оставить тебе то, что ты хочешь. По-моему, твоё «начать заново» звучит как «давай сделаем вид, что ничего не было, а я останусь при своих».
Алексей замер. Маска смирения сползла, обнажив холодный металл глаз. Галина Петровна перестала притворно всхлипывать.
— Какие же свои? — прошипела она. — Какие свои у моего сына в доме жены? Это унизительно!
— Вот именно, — кивнула Ольга. — Унизительно. Для него. И он этого не простит. Никогда. Он может сейчас порвать бумаги, но обида, что «его» половину у него отобрали, останется. И через год, через два она вылезет снова. Только уже без писем Маши. С чем-нибудь ещё.
Алексей выпрямился. Игра в раскаяние закончилась.
— Значит, ты отказываешься от разумного компромисса? — его голос стал низким, деловым.
— Компромисса с кем? С человеком, который считает, что имеет право на половину моего труда, потому что я когда-то поверила ему? Такого компромисса не бывает.
— Тогда что ты предлагаешь? — Он скрестил руки на груди, приняв позу переговорщика.
— Я уже предложила. Вчера. Вы собираете вещи и уходите. Оба. А дальше — развод и суд по поводу договора дарения. Я буду его оспаривать. Буду доказывать обман.
— У тебя ничего не выйдет, — холодно констатировал он. — Документ подписан. Зарегистрирован, как я выяснил сегодня утром. Мои юристы сильнее твоей подружки-заочницы. Ты проиграешь и останешься без половины, а я… я буду жить здесь. Со своей новой женой. Или с мамой. И это будет абсолютно законно.
Ольга почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он провёл разведку. У него уже были «его юристы». Его смирение было лишь тактикой.
— Понятно, — сказала она тихо. — Тогда никаких больше разговоров.
Она встала, подошла к стене, где на зарядном устройстве лежал её телефон. Взяла его и, не отрываясь от них взглядом, набрала короткий номер.
— Что ты делаешь? — резко спросил Алексей.
— Вызываю полицию, — ответила Ольга, поднеся телефон к уху. — Сообщаю, что в моей квартире находятся посторонние лица, отказывающиеся её покидать, и угрожают мне.
— Мы не посторонние! Я твой муж!
— Уже нет, — она дождалась гудков. — Алло? Да, здравствуйте. Мне нужна помощь…
Галина Петровна вскочила с криком: «Она сумасшедшая!». Алексей бросился к ней, чтобы вырвать телефон. Но Ольга ловко отшатнулась за кухонный остров, продолжая чётко диктовать адрес.
В его глазах вспыхнула настоящая, неконтролируемая ярость. Он понял, что его блеф, его угрозы, его игра — разбиваются о её ледяное, бесстрашное действие. Она не играла по его правилам. Она меняла сами правила.
— Всё! Хорошо! — закричал он, перекрывая её голос. — Мы уходим! Прекрати этот цирк!
Ольга медленно опустила телефон, не прерывая вызова.
— У вас есть два часа. Положите на место все вещи, которые взяли. Ключи оставьте на столе. После этого я сменим замки. Если через два часа я увижу здесь хоть одного из вас, следующий звонок будет не в дежурную часть, а моему адвокату с заявлением о вымогательстве и мошенничестве. С учётом распечаток писем и твоих вчерашних слов, это будет интересное дело. Тебе, Алексей, карьера в большой компании с таким досье наверняка не нужна.
Он смотрел на неё, и в его взгляде было странное, почти нечеловеческое смешение ненависти, страха и… уважения. Он бил по слабости, по эмоциям, по чувству вины. А она била по делу, по фактам, по репутации. И это было больнее.
Не говоря больше ни слова, он развернулся и грубо взял под руку ошеломлённую Галину Петровну.
— Пошли собираться.
— Да как же… Куда? — растерянно лепетала та.
— В гостиницу. Потом решим.
Они удалились в гостевую комнату. Ольга осталась стоять на кухне, слушая, как за стеной начинается спешная, хаотичная возня, звук застёгивающихся чемоданов, приглушённые ругательства. Она не чувствовала победы. Она чувствовала опустошение, огромное и беззвучное, как кратер после взрыва. Но на дне этого кратера не было пепла. Была твёрдая, холодная скала. Её собственная почва. На которую больше никто не имел права.
Она не провожала их до двери. Не вышла в коридор, чтобы убедиться, что они ушли. Она услышала скрип колёс чемодана, глухой стук по полу, взволнованный шепот Галины Петровны («Лёшенька, давай быстрее, она же позвонит опять…»), и потом — тихий, но окончательный щелчок замка.
Тишина, которая вошла в квартиру следом за этим щелчком, была иной. Не враждебной, не выжидающей. Она была… просторной. Пустой, да. Но этой пустотой можно было дышать.
Ольга стояла посреди гостиной, не двигаясь, словно прислушиваясь к эху. К эху скандалов, к эху фальшивых смехов, к эху собственных уступок, которые она раздавала здесь щедро, как конфетки, лишь бы сохранить мир. Теперь мир был. И он был безмолвен.
Она обошла комнату. Её взгляд скользил по вещам, но видел уже не интерьер, а следы. Вот на диване — вмятина, где любил сидеть Алексей, откинувшись и закинув ногу на ногу. Она села рядом, положила ладонь на прохладную кожу. Вмятины она не почувствовала. Только гладкую поверхность.
Она поднялась и пошла на кухню. Чашка Алексея стояла в раковине, недопитая. Он всегда оставлял на дне глоток холодного кофе. Она взяла чашку, посмотрела на коричневый след на дне, и вдруг её руки сами, без приказа, разжались. Фарфор со звоном разбился о дно раковины, расколовшись на несколько чётких осколков. Ольга вздрогнула от звука, но на душе не стало ни страшно, ни больно. Стало чисто. Как после уборки.
Она собрала осколки, завернула в газету и выбросила. Потом вернулась в гостиную и остановилась у стены. Той самой стены, которую они красили вместе, когда только въехали. Она выбрала сложный, глубокий цвет — «ночная синева». Алексей ворчал, что слишком мрачно, но поддался её энтузиазму. Они смеялись, вымазались в краске, и он поцеловал её, оставив синее пятно на щеке. Это было её самое тёплое воспоминание об этом доме.
Теперь она подошла к этому месту, где её ладонь когда-то оставила почти невидимый отпечаток. Она прикоснулась к стене. Штукатурка была гладкой, холодной. И тогда она сжала пальцы и когтями, со всей силы, провела вниз.
Раздался сухой, скрежещущий звук. Под тонким слоем краски обнажилась белая шпаклёвка, а за ней — серая бетонная основа. Длинная, неглубокая царапина. Уродливая и живая.
Ольга смотрела на неё, и слёзы, которых не было ни во время скандала, ни когда она находила письма, наконец хлынули. Тихие, горькие, без всхлипов. Они текли по её лицу, капали на пол. Она плакала не о нём. Она плакала о той Ольге, которая верила в эту сказку. Которая купила эту квартиру как символ своей победы и новой жизни, а превратила её в красивую клетку для чужого тщеславия.
Она опустилась на пол, спиной к испорченной стене, и дала выплакаться всему. Одиночеству, которое было не страшнее, чем одиночество вдвоём. Предательству, которое оказалось расчетливее, чем она могла предположить. Страху, который она только что поборола.
Когда слёзы иссякли, она почувствовала не изнеможение, а странную, ледяную ясность. Она поднялась, умыла лицо холодной водой. В зеркале на неё смотрело знакомое, но изменившееся лицо. Уставшее. Но с прямым, спокойным взглядом.
Она вернулась в гостиную и села за свой ноутбук. Открыла папку с текущими проектами. Отложенные эскизы, наброски. Для кого-то другого. Она пролистала их, и взгляд зацепился за один — эскиз детской комнаты с большим окном, деревянным полом и нарисованными на стене облаками. Она делала его для клиентки, а сама тайно мечтала… Нет. Не сейчас. Она закрыла папку.
И открыла новую. Создала файл. И написала вверху: «Ремонт. Квартира на Полярной, 8. Для себя». Потом взяла блокнот и карандаш. Её рука сама потянулась к бумаге. Она начала рисовать. Не проект для одобрения клиентом. А мысли. Образы.
Снести эту перегородку — и свет польётся из окна в гостиную до самого коридора. Здесь — не холодный бетон, а тёплая, фактурная штукатурка цвета песка. Там — не стеклянный столик, а широкий, деревянный, можно будет разложить чертежи, поставить чашку чая, не боясь оставить след. А на этой стене… на стене с царапиной… можно сделать библиотеку. От пола до потолка. И заполнить её своими книгами, а не декоративными томами по менеджменту.
Она рисовала, погружаясь в этот мир, где каждый сантиметр будет подчиняться только её воле, её представлению о красоте и уюте. Это был лучший сеанс терапии.
Её отвлёк звонок телефона. Незнакомый номер. Она взяла трубку.
— Алло?
— Ольга, добрый день. Это Светлана Михайловна, мы знакомы на выставке в прошлом месяце. Вы давали мне свою визитку. Я смотрела ваше портфолио. Мне очень понравился ваш проект загородного дома в скандинавском стиле. У меня как раз появилась возможность переделать нашу дачу. Не могли бы вы со мной встретиться на следующей неделе?
Голос был живым, заинтересованным. Деловым. Ольга автоматически переключилась в рабочий режим.
— Да, конечно, Светлана Михайловна, я помню вас. Будем рады помочь. Давайте согласуем время…
Она договорилась о встрече, положила телефон. И осознала. Её жизнь не остановилась. Её дело, её талант, её ум — они никуда не делись. Они были при ней. Как и эти стены.
Она подошла к окну. На улице зажглись фонари, замигали огни машин. Где-то там был он. Со своей матерью, со своими амбициями, со своим расчётом. Пусть. Её мир сузился до размеров этой квартиры, но в этой узости была теперь бездна возможностей. Она была одна. Но она была дома. По-настоящему.
Она потянулась и выключила верхний свет, оставив только торшер в углу. Мягкий, тёплый свет создал вокруг неё небольшой, уютный круг. Завтра она позвонит Кате, чтобы начать долгий и трудный процесс развода и оспаривания договора. Завтра она выбросит его старую зубную щётку и сменит замки. Завтра будет новый день.
А сегодня… Сегодня она просто сидела в тишине своих стен. Впервые за много лет ей не нужно было ни под кого подстраиваться, никого обманывать, ничего бояться. Она слышала только тихий гул города за окном и собственное, ровное дыхание. Это была не победа. Это было перемирие. С самой собой. И это перемирие было прочнее любого мира, который ей приходилось вымаливать раньше.