Черт, опять эта пыль. Вечная, серая, въевшаяся. От нее в горле першило. Марина чихнула — резко, по-кошачьи, — и вытерла нос рукавом старой футболки, на которой еще угадывался потускневшая Барби. На чердаке было душно, густо, как в банке с кильками. Пахло мышиным гнездом, сухой гнилью досок и еще чем-то сладковато-приторным — то ли старое варенье протекло, то ли бабушкин флакон духов «Красная Москва», брошенный в углу. Она уже хотела бросить это безнадежное дело — разбор хлама, который родители копили здесь лет двадцать, до переезда в город. Собирались «разобрать потом». Не разобрали.
Нога наступила на что-то упругое — старую плюшевую собаку с одним глазом. Марина отшвырнула ее в сторону, и из собаки вырвалось жалкое пищание. И тут, под этой собакой, рядом со стопкой журналов «Работница» (мама их собирала — для рецептов, вырезала только салаты «Оливье» и «Мимозу»), лежала свернутая в трубку бумага. Не просто бумага. Политическая карта Европы, еще советская, с толстым, жирным шрифтом «СССР» посредине. Марина развернула ее, и сгибы затрещали, осыпаясь перхотью пыли и крошками пересохшего глянца бумаги.
— Боже, — вырвалось у нее не шепотом, а каким-то сдавленным хрипом.
На карте, прямо в «сапоге» Италии, был обведен желтым маркером какой-то городок. Не Рим, не Флоренция. Какое-то крошечное пятнышко с названием, которое сейчас не читалось. Маркер выцвел до цвета слабого чая, стал бледно-оранжевым, но круг — неровный, дрожащий, как будто обводили на коленке — виден. А рядом… рядом ее же почерком, корявым, с прыгающими буквами, как у семиклассницы, который она потом в институте так и не исправила, стояло: «ЗДЕСЬ». И подчеркнуто. Два раза.
Марина села на пол. Пол был холодный, липкий от сырости. Через джинсы (Levi's, купленные по акции, уже чуть потертые на коленях) чувствовался холод, идущий снизу, из пустоты. Она уставилась на карту, и вдруг… не изображение вспомнилось, а запах. Резкий, дешевый одеколон «Брутал». Пахший спиртом, ландышем из химической пробирки и еще чем-то, напоминающим средство для чистки окон. Но тогда ей нравилось. Она даже носила его на своем запястье, как духи.
Сергей. Да, Сергей. Она даже не сразу выловила его имя из тины памяти. Странно, правда? Человек, с которым чуть не уехала на край света, а имя забыла, как забываешь фамилию одноклассника.
Они познакомились… Господи, где? Не в кино. Кино они потом смотрели. В кафе? Нет, денег не было. А, точно. В институтской библиотеке, в подвальном читальном зале, где пахло сыростью и старыми переплетами. Он сидел за соседним столом и чертил какие-то странные, воздушные здания с колоннами, которых не могло быть. Марина заглянула через плечо:
— Что это?
— Мечта, — улыбнулся он. Улыбка была кривая, с одной стороны больше. И в глазах — озорные искры, как у мальчишки, который только что подложил кнопку на стул преподавателю.
Он был архитектором. Вернее, учился. А потом... потом работал в каком-то НИИ «Горпроект», за копейки, в комнате с облупленной краской на стенах. Но мечтал об Италии. Постоянно. Наивно, фанатично.
— Представляешь, Маринка? — говорил он, размахивая руками. (Он всегда задевал локтем чашку, и чай расплескивался.) — Мы купим там развалюшку. В Тоскане. Я ее отреставрирую, а ты... ты будешь варить кофе для туристов! И печь… как их… канноли!
— Я кофе не умею варить, — возражала Марина. — А канноли — это вообще, по-моему, не пирожное, а трубы какие-то.
— Научишься! Главное — захотеть! А про канноли мы выясним!
Они купили эту карту. В киоске «Союзпечать» на углу, где еще продавали марки и открытки с котятами. Сергей долго выбирал, перебирал атласы и карманные справочники. Взял самую дешевую — на тонкой бумаге, которая сразу начала рваться на сгибах. Он бережно склеил ее скотчем с изнанки. Скотч со временем пожелтел.
Вечерами, в его комнатке в общежитии (шесть метров, кровать с продавленной панцирной сеткой, стол, заваленный крошками от печенья «Юбилейное»), они тыкали пальцем в карту. Палец его был в чернильном пятне — он вечно пачкался тушью.
— Вот здесь, — Сергей обвел дешевым китайским маркером. Он расплылся. — Здесь начнется наша жизнь. Наше «здесь».
Марина тогда верила. Искренне. Хотя... хотя уже тогда замечала, как мама сжимает губы, когда он звонил. И как подруга Ольга говорила: «Ну и что он тебе может дать? Романтику? Ею сыт не будешь».
Сергей все так же чертил. Его проекты выигрывали какие-то студенческие конкурсы и благополучно ложились в стол. Денег не было. Совсем. Иногда Марина приносила ему в пластиковом контейнере то, что себе приготовила на два дня — гречку с котлетой, тушеную капусту. Он благодарил, ел молча, а потом долго мыл контейнер у себя в раковине. В глазах была не обида, а какая-то стыдливая грусть.
Однажды... нет, много раз. Они ссорились. О деньгах. О будущем. О том, что «пора уже спуститься с небес на землю, у нас же крыши над головой своей нет!».
Последний разговор она помнила отрывками Как плохую аудиозапись. Это было здесь, на даче, куда они выбирались на редкие выходные.
— Я не могу, Сережа. У меня мама болеет. (Неправда. Мама играла в преферанс с соседками и позволяла себе немного красного вина каждый вечер.) — Ты просто боишься. — Да, боюсь! И что? Это нормально — бояться остаться без гроша в чужой стране, где мы даже языка не знаем! — Значит, твоя любовь стоит меньше, чем страх? — Не трогай любовь! Любовь не при чем! Причем - это жизнь! Реальная!
Он уехал. Забрал свои чертежи в синей папке-скоросшивателе. Карту, как она думала, тоже. Оказалось — нет. Карта осталась здесь, на чердаке. Забытая. Как и он. Как и тот запах «Брутала».
Потом началась взрослая жизнь. Вернее, та ее версия, которую лоббировала мама. Марина закончила институт, устроилась в банк. В сберкассу, потом в кредитный отдел. Хорошая работа, стабильная. Мама радовалась, приговаривала:
— Вот видишь! А могла бы с этим... фантазером пропасть! Чертежи его никому не нужны!
Прошло... сколько? Пятнадцать лет? Шестнадцать? Марина вышла замуж. За коллегу по банку — Андрея. Солидного, в рубашках с длинными рукавами, даже летом. С иномаркой в кредит. С ипотечной квартирой в панельной девятиэтажке. Родила сына Ваню. Все как у людей. Даже слишком.
В Италию ездили. Дважды. В пятизвездочный отель «все включено», с экскурсиями на автобусе с кондиционером. Гиды показывали им достопримечательности через окно. Красиво. Скучно. У Андрея болел живот от местной воды.
Про Сергея она узнала случайно. Встретила Катю, с курса. Та болтала без умолку, жуя жвачку:
— А твой-то архитектор, слышала, в Италии! Раскрутился! Реставрирует какие-то старые виллы для богатых русских! Женат, говорят, на местной, не то на архитекторе, не то на искусствоведе. И дом купил, представляешь? Где-то в Тоскане, в тех краях, про которые он все зудел!
Марина тогда отшутилась. Сказала: «Рада за него, повезло человеку».
А теперь... теперь она сидит на холодном липком полу чердака, с картой в руках. И этот желтый, расплывшийся кружок смотрит на нее, как шрам. И слово «ЗДЕСЬ».
Марина вдруг поняла. Она не обвела город. Она обвела тюрьму. Не ту, с решетками, а ту, которую строила себе сама, по кирпичику. Из страха. Из «здравого смысла», который пахнет нафталином. Из маминых слов, вшитых в подкорку сознания: «Не будь дурой, выбери надежного. Красивая жизнь — по телевизору».
Билет в ту жизнь... он был. На самом деле был. И не один. Много билетов. Она их все... просрочила. Выбросила в мусорное ведро под названием «стабильность», которое на самом деле называлось «страх».
Теперь у нее есть все. Ипотечная квартира с евроремонтом, в котором уже треснула плитка в прихожей. Машина, которую надо менять через два года. Муж, который смотрит футбол и ворчит, что «в этой стране ничего не изменится». Сын, который целыми днями в инете и называет ее «лохушкой» за то, что не может найти кнопку в приложении. Дача, которую надо каждый год красить, полоть, чинить крышу, и от которой к осени болит спина.
А у него там, в этом расплывшемся кружочке... Закаты, которые не через окно автобуса. Виноградники, которые, наверное, пахнут не просто виноградом, а землей и солнцем. И, возможно, та самая кофейня. Только варит там капучино не она, а какая-то женщина с темными, как маслины, глазами, которая смеется, не прикрывая рот рукой.
Марина сложила карту. Сложила аккуратно, по старым, истертым сгибам, где бумага вот-вот порвется. Руки дрожали, и она не попала сгиб в сгиб, получилось криво. Она хотела порвать ее, выбросить в окно, сжечь в печке... Но не смогла. Сунула в старую сумку «Пума», в которой привезла сюда старые вещи. Зачем — не знала. Может, как свидетельство. Может, как обвинительный акт.
Спускаясь по шаткой лестнице, которая скрипела много лет в одном и том же месте, она думала: «Надо бы картошку посадить. Андрей просил, уже сроки уходят». Потом: «Сыну куртку новую купить. Старая мала, он вырос, даже не заметила как». Потом... потом в голове заиграла дурацкая, приставучая песенка из рекламы, которую она ненавидела. И больше ничего.
Внизу, в гостиной с мебелью из IKEA, сидел Андрей. Смотрел футбол. «Зенит» играл. Увидев ее, кивнул, не отрывая глаз от экрана:
— Ну что, разобралась там?
— Да, — сказала Марина. Голос прозвучал чужим, плоским. — Почти.
— Много хлама?
— Много.
Она прошла на кухню. Поставила чайник — электрический, со сбитой кнопкой, ее надо было придерживать. За окном — ее ухоженный участок. Клумбы с тюльпанами, которые уже отцвели и торчали голыми стеблями. Беседка, которую строил Андрей, — немного перекошена, но крепкая.
Все правильно. Все... как надо. Как у всех.
Чайник щелкнул. Марина налила чай в кружку с надписью «Лучшей маме». Рука дрогнула — от усталости, что ли, — и чай пролился на стол, на новую скатерть в горошек. Она схватила тряпку, вытерла. Осталось пятно. Тусклое, желтоватое.
Как и эта карта в сумке. Пятно. Не на скатерти. На идеальной, такой правильной жизни. Напоминание о том, что когда-то... когда-то можно было выбрать другое «здесь». Не лучшее, нет. Просто другое. С риском. Со страхом. С «Бруталом» на запястье.
Но не выбрала. И чай остывает. И матч заканчивается. И завтра будет понедельник.