Шестой час я провела на кухне. В маленькой раковине грудилась посуда, на плите булькал суп, который уже никто не будет есть, а по столу ползла остывшая картошка — размазанная детской ложкой. Я вытерла руки об потертый фартук, тот самый, в горошек, что мама подарила на новоселье пять лет назад. Смотрела на эту картошку и думала, что моя жизнь сейчас на нее очень похожа: какая-то бесформенная, остывшая и никому не нужная.
Ключ щелкнул в замке ровно в половине первого ночи. Я не вздрогнула. Я узнала шаги — тяжелые, немного шаркающие, с той особой покачивающейся походкой, которая появлялась у Алексея после «корпоративчиков» с коллегами. Дверь приоткрылась, впустив в квартиру запах холодного воздуха, табака и дешевого коньяка.
— Жрать есть? — прозвучало из прихожей, даже не «привет», не «я дома».
— На плите. Суп. Мог бы и предупредить, что задерживаешься, — голос мой прозвучал устало и тихо, будто из ваты. Я не хотела ссоры. Просто констатировала факт.
Он прошел на кухню, грохнул портфель на стул. Его взгляд, мутный и самодовольный, скользнул по мне, по грязной плите, по детскому стульчику в углу.
— Что, опять ноешь? Предупреждать… Я деньги в дом приношу, устаю как собака, а ты тут со своими предупреждениями.
Он сел, шумно начал хлебать суп прямо из кастрюли, не глядя на меня. В голове зазвучал привычный, заезженный как пластинка, список дел: разобрать раковину, проверить уроки у сына (сводила его к маме на денек, слава богу), погладить рубашку Алексею на завтра. И тихая, фоновым шумом, мысль: «А сегодня ведь наша годовщина. Тринадцать лет».
Я не удержалась. Сказала не для упрека, а скорее для себя, вслух.
— Тринадцать лет сегодня, Леш. Мы же… мы же хотели в кафе хоть сходить, помнишь? В прошлом году обещал.
Он оторвался от кастрюли, поднял на меня глаза. И усмехнулся. Это не была добрая или смущенная улыбка. Это была та самая, кривая, снисходительная усмешка, от которой у меня каждый раз сводило желудок. В ней читалось все: и презрение, и раздражение, и абсолютная уверенность в своем превосходстве.
— Опа, — протянул он, откинувшись на спинку стула. — Годовщина. Ну, поздравляю нас. С тем, что ты мне тут жизнь не даешь. Наконец-то хоть мужиков нормальных послушал сегодня, а не твое пиление.
Комок в горле стал размером с яблоко. Я сглотнула, пытаясь выдавить из себя что-то, но он уже продолжал, его голос набирал громкость, опьяневшая уверенность росла.
— Ты думаешь, мне интересно это твое унылое лицо каждый год отмечать? В кафе… На какие шиши, интересно? На твою жалкую зарплату библиотекаря? Или опять на мою?
— Я просто… хотела просто чтобы мы… — я пробормотала, чувствуя, как предательски дрожат кончики пальцев.
— Перестань мычать! — он резко ударил ладонью по столу. Детская ложка подпрыгнула и со звоном упала на пол. Вилка, валявшаяся рядом, скатилась под стол. — Надоело! Ты вообще слышишь себя? Вечно ноешь, вечно недовольна. Дом — свинарник, ужин — помои, лицо — как у покойника на похоронах.
Он встал, надвигаясь на меня, загораживая собой свет от люстры. Запах перегара стал гуще.
— Знаешь что, — голос его внезапно стал тихим, ядовитым. — Хватит. Надоели твои понты. Не нравится — вали. Иди подавай на развод. Сама же потом приползешь, когда поймешь, что без меня ты ничто. Ноль. Пустое место.
Он произнес это так буднично, с такой леденящей уверенностью, будто констатировал, что на улице дождь. Потом плечом отодвинул меня, чтобы пройти в зал, даже не взглянув. Через мгновение я услышала звук телевизора.
Я осталась стоять посреди кухни. В ушах гудело. Взгляд упал на ту самую упавшую вилку, на остывшую картошку, на его грязную тарелку в раковине. Потом медленно, как в замедленной съемке, я повернула голову и посмотрела на стену. Там висела рамка с нашей старой фотографией. Мы на море, десять лет назад. Я смеюсь, запрокинув голову, он обнимает меня, и в его глазах… в его глазах тогда было что-то теплое. Сейчас эта рамка висела криво, будто кто-то ее задел и не поправил.
Его слова висели в воздухе, как ядовитый туман. «Приползешь». «Пустое место». Они не просто ранили. Они, как скальпель, вскрыли нарыв, который зрел годами. Все эти годы молчаливого проглатывания обид, его пренебрежительных взглядов, язвительных комментариев его матери: «Света, ты ж понимаешь, наш Лёшенька мог бы и получше найти, он за тобой как за каменной стеной». Похлопываний по плечу от сестры Ирины: «Держись, милая, мужики все такие».
Я подошла к окну, раздвинула занавеску. Город спал, в темных окнах напротив изредка мигали одинокие огоньки. В груди что-то оборвалось и упало, оставляя за собой странную, звенящую пустоту. Но вместе с пустотой пришло и другое. Острое, холодное, четкое.
Я отпустила занавеску, повернулась к темной, немой кухне.
— Посмотрим, — тихо сказала я в тишину. Слово было не громче шелеста листвы за окном, но в нем не было ни капли сомнения.
И первым делом я наклонилась и подняла с пола ту самую вилку. Не для того, чтобы помыть. А как доказательство. Первое, невесомое, доказательство того, что чаша переполнилась.
Тишина после его ухода была густой и звенящей. Я не пошла спать. Стояла у окна, пока холод от стекла не просочился через тонкую ткань халата и не заставил меня вздрогнуть. Слова «пустое место» не умолкали, они бились в висках ровным, навязчивым стуком, смешиваясь со стуком моего сердца.
Я прошла в комнату, осторожно, на цыпочках, хотя он уже храпел в гостиной на диване. Не включая свет, села на край нашей кровати. На тумбочке с его стороны лежала пачка сигарет, зажигалка, разболтанные часы. С моей — потрепанная книжка сказок для сына и кривая свечка в стеклянном стакане, которую я когда-то купила для «особенной атмосферы». Ее так ни разу и не зажгли.
Мне нужно было движение. Какое-то дело, чтобы руки не дрожали. Я опустилась на корточки и потянула из-под кровати старую спортивную сумку, ту самую, с которой когда-то ездила на учебу. Она была пыльной и плоской, казалось, в ней ничего нет. Я расстегнула молнию.
Сверху лежала моя университетская футболка, под ней — несколько исписанных лекционных тетрадей. А на самом дне, прижатая картонным планшетом для черчения, — обычная картонная папка-скоросшиватель. Я вытащила ее. На серой поверхности не было никаких надписей.
Первая страница внутри была пустой. Вторая тоже. А с третьей начинался хаос. Не дневник с лирическими переживаниями, нет. Это было досье. Холодная, методичная коллекция обид.
Вот распечатанные листы со скриншотами смс. Сообщения от его сестры, Ирины, полугодовой давности: «Свет, ну что ты как маленькая. Леша просто устал. Не надо ему нервы трепать по пустякам, мужчина должен чувствовать поддержку, а не тычь». И чуть ниже, уже после того, как я не ответила: «Вообще молчишь. Гордая очень. Без нас ты бы в этой жизни никто была».
Я перелистнула страницу. Здесь лежали сканы старых квитанций о денежных переводах. С моей карты на его. Даты, суммы, комментарии: «на ремонт машины», «на подарок начальнику». Я тогда верила, что это инвестиции в нашу общую стабильность. А в углу одной квитанции моей же рукой было написано карандашом: «Зарплата за март. Говорил, вернет через неделю. Не вернул».
Пальцы сами потянулись к следующему вложению — маленькому диктофону, старенькому, купленному еще для лекций. Батарейка в нем, наверное, села. Но флеш-карта внутри была цела. Я вставила ее в старый ноутбук, который тихо жужжал на столе в углу. Нашла папку с датой — прошлый октябрь.
Я надела наушники, щелкнула по файлу.
Сначала послышался гул, фоновый шум, похожий на шум в баре. Потом его голос, громкий, развязный, перекрывающий музыку:
— …да она, конечно, оформляет! Она ж доверяет, как дура! Я ей говорю: «Солнышко, у меня кредитная история подгуляла, помоги, оформи на себя, я все платежи сам». Она моргает этими своими наивными глазами и верит!
Смех, чей-то еще, поддакивающий.
— И че, тачка-то на нее? — спросил чужой голос.
— Ну да, юридически — ее. А ключи — тут, — снова его голос, самодовольный, постукивание по столу, вероятно, ключами. — Пускай боится теперь слово против сказать. Машину отниму. Шутка. Не отниму. Но пусть думает. Это же как поводок, понимаешь?
Я выдернула наушники, будто они ударили меня током. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Я слышала этот разговор тогда, за соседним столиком в кафе, куда зашла случайно и увидела их. Услышала и, как парализованная, просидела за своей чашкой кофе еще десять минут, а потом ушла, купив на улице этот самый дешевый диктофон. Запись получилась неидеальной, но каждое слово было разобрать можно.
Раньше я думала, что храню эти клочки бумаги и цифровые файлы как свидетельства собственной глупости. Чтобы однажды посмотреть на них и сказать себе: «Вот до чего ты докатилась, Света. Терпила, позволяла себя использовать». Но сейчас, глядя на эту папку, я увидела в ней не свою слабость, а его уязвимость. Его ложь, его манипуляции, его мелкое, подленьковое мошенничество были здесь, зафиксированы.
Я вспомнила лицо его матери, Лидии Петровны, за обедом год назад. Она, поправляя салфетку, не глядя на меня, сказала Алексею:
— Жениться надо было на Катеньке, дочери Сергея Ивановича. У них и бизнес семейный, и девочка с характером. Не то что некоторые, — ее взгляд скользнул по мне, — которых ветром сдувает.
Алексей тогда лишь хмыкнул, потягивая борщ. Не защитил. Даже не сделал вид. А я сидела, сжимая в коленях мокрые от пота ладони, и улыбалась, будто не понимая намека.
Я закрыла папку, прижала ее ладонями к груди. Страх был еще здесь, знакомый и липкий. Страх, что он найдет это. Увидит. Что будет тогда? Крик, скандал, может, даже рукоприкладство. Он никогда не бил меня серьезно, но мог грубо оттолкнуть, схватить за руку так, что потом неделю синяк не сходил.
Но был теперь и другой страх, более острый. Страх остаться навсегда в этой роли — удобной, безропотной, «пустого места». Страх, что его пророчество сбудется, и я реально однажды приползу, сломленная, прося прощения за свою дерзость захотеть чего-то большего.
Я осторожно положила папку обратно в сумку, засунула ее под кровать, прикрыв сверху старыми пледами. Потом подошла к зеркалу в прихожей. В тусклом свете уличного фонаря, падавшем из окна, я увидела бледное лицо, темные круги под глазами, пересохшие губы. Женщину, которую не замечали годами. Даже я сама перестала ее замечать.
— Хватит, — прошептало отражение. Тихо, но уже без дрожи.
Я вернулась к ноутбуку. В поисковой строке я набрала дрожащими пальцами: «юридическая консультация онлайн алименты раздел имущества доказательства». На экране возникли десятки сайтов. Я кликнула на первый попавшийся, с неярким, строгим дизайном. В чате всплыло окно: «Здравствуйте. Задайте свой вопрос, юрист свяжется с вами в течение 15 минут».
Я глубоко вдохнула и начала печатать, медленно, с ошибками, стирая и набирая заново: «Здравствуйте. Если есть аудиозапись, где муж признается, что заставил меня оформить кредит на машину на себя, а платить не собирается, это имеет силу в суде?»
Отправила. И тут же охватила паника. А если это мошенники? А если они как-то свяжутся с ним? Я почти потянулась, чтобы удалить сообщение, закрыть вкладку.
Но внизу экрана уже замигал значок: «Юрист печатает сообщение...»
Я замерла, не дыша, глядя на эти три точки, пульсирующие в темноте комнаты. За стеной похрапывал муж. В детской тихо спал сын. А здесь, в синем свете монитора, начиналась тихая, невидимая война за мое будущее. И первая пуля — нет, не пуля. Первое, еще робкое, доказательство — уже была выпущена.
Следующие несколько дней прошли в тягучем, напряженном ожидании. Алексей, похоже, списал наш ночной разговор на обычную женскую истерику. Он демонстративно молчал, хлопал дверями, но в его поведении сквозила привычная уверенность: поостынет, смирится. Он даже оставил на столе пачку денег, небрежным веером, — мол, лови, успокойся. Я их не тронула. Они пролежали там два дня, пока он сам, ворча, не убрал их обратно в карман.
Он позвонил матери. Я поняла это по обрывкам фраз, долетавшим из балкона: «Да ничего серьезного… Бурькает, как всегда… Сама не знает, чего хочет… Не обращай внимания». Я стояла у плиты, помешивая кашу для сына, и слушала этот ровный, снисходительный тон. Во рту было горько. Я не была человеком, я была явлением природы — дождиком, ветерком, временным «бурьканьем».
Звонок в дверь прозвучал в воскресенье, после обеда. Алексей уехал куда-то на машине, сын играл в комнате. Я подошла к глазку и почувствовала, как все внутри похолодело. На площадке стояли они. Лидия Петровна, прямая как палочка, в добротном пальто и с сумочкой, плотно прижатой к боку. И Ирина, ее дочь, в яркой розовой куртке, жующая жвачку. Ее лицо было искажено привычным выражением скучающего презрения.
Я глубоко вдохнула, поправила простую домашнюю кофту. Открыла.
— Светочка, — голос свекрови прозвучал сладко, но глаза не улыбались. Они быстро, как сканер, оценили мой вид, прическу, тапочки за моей спиной. — Можно?
Они вошли, не дожидаясь приглашения, как хозяева. Лидия Петровна повесила пальто на вешалку, аккуратненько, поправила волосы у зеркала. Ирина прошла в зал, оглядываясь.
— О, ковер новый? — бросила она через плечо, тыча носком туфли в край половика.
— Нет, старый, — автоматически ответила я.
— Так и знала. Потрепанный.
— Мы к тебе по-соседски, деточка, — начала Лидия Петровна, направляясь на кухню. Она всегда называла меня «деточка», и от этого слова каждый раз сжималось сердце. — Чайку попить, поговорить.
Они уселись за стол. Я, словно автомат, поставила чайник, достала лучшее печенье, разложила по блюдечкам. Руки действовали сами, годами натренированные на эту роль — роль обслуживающего персонала в ее доме.
— Ну, рассказывай, — начала свекровь, когда я села напротив. Ее тон был мягким, но в нем чувствовалась стальная пружина. — Что у тебя с Лёшенькой случилось? Он расстроен, невеселый ходит. Говорит, ты ему сцену устроила.
— Я не устраивала сцену, — тихо сказала я. — Я просто напомнила про нашу годовщину.
Ирина фыркнула, переставая жевать на секунду.
— О, годовщина! Тринадцать лет, да? Срок-то уже приличный. Не до романтики, милая. Мужик устает, ему не до твоих финтифлюшек.
— Правильно, — подхватила Лидия Петровна, попивая чай с таким видом, будто давала аудиенцию. — Мужчина — добытчик. Он в поле, в бою. А его задача — создать тылы. Теплые, спокойные. А не устраивать склоки из-за каких-то дат. Ты сама-то подумай, чего ты достигла? Библиотекарь… Это же несерьезно. А он растет, ему нужна поддержка, а не лишняя нагрузка.
Меня будто обдали кипятком. Все те же слова, та же мелодия, под которую я танцевала все эти годы.
— Я работаю, — выдохнула я. — И дом веду, и с сыном…
— Ведение дома — это твоя прямая обязанность, — отрезала свекровь. — Не за подвиг тебе спасибо говорят. А работа… Ну, что там, копейки. Лёша их, по сути, тебе же и возвращает, содержа тебя. Ты с жиру бесишься, Светлана. Истинно так.
Я сжала руки под столом, чтобы они не дрожали. Молчание затягивалось. Ирина, воспользовавшись паузой, достала из кармана новую подушечку жвачки, развернула, отправила в рот.
— Он нам сказал, — начала она, растягивая слова, — что ты ему какую-то ерунду про развод ляпнула. Это правда?
Они оба уставились на меня. В их взглядах не было беспокойства. Было любопытство хищников, увидевших, как дергается раненая дичь.
— Он сам предложил мне подать на развод, — сказала я четко, глядя в чашку.
Лидия Петровна медленно поставила свою на блюдце. Звякнуло.
— В сердцах сказал! — ее голос зазвенел, потеряв сладкие нотки. — Из-за твоего нытья! Ты что, каждое слово мужа на лету ловить и исполнять собралась? Умная, что ли, слишком? Куда ты такая денешься, скажи на милость? Квартира-то на нашем сыне, ты забыла? Вылетишь как пробка, милочка. И сына здесь оставишь. Суд детей от таких матерей отдает.
Последняя фраза была ударом ниже пояса. Воздух перехватило.
— Не имеет права, — прошептала я, но в голосе прозвучала неуверенность, которую она тут же уловила.
— Ой, не имеет, — передразнила Ирина. — Да он тебя в суде, как ребенка, обведет. У него и мозги, и связи. А у тебя что? Сопли да обиженки. Разводиться — так делить все. Наш Лёшенька не дурак, он давно все предусмотрел. Тебе достанется твоя одежонка да эти книжки твои. И то, спасибо скажи.
Она говорила это с таким легким, почти веселым цинизмом, будто обсуждала погоду. В этом была вся суть их семьи. Их мир был разделен на «наше» и «чужое». Алексей, его успехи, его имущество — это было священное, семейное «наше». Я, мои чувства, мои права — это было «чужое», временное, не имеющее ценности.
— Мы пришли тебя вразумить, — снова взяла слово Лидия Петровна, возвращаясь к тону доброй, но строгой наставницы. — Одумайся. Извинись перед мужем. Займись, наконец, домом и ребенком, а не глупостями. И всё наладится. А то ведь действительно… хуже будет. Сама потом будешь плакать, да поздно.
Они допили чай. Встали. Церемония завершилась. Вердикт вынесен: я — глупая, неблагодарная женщина, которая ставит под угроду идиллию их семейного клана.
Я проводила их до двери молча. Лидия Петровна, надевая пальто, вдруг положила свою сухую, холодную руку мне на плечо.
— Деточка, мы же желаем тебе добра. Подумай.
Я только кивнула.
Ирина, переступая порог, обернулась. Ее взгляд упал на подоконник в прихожей, где стоял скромный фикус в пластиковом горшке — единственное растение, которое я смогла вырастить здесь. Она ухмыльнулась, сделала небрежное движение плечом, и ее объемистая сумка зацепила горшок. Тот качнулся, полетел на пол с глухим пластиковым стуком. Земля рассыпалась по линолеуму.
— Ой, извини, нечаянно, — бросила она, даже не нагнувшись, и вышла за матерью.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Смотрела на рассыпанную землю, на бедный корень фикуса, торчащий в разные стороны. Глухая ярость, горячая и густая, поднялась откуда-то из самого низа живота. Не просто обида. Ярость.
Я вспомнила их лица. Их уверенность. Их слова: «Все предусмотрел». «Вылетишь как пробка». «Копейки».
Они говорили про деление. Как будто я уже даже не жена, а противник в мелкой судебной тяжбе. И в этот момент последняя тоненькая ниточка, которая еще связывала меня с иллюзией семьи, порвалась. Щелчок был почти слышным.
Я медленно опустилась на корточки и начала собирать землю ладонями обратно в горшок. Действие было простым, почти будничным. Но в голове, ясно и четко, прозвучала мысль, ответ на их ядовитые слова:
«О, так вы это… Про деление. Спасибо, что предупредили».
Я поставила фикус обратно на подоконник. Потом подошла к раковине и долго мыла руки, смывая с пальцев черную, липкую землю.
Кабинет адвоката Марины Сергеевны находился не в престижном центре, а в старом бизнес-центре на окраине. Лифт скрипел, на стенах в коридоре слегка пузырились обои. Это меня не смутило, а наоборот, успокоило. Здесь не было показного шика, за которым часто скрываются пустота и высокие цены. Здесь пахло кофе, бумагой и легкой пылью.
Я сидела в приемной, сжимая на коленях ту самую серую папку. Из кабинета доносился спокойный, низкий женский голос, что-то объясняющий по телефону. Я перебирала в голове все, что скажу, боялась забыть что-то важное, показаться истеричной или глупой.
Дверь открылась, и на пороге появилась она. Женщина лет пятидесяти, в строгом, но не унылом синем костюме. У нее были короткие, аккуратно уложенные седые волосы, внимательные серые глаза и усталые морщинки у рта, которые выдавали не возраст, а тысячи выслушанных историй.
— Светлана? Проходите, пожалуйста, — она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз, осталась деловой и сосредоточенной.
Кабинет был завален папками, но беспорядок этот был системным. На столе, рядом с мощным компьютером, стояла фотография подростка в школьной форме. Я села в кожаное кресло напротив, положила папку на край стола.
— Я вам в чате писала, — начала я, и голос мой прозвучал неуверенно и тихо. — Про кредит на машину…
— Да, помню, — Марина Сергеевна кивнула, откинулась в кресле, сложив руки на столе. — Вы прислали краткую информацию. Но давайте по порядку. Расскажите всё, как было. Не спеша. Имеет значение каждая деталь, даже та, что кажется вам незначительной.
И я начала говорить. Сначала сбивчиво, путаясь в датах, потом всё увереннее. Я рассказала про тринадцать лет, про его усмешку, про визит свекрови и сестры. Я говорила про зарплату, которую он забирал «на общие нужды», про чувство, будто я живу в чужом доме на птичьих правах. Я вспомнила про сломанный фикус. Казалось бы, мелочь, но я упомянула и ее.
Марина Сергеевна слушала, не перебивая. Иногда делала пометки в блокноте. Ее лицо оставалось непроницаемым.
Когда я замолчала, она протянула руку.
— Покажите, что у вас там.
Я передала папку. Она открыла ее и начала изучать. Ее взгляд скользил по распечаткам, квитанциям. Она взяла флешку, вставила в компьютер, надела наушники. Прослушала фрагмент записи. На ее лице ничего не изменилось, только уголок рта дрогнул едва заметно, будто от горького вкуса.
Она сняла наушники, закрыла папку и посмотрела на меня.
— Ваш муж, Светлана, если судить по поведению, классический бытовой нарцисс. Примитивный экземпляр. Он не гений манипуляции, он просто пользуется вашей привычкой доверять и отсутствием у вас… скажем так, здоровой подозрительности. Но это не ваша вина. Это его выбор — быть подлецом.
От ее прямых слов стало одновременно и легко, и страшно. Кто-то назвал вещи своими именами.
— А теперь, — она взяла в руки мой блокнот с ее же пометками, — давайте разложим всё по полочкам. Без сложных терминов. Как есть.
Квартира.
— Вы прописаны там, но куплена она была вашим мужем до брака. Это ключевой факт. По общему правилу, она останется его собственностью. Все его заявления о том, что «вылетите как пробка» — юридически, увы, обоснованны.
Во мне всё сжалось. Но она подняла палец.
— Однако. Вы упомянули, что вкладывались в ремонт. У вас есть доказательства? Чеки на материалы, договор с бригадой, если была, переводы денег строителям?
Я неуверенно покачала головой.
— Нет… Это было давно. Я покупала обои, краску, платила мастерам наличными из тех денег, что он давал на хозяйство…
— Это сложно доказать, но не невозможно. Свидетели, например, соседи, которые видели ремонт, ваши общие знакомые. Или вот эти, — она ткнула карандашом в квитанции о переводе ему денег с пометкой «на ремонт». — Если мы сможем доказать, что эти суммы шли именно на капитальное улучшение его единоличной собственности, у вас появляется шанс требовать компенсацию. Не квартиру, а деньги. Часть ее стоимости. Это долгая и нудная работа, но шанс есть.
Кредит на машину.
— Вот это, — она постучала по флешке, — наш козырь. Автомобиль оформлен на вас, долг по кредиту — формально ваш. Но у нас есть аудиозапись, где он признает, что это была его схема, его инициатива, и он не собирался платить. Это прямое доказательство злоупотребления доверием и попытки ввести вас в заблуждение. Наша цель — в суде перевести этот долг на него. Или, как минимум, признать машину совместно нажитым имуществом с его обязанностью выплачивать кредит. Он любит эту машину?
— Да, очень, — кивнула я.
— Отлично. Значит, будет болеть за нее. Это рычаг.
Общие накопления, драгоценности, счета.
— Их нет, — сказала я просто.
— Я так и думала, — вздохнула Марина Сергеевна. — Такие мужчины редко допускают наличие общих финансов, которыми они не могут единолично распоряжаться. Это к вопросу о характере.
Главное оружие.
Она обвела рукой всю папку.
— Все это. Систематические унижения, психологическое давление, финансовый контроль, шантаж. Суд по divorce, особенно когда есть ребенок, — это не только арифметика. Это еще и оценка поведения сторон. Ваши доказательства, особенно запись и переписка с его родственниками, рисуют его не в лучшем свете. Для судьи он предстанет не просто супругом, а недобросовестным человеком. Это может повлиять на раздел того немногого, что есть, и, что критически важно, на определение порядка общения с ребенком, если вопрос встанет. Судьи не любят таких отцов.
Она замолчала, давая мне всё обдумать. В кабинете было тихо, только гудел системный блок.
— Так что же мне делать? — спросила я наконец.
— Первое: не выводить его на эмоции. Никаких скандалов, обвинений. Он будет провоцировать, его семья будет вас «доставать». Молчание. Блокировка номеров, если нужно. Вы — лед. Второе: начать собирать всё, что забыли. Вспомнить соседей, кто мог видеть ремонт, коллег, которым он мог хвастаться своей схемой. Третье: готовиться к тому, что будет грязно. Они будут распускать слухи, давить через общих знакомых, возможно, пытаться очернить вас как мать. К этому надо быть готовой морально.
Она посмотрела на меня прямо.
— Они играют в наперстки, Светлана. Показывают пустоту и надеются, что вы поверите, что там есть горошина. А мы с вами пришли с метлой. Будем медленно, методично выметать их ложь и оставлять на виду только факты. Суд любит факты.
Я вышла из кабинета с другим ощущением. Не с восторгом и надеждой на легкую победу. Нет. С ощущением тяжелой, каменистой дороги перед собой. Но впервые за много лет я знала, куда иду. У меня был план. И была метафорическая метла в руках.
Я села в автобус, прижав к себе папку. За окном плыли знакомые улицы, но видела я их словно впервые. Каждая вывеска, каждое окно напоминало мне не о прошлой жизни, а о будущем деле. О том, что нужно найти чеки, вспомнить лица соседей, быть готовой ко лжи. Это было страшно, но это была ясность. И в этой ясности была сила.
Я посмотрела на свой телефон. Там было три пропущенных вызова от Алексея и одно сообщение: «Где торчишь? Ужин кто готовить будет?»
Я поставила телефон на беззвучный, убрала его в сумку и посмотрела в окно. Впервые за долгое время в груди не было привычного спазма страха от его сообщения. Была лишь холодная, сосредоточенная решимость.
Дорога предстояла длинная. Но теперь я знала первый шаг. И знала, что не иду по ней одна.
Решение действовать придало сил, но каждый шаг вперед давался с трудом. Я чувствовала себя партизаном на оккупированной территории. Собирала чеки за продукты, аккуратно записывала, сколько денег уходит на общие нужды — свет, воду, коммуналку, которую он, как выяснилось, оплачивал все реже, ссылаясь на «временные трудности». Я нашла старую тетрадь с контактами и начала звонить знакомым мастерам, которые делали нам ремонт пять лет назад. Один номер не отвечал, другой принадлежал уже другому человеку. Но третий, сантехник дядя Вася, ответил. Он меня помнил.
— А, Света! Ну как, трубы не текут? — спросил он хриплым от сигарет голосом.
— Всё в порядке, спасибо, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Дядя Вася, вы не помните, в ту осень, когда вы у нас ванную ставили… Кто вам деньги передавал? Я или муж?
В трубке повисла пауза.
— Да кто ж его разберет… Ты, вроде, часть, на материалы… А последний расчет — он, Алексей, привез. Наличкой. А что случилось-то?
— Да так, для отчета, — быстро соврала я. — Спасибо огромное.
Это было мало, но что-то. Он помнил, что расчеты были раздельные.
Через неделю Марина Сергеевна подготовила заявление в суд. Мы не требовали квартиру. Мы требовали признать кредит за машину общим долгом и взыскать с Алексея компенсацию за вложения в ремонт его квартиры в размере трехсот тысяч — сумму, собранную из тех старых квитанций и моих примерных расчетов. Это была тактика — заявить больше, чтобы было пространство для маневра.
День, когда я должна была отнести заявление в канцелярию суда, выдался серым и дождливым. Я вышла из дома под предлогом похода к стоматологу. Конверт с бумагами жгло мне ладонь через сумку. Каждый прохожий казался шпионом, каждый звук — угрозой. Я зашла в здание суда, подала документы у окна, получила на руки корешок с номером. Процесс был запущен. Теперь нужно было ждать повестки.
Первой реакцией стала тишина. Три дня — ничего. Я уже начала думать, что письмо потерялось. Алексей был, как обычно, грубоват и отстранен, но не более того. На четвертый день, когда я мыла пол в прихожей, раздался его дикий, нечеловеческий крик из спальни.
— СВЕТЛАНА! ИДИ СЮДА, БЛ*ТЬ, НЕМЕДЛЕННО!
Мое сердце провалилось в пятки. Я поставила ведро, медленно вытерла руки. Он стоял посреди комнаты, лицо его было багровым, в руках он сжимал лист бумаги — ту самую повестку. Он тряс ею перед моим лицом.
— ЭТО ЧТО, С*КА, ТАКОЕ?! ТРИСТА ТЫСЯЧ?! ЗА КАКОЙ РЕМОНТ?! ТЫ С УМА СОШЛА?!
Запах перегара от него ударил в нос, хотя был только день. Видимо, он получил повестку на работе и уже успел «отметить» это событие.
— Это компенсация, — тихо сказала я, отступая на шаг к двери. — За мои деньги, которые я вложила в твою квартиру.
— ТВОЮ МАТЬ! — он швырнул бумагу на пол. — Да я тебя засуду, мразь! Ты у меня тут паразитировала тринадцать лет, жрала мое, пила мое, а теперь еще и деньги тянешь?! Кредит на тебя — так ты и плати! Иди, подавай на развод, говорил же! Так нет, ты еще и с претензиями вылезла!
Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отпрыгнула в коридор. Страх, старый, знакомый, сковал горло. Но я вспомнила слова адвоката: «Не выводи на эмоции. Он будет провоцировать».
— Суд разберется, — сказала я, глядя ему не в глаза, а в переносицу. — Там всё представлено.
Это его взбесило еще больше. Он не ожидал такого спокойствия.
— Разберется… — он заскрипел зубами. — Я тебя так разберу, что ты вспоминать будешь! Машину мою хочешь? Квартиру? Да ты у меня на улице сдохнешь, и никто тебе копейки не даст! Приползешь, слышишь? На коленях приползешь!
Он повернулся, схватил с полки первую попавшуюся вазу — дешевенький хрусталик, подарок его же коллег, — и швырнул ее об стену. Осколки со звоном разлетелись по полу. Он, тяжело дыша, смотрел на меня, ожидая истерики, слез, мольбы.
Я посмотрела на осколки, потом на него. Развернулась и пошла на кухню. Взяла веник и совок. Вернулась и молча начала подметать. Это молчание, эта ледяная собранность выбили его из колеи больше, чем любая сцена.
— Молчишь? — прошипел он. — Хорошо. Очень хорошо. Увидим, кто кого.
Он схватил куртку и выбежал из квартиры, хлопнув дверью так, что задрожали стены.
Я закончила убирать осколки, вытряхнула их в мусорное ведро. Руки дрожали, но я крепко сжимала ручку веника, пока суставы не побелели. Первая атака отбита. Он понял, что я не шучу.
Но это было только начало. Через час зазвонил мой телефон. Незнакомый номер. Я взяла трубку.
— Алло, Свет, привет, это Таня, помнишь, мы с тобой на курсах английского… — затараторил знакомый, но давно забытый голос.
— Таня, привет, — осторожно сказала я.
— Да вот думаю, как ты… Слушай, мне тут Лёша звонил, такой расстроенный… Говорит, ты его в суд затаскала. Ну что ж ты, милая, семейное-то грязью не выносят… Может, помириться? Он же хороший мужик…
Я закрыла глаза. «Начнут паукать», — сказала Марина Сергеевна. Выманивать на эмоции через общих знакомых.
— Таня, спасибо за участие, — сказала я ровным голосом. — Но это наше с мужем дело. Извини, я занята.
Я положила трубку и заблокировала номер. Потом пришло смс от сестры Ирины, с нового номера: «Света, давай по-хорошему, не позорься и не позорь нас всех! Отец с инфарктом слег от новости! Отзовывай заявление, пока не поздно!»
Я не ответила. Просто добавила и этот номер в черный список. Потом пошел шквал: сообщения в соцсетях от его друзей, звонки от дальних родственников его матери. Все в одном ключе: «Одумайся», «Он же любит», «Ты всё разрушаешь», «Ты же мать, подумай о ребенке».
Я сидела на кухне, отключив звук на телефоне, и смотрела, как экран то и дело загорается новыми вызовами и сообщениями. Это был не шум. Это был вой. Вой его стаи, которая почуяла, что одна из овец не просто сбежала, а взяла в руки кол.
Я открыла чат с Мариной Сергеевной и написала: «Повестку получил. Начались звонки от общих знакомых с уговорами. Делаю, как вы говорили: не отвечаю, блокирую».
Через минуту пришел ответ: «Правильно. Это игра в спайдера. Они плетут паутину из чувства вины и страха, чтобы вы в ней запутались. Ваше молчание — это ножницы. Режьте паутину, не вступая в диалог. Держитесь.»
Я поставила телефон экраном вниз. Выпила глоток холодного чая. За окном уже стемнело, в стекле отражалось мое бледное, но твердое лицо. Они думали, что я запутаюсь, испугаюсь, сдамся под этим хором осуждающих голосов.
Но они ошибались. Каждый звонок, каждое смс, каждая их попытка достать меня — только укрепляли во мне уверенность. Я видела их страх. Их панику. Они боялись не за «семью». Они боялись суда. Боялись, что их сын и брат предстанет в истинном свете. Боялись, что придется делиться.
Я встала, подошла к окну. Где-то там, в этой ночи, метался он, мой муж, и его родня, строя новые планы, как «поставить меня на место». Пусть строят. А я буду молча, методично, готовить свои ножницы. Суд был еще не скоро. Но битва за нервы уже шла полным ходом. И пока что я не проигрывала.
После шквала звонков и сообщений наступило затишье. Давление через общих знакомых, видимо, не дало желаемого эффекта, и семья Алексея перешла к тактике осады. В доме воцарилась ледяная тишина. Он перестал со мной разговаривать вообще, даже по бытовым вопросам. Общался взглядами, хлопаньем дверей, грохотом посуды. Я отвечала тем же — безмолвным соблюдением нейтралитета. Мы жили как два враждебных государства на одной территории, разделенной линией фронта, которая пролегала по коридору.
Я сосредоточилась на работе и сыне, стараясь оградить его от этой гнетущей атмосферы. Но дети чувствуют всё. Он стал тише, чаще спрашивал, почему папа сердитый. Я отвечала общими фразами, и от этого чувство вины глодало меня изнутри.
Марина Сергеевна тем временем готовила документы, запрашивала выписки из банков. Дело медленно, но верно двигалось к предварительному заседанию. И вот в один из таких серых вечеров, когда я проверяла у сына уроки, на экране телефона всплыло сообщение в мессенджере. Отправитель — незнакомый номер, а текст заставил кровь отхлынуть от лица: «Светлана, здравствуйте. Это Денис, бывший друг Алексея. Мы пересекались на его дне рождения несколько лет назад. Мне нужно с вами срочно поговорить. Касается вашего суда с ним. Это в ваших интересах».
Сердце забилось чаще. Денис… Я смутно помнила этого человека. Высокий, угрюмый, с хищным взглядом. Они с Алексеем когда-то были не разлей вода, вместе занимались какими-то сомнительными поставками стройматериалов. Потом что-то случилось, они поссорились, и имя Дениса в нашем доме стало ругательством. Алексей обзывал его жуликом и неблагодарной сволочью.
Я показала сообщение Марине Сергеевне.
— Не спешите встречаться. Узнайте, чего он хочет, — был ее ответ.
Я написала: «Здравствуйте. О чем вы хотите поговорить?»
Ответ пришел почти мгновенно: «У меня есть информация, которая перевернет ваше дело. Но я дам ее не просто так. Алексей должен мне крупную сумму. Должен уже два года. Если поможете мне эти деньги с него выбить через суд, я стану вашим свидетелем. Вы получите свое, я — свое.»
В его словах не было ни капли симпатии или желания помочь. Чувствовался холодный, выверенный расчет. Он предлагал сделку.
— Он хочет, чтобы я помогла ему взыскать с Алексея долг, — написала я адвокату. — В обмен на свидетельские показания.
Пауза в переписке затянулась. Потом пришел ответ: «Встретьтесь. Только в людном месте, днем. Запишите разговор на диктофон в телефоне. Не давайте никаких обещаний. Выясните, что именно он может подтвердить. Его мотивы для суда значения не имеют. Но для вас — имеют. Поймите, с кем имеете дело.»
Местом встречи я выбрала кафетерий в крупном торговом центре. В субботу, в два часа дня, здесь было шумно и многолюдно. Я заняла столик у стены, откуда был виден весь зал. На столе передо мной лежал телефон с включенным диктофоном.
Он пришел точно вовремя. Увидел меня и направился через зал. Денис почти не изменился: все такой же подтянутый, в дорогой, но безвкусной кожанке, с тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Он сел напротив, не поздоровался, лишь кивком головы отбил у официантки приглашающий жест.
— Ну что, Светлана, — начал он, сложив руки на столе. Его пальцы были украшены массивными перстнями. — Решилась на войну с нашим общим другом? Я, признаться, не думал, что у тебя хватит пороху.
— Я не начала войну, Денис, — спокойно ответила я. — Я ее заканчиваю. Вы сказали, что можете что-то подтвердить.
— Прямая, — он усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Ладно. Я подтвержу в суде всё, что слышал от этого красавца. Про кредит на машину — это цветочки. Он мне детально расписывал, как тебя разводит. Говорил: «Баба дура, выгородит, потом рот не раскроет, потому что боится остаться на улице». У него целая теория была, как держать женщину в ежовых рукавицах через финансовую зависимость.
Каждое его слово было как удар молотка, вбивающий гвоздь в крышку гроба моих иллюзий. Я знала это, но слышать подтверждение от третьего лица было по-другому больно.
— Почему вы хотите это сделать? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Только из-за денег?
— Из-за денег, — отрезал он. — Он должен мне полмиллиона. Два года назад мы с ним вложились в одну авантюру. Мои деньги ушли, его — якобы тоже. Потом выяснилось, что он меня кинул, забрав свою долю из оборота по-тихому. Остался я с долгами, а он — с чистой прибылью и новой тачкой, как раз на твой кредит, между прочим. Так что ваш кредит — это, можно сказать, и мои кровные.
Он помолчал, изучая мое лицо.
— Я подавал на него в суд, но у него, оказывается, всё грамотно оформлено — никаких расписок, всё на словах. Свидетелей нет. Твои показания и мои — это ничего. А вот если наши истории сойдутся в одном суде… Судья увидит систему. Увидит, что он не просто подлец с женой, а хронический мошенник. Это сильно увеличит твои шансы выиграть по кредиту и компенсации. А заодно — мои шансы взыскать с него свой долг по тому же решению. Я своего адвоката найму, просто мы будем выступать, по сути, в одном направлении.
Он говорил четко, цинично, как бухгалтер, сводящий дебет с кредитом. В нем не было ни капли благородства. Только желание отомстить и получить свое.
— И что вы хотите от меня? — спросила я.
— Чтобы ты не отказывалась от моих показаний в суде. Чтобы твой адвокат не стал оспаривать мое участие. А я со своей стороны расскажу всю подноготную. Я даже записи кое-какие найду, переписку в телефоне, где он хвастается, как «развел лоха Дениса». Для тебя это будет золотом.
Я молчала, обдумывая. Использовать такого человека… Он был того же поля ягода, что и Алексей, просто оказался чуть менее удачливым в их последней афере.
— Я должна посоветоваться с адвокатом, — сказала я наконец.
— Конечно, — он кивнул, словно и не ожидал другого ответа. — Но думай быстрее. Заседание через три недели. И, Светлана… Не питай иллюзий. Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради себя. Просто наши интересы сейчас совпали. Так бывает.
Он встал, отодвинув стул.
— Мне от тебя ничего не нужно, кроме невмешательства. Думай. Мой номер у тебя есть.
Он ушел так же резко, как и появился, растворившись в толпе покупателей. Я сидела, держа в руках остывший капучино, и смотрела в одну точку. Внутри всё переворачивалось. С одной стороны — шанс на победу, сильный, почти железный козырь. С другой — тошнотворное чувство, что мне придется брать в союзники того, кого я сама презираю. Я опускалась на его уровень. Я становилась частью их грязной игры, где все всем должны, все всех кидают, и нет ни чести, ни уважения.
Я отправила Марине Сергеевне голосовое сообщение, подробно пересказав разговор.
Ее ответ пришел текстом: «С точки зрения закона — это ценный свидетель. Его моральный облик будет интересен только Алексею и его адвокату, чтобы дискредитировать показания. Но факты, если они будут, — останутся фактами. Решать вам, как стороне. Я не могу принять это решение за вас. Но готова работать с любыми доказательствами, которые усиливают нашу позицию.»
Я собрала вещи и вышла на улицу. Было холодно, дул пронизывающий ветер. Я шла по улице, кутаясь в пальто, и думала. Думала о его словах: «Баба дура». Думала о разбитой вазе, о сломанном фикусе, о глазах свекрови, полных презрения. Думала о том, каково будет сыну расти с отцом, который считает всех вокруг дураками и разводилами.
И тогда я поняла. Это не был выбор между чистотой и грязью. Я уже была по уши в грязи, которую они на меня лили годами. Это был выбор между тем, чтобы позволить им и дальше топтать меня, или использовать любую возможность, чтобы выбраться из этой ямы. Да, Денис — подлец. Но он был тем зеркалом, в котором Алексей увидел бы наконец свое настоящее отражение.
Я остановилась, достала телефон. Написала Марине Сергеевне: «Будем работать с его показаниями. Но я не хочу с ним больше общаться лично. Все вопросы — через вас.»
Потом я нашла в истории звонков новый номер и отправила Денису короткое смс: «Мой адвокат свяжется с вашим для согласования. Я не против ваших показаний.»
Ответа не было. Мне это даже понравилось. Это и была наша сделка. Без эмоций, без лишних слов. Грязная, циничная и, возможно, единственно правильная в этой войне, куда меня загнали самой. Я шла домой, и ветер уже не казался таким холодным. Внутри загорелся маленький, тлеющий уголек не надежды, а решимости. Решимости использовать их же оружие против них самих.
День суда наступил с ощущением нереальности. Я надела единственный строгий костюм — темно-синий, немного поношенный на локтях, но чистый и отглаженный. Марина Сергеевна, встретив меня у здания суда, одобрительно кивнула. На ней был безупречный серый пиджак и юбка, а в руках — увесистая папка с нашими материалами и тонкая, изящная папка с надписью «Денис К.».
— Дышите глубже, — тихо сказала она, подходя к лифту. — Помните: вы не обвиняемая. Вы — сторона, защищающая свои права. Ведите себя достойно. Смотрите на судью, когда говорите. На них — только если они обратятся к вам.
Мы вошли в зал заседаний. Он был небольшим, панельным, с гербом на стене и длинным столом для суда. По другую сторону стола, у окна, уже сидели Алексей, его адвокат — молодой самоуверенный мужчина в дорогом костюме, и, о боже, они привели с собой Лидию Петровну. Она восседала на стуле, как королева, в новом твидовом костюме, ее сумочка лежала на коленях. Наша встреча взглядами была подобна вспышке молнии. В ее глазах читалась холодная, непоколебимая уверенность и презрение. Алексей же смотрел на меня с таким откровенным, наглым вызовом, что по спине пробежали мурашки. Он что-то сказал своему адвокату, и тот усмехнулся.
— Все встать, суд идет! — объявил секретарь.
В зал вошла судья — женщина лет сорока пяти, с усталым, неумолимым лицом и внимательными глазами. Процедура началась с формальностей: объявление сторон, разъяснение прав. Голос судьи был ровным, безэмоциональным.
Первой излагала наши требования Марина Сергеевна. Она говорила четко, без пафоса, ссылаясь на статьи Семейного кодекса. Она описала ситуацию с кредитом, упомянула о вложениях в ремонт, представила квитанции и выписки. Алексей ерзал на стуле, лицо его постепенно краснело.
Когда слово дали ему, он буквально выплеснулся наружу. Его речь была не выступлением, а спектаклем жертвы.
— Уважаемый суд! Я в шоке от претензий моей супруги! Я честный труженик, содержал семью, а она… она под влиянием каких-то дурных советчиков решила разорить меня! Кредит? Да, машина оформлена на нее, но это была наша общая мечта! Я плачу по нему, как могу! А эти якобы «вложения» в ремонт — так мы же жили одной семьей! Это были общие деньги! Она сейчас просто пытается нажиться на мне перед разводом!
Его адвокат добавил пафоса, говоря о «священных узах брака», «предательстве» и «корыстных мотивах истицы». Лидия Петровна кивала после каждой его фразы, громко вздыхала.
Судья терпеливо делала пометки.
— Есть ли у стороны ответчика возражения по существу представленных истицей финансовых документов? — спросила она, когда адвокат Алексея закончил.
— Это всё подтасовка! — выкрикнул Алексей, забыв про этикет. — Она могла написать что угодно на этих квитанциях!
— Ответьте на вопрос, — холодно парировала судья. — Оспариваете ли вы подлинность представленных банковских выписок?
Адвокат Алексея поспешно вмешался:
— Мы не имеем возможности их проверить в данный момент, но выражаем сомнения…
— Сомнения не являются доказательством, — отметила судья. — Продолжайте.
И вот наступил наш звездный час. Марина Сергеевна поднялась.
— Уважаемый суд, для подтверждения злонамеренного поведения ответчика и его истинных мотивов относительно кредитного договора, прошу вызвать свидетеля — Дениса К.
Лицо Алексея стало сначала белым, потом землистым. Он перевел взгляд на дверь, как будто ожидая, что это шутка. Когда в зал вошел Денис, в том же кожаном пиджаке, с тем же каменным выражением лица, Алексей невольно отшатнулся назад.
— Что это… что он тут делает? — прошипел он своему адвокату, но тот мог только развести руками.
Денис давал показания спокойно, цинично отчеканивая каждую фразу. Он рассказал про их совместный бизнес, про долг, про то, как Алексей хвастался схемой с кредитом. Марина Сергеевна попросила приобщить к делу переписку из телефона Дениса, где Алексей в грубых выражениях описывал, как «развел жену на тачку». Адвокат Алексея пытался возражать, кричал о провокации, о личной мести, о неприменимости таких доказательств.
Но самый страшный для них удар был еще впереди. Марина Сергеевна попросила разрешения предоставить аудиозапись.
— Это запись частного разговора, сделанная истицей в общественном месте, где ответчик, не зная о записи, раскрывает свои мотивы, — пояснила она.
Судья, после краткого совещания, разрешила прослушать фрагмент. В тишине зала зазвучали знакомые мне до боли голоса из колонок ноутбука: гул кафе, смех, и его хвастливый, пьяный голос: «…она ж доверяет, как дура!… Пускай боится теперь слово против сказать. Машину отниму… Это же как поводок…»
В тот момент, когда прозвучало слово «поводок», Лидия Петровна ахнула, как раненная птица. Алексей сидел, низко опустив голову, его шея и уши были багровыми. Его адвокат что-то быстро писал, но было видно, что он проигрывает.
— Ложь! Это смонтировано! — вдруг закричала Лидия Петровна, вскакивая с места. Ее голос, пронзительный и истеричный, резанул по ушам. — Это подло! Подстроено! Они сговорились, чтобы опозорить моего мальчика!
— Гражданка, немедленно прекратите! — строго сказала судья, но свекровь не слышала.
— Она его споить могла, он ничего не помнит! Она его под диктофон подводила! Судья, вы должны это видеть!
— Если вы не успокоитесь, я удалю вас из зала заседания за неуважение к суду, — голос судьи стал стальным.
Адвокат Алексея судорожно потянул Лидию Петровну за рукав, заставляя сесть. Она опустилась на стул, тяжело дыша, и закрыла лицо платком. Но это были не слезы обиды. Это была ярость бессилия.
Судья объявила перерыв для вынесения промежуточного определения. Мы с Мариной Сергеевной вышли в коридор. Алексей и его клан вывалились из зала следом. Он подошел ко мне вплотную, его глаза налились кровью.
— Довольна? — прохрипел он так тихо, что услышала только я. — Стерва. Ты этого не простишь. Никогда.
Я не ответила. Я просто посмотрела на него. Впервые за многие годы я смотрела на него без страха. Я видела не грозного хозяина, а жалкого, разоблаченного человека, чья карта с «козырным тузом» оказалась простой шестеркой.
Через двадцать минут нас пригласили обратно для оглашения определения. Судья зачитала его сухим, казенным языком:
— Принимая во внимание представленные доказательства, в том числе аудиозаписи и свидетельские показания, суд находит доводы истицы относительно злонамеренного поведения ответчика в отношении кредитного договора убедительными. В рамках настоящего дела принимается к сведению, что спорный автомобиль, приобретенный в кредит, де-факто использовался и находился под контролем ответчика, который изначально ввел истицу в заблуждение относительно целей кредитования. Вопрос о разделе долговых обязательств будет решен в рамках основного слушания о расторжении брака и разделе имущества. Также суд, на основании представленных квитанций и расписок, считает доказанным факт несения истицей затрат на улучшение имущества ответчика. Окончательный размер компенсации будет установлен при вынесении итогового решения с учетом всех обстоятельств.
Это была не полная победа. Это был сокрушительный прорыв обороны. Кредит практически перекладывался на него. Компенсация за ремонт из разряда фантастики стала реальной перспективой.
Алексей слушал, не двигаясь, уставившись в стол. Его адвокат что-то быстро конспектировал, но плечи его были ссутулены. Лидия Петровна сидела, откинувшись на спинку стула, ее лицо было серым и постаревшим. В ее глазах читался не просто гнев. Читалось недоумение. Ее мирок, в котором ее сыночек был умным хозяином, а я — глупой приживалкой, рухнул с оглушительным треском прямо здесь, в этом казенном зале.
После того как судья покинула зал, мы с Мариной Сергеевной начали собирать вещи. Алексей резко встал, с грохотом задвинув стул. Он подошел к Денису, который спокойно надевал куртку.
— Ты… — начал он, но Денис лишь посмотрел на него сверху вниз.
— Что, Лёш? Не по сценарию? Платить придется. И ей, и мне. Привыкай.
Алексей повернулся и, не глядя на мать, почти выбежал из зала. Лидия Петровна поднялась, опираясь на свою дорогую сумочку. Она прошла мимо меня, и на секунду наши взгляды встретились. В ее глазах уже не было презрения. Там была ненависть. Холодная, тихая, звериная ненависть. Но эта ненависть была бессильна. Она не могла уже ни накричать, ни пригрозить. Суд сказал свое слово.
Мы вышли на ступеньки здания суда. Шел мелкий, противный дождь. Марина Сергеевна положила руку мне на плечо.
— Первый бой выигран. Блестяще. Но расслабляться рано. Теперь они будут злее и изворотливее. Готовьтесь.
Я кивнула, глядя, как вдалеке, на парковке, Алексей что-то яростно кричит своей матери, размахивая руками. Они были похожи на двух раненых хищников в клетке, которые начали грызться между собой.
Я сделала глубокий вдох, вбирая влажный, холодный воздух. Воздух свободы. Еще не полной, не окончательной. Но первого, самого страшного рубежа — страха перед ним, перед его всесилием — больше не существовало. Его развеял сегодня сухой, спокойный голос судьи, произнесшей: «Суд находит доводы убедительными».
И этого пока было достаточно.
Прошел ровно год с того дня, когда в тишине кухни прозвучала его усмешка. Год, который вместил в себя целую жизнь. Вернее, две: конец старой и начало новой.
Наше судебное дело окончательно завершилось шесть месяцев назад. Кредит на машину суд полностью признал долгом Алексея. Компенсацию за ремонт утвердили не в трехстах, а в ста двадцати тысячах рублей — суд учел износ и мои не самые полные доказательства. Но для меня это была не сумма. Это был принцип. Суд официально признал, что я не «паразитировала», а вкладывалась в общий быт. Алексей был обязан выплатить мне эти деньги. Последний перевод пришел на прошлой неделе.
Машину, свою драгоценную «поводковую» тачку, он в итоге продал, чтобы закрыть кредит и часть моей компенсации. Говорят, это было для него самым болезненным ударом — даже болезненнее, чем суд.
Я сейчас сидела на чемодане в центре комнаты своей новой, съемной «однушки» на другом конце города. Комнатка была маленькой, с видом на детскую площадку, но она была моей. Вернее, моей и сына. Его игрушки аккуратно лежали в коробке у стены, его рисунки висели на холодильнике. Здесь не было криков, хлопающих дверей и ледяного презрения. Здесь пахло моим кофе, моими духами и спокойствием.
Развод мы получили. Алексей пытался оспаривать порядок общения с сыном, требуя чуть ли не половину времени, но судья, помнящая всю историю, утвердила график: каждые вторые выходные и половина каникул. Он водил сына в кино пару раз, потом стал ссылаться на занятость. Сын возвращался немного грустный, но уже не спрашивал, почему папа сердитый. Он привыкал к новой реальности.
Я поменяла работу. Ушла из библиотеки в небольшой архивный отдел частной фирмы. Зарплата была немного выше, коллектив — спокойнее. Эти деньги были моими. Я могла купить сыну кроссовки без отчетов и могла откладывать по пять тысяч в месяц на «подушку безопасности». Эти сбережения лежали сейчас на отдельной карте и грели душу.
В глубине сумки завибрировал телефон. Я достала его. Незнакомый номер, но с кодом нашего города. Я уже знала, что это значит. Набрала воздуху в грудь и ответила.
— Алло?
— Света, это Ирина, — голос его сестры звучал неестественно бодро, с фальшивой теплотой. — Как жизнь?
— Нормально. Что нужно, Ирина?
— Да вот, думаю о тебе… Мама просила передать, что внука соскучилась увидеть. Да и ты не пропадай совсем, можно же по-человечески. Встретились бы, чайку попили…
Я молчала, давая ей договорить. Этот прием — «пауканье» — они не оставили. Просто сменили тактику с агрессии на показное примирение.
— Мы же семья, в конце концов, — продолжала она, и в ее голосе прозвучали знакомые нотки упрека. — Не надо держать зло. Лёша-то твой, между прочим, не в себе ходит. Работу новую еле нашел, после вашего суда на него косо смотрят. Довольна?
Я посмотрела на билет на столе, на свою сумку, собранную у двери. На часы — до аэропорта нужно было выезжать через час.
— Ирина, у меня всё хорошо. Сын увидится с бабушкой в соответствии с графиком. У меня нет к вам зла. У меня к вам вообще ничего нет. Мне нужно идти.
— Идти… Куда это ты собралась? — в голосе послышалось любопытство, приправленное завистью.
— Отдыхать. Всего доброго.
Я положила трубку, не дожидаясь ответа. Почти сразу пришло смс с того же номера: «Довольна? Семью разрушила. И не краснеет даже. Хорошо отдыхай. На наши деньги, поди.»
Я прочитала это сообщение, и странное чувство облегчения разлилось по груди. Они не изменились. Ни капли. Все та же попытка уколоть, вызвать чувство вины, приписать мне свои меркантильные расчеты. Раньше такие слова разъедали бы меня изнутри неделями. Сейчас я видела в них только их собственную безнадежную убогость.
Я набрала ответ. Не для оправдания, не для спора. Для того, чтобы поставить точку. Последнюю точку в той жизни.
«Спасибо за мотивацию тогда. Отдыхаю. И ни в чем не нуждаюсь. Ни в ваших деньгах, ни в вашем одобрении, ни в вашем обществе. Будьте здоровы.»
Я отправила сообщение и одним движением заблокировала номер. Навсегда. Потом подняла голову и улыбнулась. На столе, рядом с билетом, лежала распечатка брони отеля у моря. Не шикарного, а скромного, но в двадцати метрах от пляжа. Эти две недели были оплачены моими деньгами. Моей работой. Моей победой.
Я встала, застегнула чемодан, надела легкое пальто. Один последний взгляд на свою маленькую, обжитую крепость. Порядок. Тишина. Покой.
В такси по дороге в аэропорт я смотрела на мелькающие за окном огни. Я не думала о будущем с радужными иллюзиями. Я знала, что впереди — работа, заботы, сложности воспитания сына одной. Возможно, одиночество. Но это было МОЕ одиночество. Моя жизнь. Мой выбор.
В аэропорту было шумно и многолюдно. Я сдала багаж, прошла контроль. В руках остался только паспорт и посадочный талон. Я подошла к огромному панорамному окну, за которым стоял самолет, готовый к нашему рейсу. В синеве вечернего неба уже зажигались первые звезды.
Я достала телефон, который держала в руке все это время. Его экран снова мигал — оповещения из мессенджеров, вероятно, от коллег, которые желали хорошего отдыха. Но сейчас это не имело значения.
Я провела пальцем по экрану, зашла в настройки и активировала режим «В самолете». Все сети оборвались. Телефон замолчал, превратившись просто в камеру или книгу.
Я положила его в сумку, взяла талон поудобнее и направилась к выходу на посадку, указанному на табло. Мягкий, спокойный голос диктора объявил окончательную регистрацию на мой рейс.
Шаг за шагом я двигалась по трапу, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть старой жизни остается где-то там, далеко внизу, на перроне. Я вошла в салон, нашла свое место у иллюминатора, пристегнулась.
Самолет тронулся, набрал скорость и мягко оторвался от земли. Огни города уплывали вниз, становясь россыпью сверкающих бусинок.
Я прикрыла глаза, прислонившись головой к прохладному стеклу. Не было бурной радости. Не было триумфа. Была глубокая, бездонная усталость от битвы и тихое, теплое чувство на ее дне. Чувство, которое забыла, как оно называется. Потом я вспомнила.
Это было чувство дома. Но не места. А состояния. Состояния, когда тебе не нужно ни от кого ползти. Когда можно просто идти. А если очень повезет — лететь.
Самолет набрал высоту, выровнялся и взял курс на юг. Навстречу солнцу, морю и новой, пока еще неизвестной, но уже своей, жизни.