– Что это на тебе надето? – Елизавета Петровна окинула дочь взглядом с головы до ног, задержавшись на юбке. – Это же неприлично короткое. В твоем возрасте уже пора перестать одеваться как девчонка.
Марина машинально одернула подол, хотя юбка почти доходила до колен. Обычная офисная юбка-карандаш, купленная в прошлом месяце на распродаже. Тогда казалось – удачная находка, классический крой, нейтральный цвет.
– Мам, она же абсолютно нормальная, – Марина постаралась, чтобы в голосе не прозвучало раздражение. – Я в ней на работу хожу.
– Вот именно. Люди смотрят и думают бог знает что. Я в твои годы...
Марина не дослушала. Она слышала это сотни раз – про скромность, про «в наше время», про то, как правильно должна выглядеть приличная женщина. Вместо ответа она положила на стол конверт, пухлый, с логотипом туристического агентства.
– Это тебе, мама...
Елизавета Петровна замолчала на полуслове. Посмотрела на конверт, потом на дочь, снова на конверт.
– Что еще ты притащила?
– Открой.
Марина ждала этого момента полгода. Каждую лишнюю копейку откладывала. Тот самый санаторий с колоннами, с минеральными источниками, где мать мечтала побывать. Марина нашла его, забронировала лучший номер, все продумала до мелочей.
Елизавета Петровна вытащила путевку, пробежала глазами. Марина ждала, ну если не объятий, то хотя бы мягкого «спасибо», теплого взгляда.
Мать недовольно поджала губы и отодвинула конверт кончиками пальцев, словно он был чем-то испачкан.
– Опять ты все за меня решила.
У Марины перехватило дыхание.
– Мам, это же Кисловодск. Ты всегда хотела...
– А кто будет поливать мои фиалки? Ты об этом подумала? – Елизавета Петровна постучала пальцем по столу. – Три недели меня не будет, они засохнут.
– Я буду приезжать. Каждый день.
– Ты работаешь. Забудешь, замотаешься. И вообще, там кормят небось одной капустой. Я читала, в этих новых санаториях сплошная экономия.
Марина смотрела на мать и не могла понять, шутит та или нет. Полгода отказывать себе в кофе по утрам, в новых туфлях, в поездках с подругами. Ради вот этого?
– Мам, там ресторан с пятью залами. Меню на выбор. Массажи, бассейн, терренкуры...
– Терренкуры, – передразнила Елизавета Петровна. – Модные слова выучила. А меня спросить не догадалась – нужно мне это или нет?
Марина проглотила комок в горле. Она ждала хотя бы скупого «молодец». Того самого, ради которого жила все эти годы.
Марина опустилась на стул. Ноги вдруг стали ватными, словно тело решило за нее, что дальше стоять нет сил. Она смотрела на конверт, который мать отодвинула на край стола, и молчала.
– И потом, этот климат, – Елизавета Петровна уже расхаживала по кухне, привычно поправляя и без того идеально ровную скатерть. – Влажность там страшная, у меня сразу давление подскочит. Ты вообще думала об этом?
Марина не ответила. Она вдруг поняла, что не хочет отвечать. Впервые за много лет это странное нежелание оправдываться накрыло ее целиком.
– А дорога? Сколько там ехать? Сутки в поезде трястись? С моей-то спиной? – Мать села напротив и сложила руки перед собой, готовясь к долгому монологу. – Вот соседская Ксюша, она хоть и бедовая девка, и муж у нее совсем никудышный, пьет, но зато мать не бросает. Каждый день забегает, то с продуктами, то просто посидит.
Марина разглядывала морщинки у маминых губ, седые корни волос под слоем краски, знакомые руки с набухшими венами. Эти руки когда-то заплетали ей косички перед школой. Эти губы пели колыбельные. Куда все это делось?
– Ты меня вообще слушаешь?
– Слушаю, мам.
– Не похоже. Сидишь как истукан. Я тебе про важное говорю, а ты...
Елизавета Петровна продолжала перечислять: и номера в санаториях теперь тесные, и соседи по этажу попадаются шумные, и врачи молодые ничего не понимают, только и знают что таблетки выписывать. Марина кивала в нужных местах, но внутри нее разрасталась пустота.
Часы на стене отсчитывали минуты. Час. Полтора. Елизавета Петровна набирала обороты, переходя от санатория к общим претензиям – к одиноким вечерам, к редким звонкам, к тому, что дочь совсем отбилась от рук.
– Ты вообще понимаешь, каково мне тут одной? – Мать вскинула подбородок. – Ты хочешь меня сплавить с глаз долой, чтобы самой развлекаться?
– Мам, это подарок.
– Подарок! – Елизавета Петровна всплеснула руками. – Подарок должен быть приятным. А это... Ты это купила, чтобы совесть свою успокоить. Отправила мать куда подальше и живи спокойно, да?
Марина медленно поднялась. Ноги все еще не слушались, но она заставила себя взять конверт. Пальцы сжали плотную бумагу.
– Ты права, мам. Тебе там будет неудобно. Я сдам путевку.
Елизавета Петровна замолчала. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, как у человека, который готовился к долгому бою, а противник вдруг сложил оружие.
– Что значит – сдашь?
– То и значит. Верну деньги. Ты права, я не подумала.
– Марина, положи конверт на место.
– Зачем? Ты же не хочешь ехать.
– Я не говорила, что не хочу! Я говорила, что ты должна была спросить! – Мать повысила голос, и на щеках выступили красные пятна. – Ты всегда так – сделаешь по-своему, а потом удивляешься, что мне плохо!
Марина прижала конверт к груди и направилась к прихожей. Сердце колотилось где-то в горле, но решимость придавала ногам твердости.
– Куда ты пошла? Марина! Я с тобой разговариваю!
– Мам, я устала.
– Устала она! – Елизавета Петровна выскочила следом, схватив дочь за локоть. – Я на тебя жизнь положила! Мы голодали, отец твой нас бросил, а я тебя одна поднимала! И вот благодарность?
Марина обернулась. Посмотрела на мать, на ее трясущиеся от гнева губы, на побелевшее от злости лицо.
– Ты же сама сказала, что не хочешь.
– Я сказала, что ты меня не спросила!
– Хорошо, спрашиваю. Мам, ты хочешь поехать в Кисловодск?
Елизавета Петровна задохнулась от возмущения.
– Ты издеваешься? Ты специально меня доводишь? Робот бессердечный, вот ты кто! Положи путевку на место, я еще подумаю!
Марина осторожно высвободила локоть из материнской хватки. Конверт она так и не выпустила.
– Я позвоню тебе завтра, мам.
И закрыла за собой дверь прежде, чем Елизавета Петровна успела ответить.
Проклятия догнали Марину уже на лестничной площадке, глухо прорываясь сквозь закрытую дверь. Что-то про неблагодарность, про загубленную молодость, про то, что она еще пожалеет. Марина не остановилась, не обернулась. Ноги сами несли ее вниз по ступенькам, мимо почтовых ящиков с облупившейся краской, мимо случайных соседей.
На улице накрапывал мелкий дождь. Марина подставила лицо каплям и несколько минут просто стояла посреди тротуара, вдыхая запах мокрого асфальта. Прохожие обходили ее, кто-то недовольно цокнул языком, но ей было все равно. Конверт с путевкой по-прежнему был у нее, и Марина вдруг подумала, что ведь можно поехать самой. Кисловодск, колонны, царские ванны и никаких упреков за завтраком.
Она шла без цели, пока не остановилась у витрины маленького кафе на углу. Теплый свет падал на столики с белыми скатертями, на вазочки с живыми цветами, на людей, которые спокойно ужинали, не торопясь никуда. Марина толкнула дверь и вошла.
– Добрый вечер, – официант подал меню с искренней приветливостью. – Вы одна?
– Да, – Марина сама удивилась тому, как легко прозвучало это слово.
Она выбрала столик у стены, подальше от других посетителей. Села, расправила салфетку на коленях и открыла меню. Глаза сразу нашли строчку с самым дорогим десертом – грушевый тарт с карамелью и соленой помадкой. И бокал красного вина, терпкого, выдержанного.
Мама назвала бы это безумием. Выброшенными на ветер деньгами. Марина представила сжатые губы, укоризненный взгляд, бесконечное «я в твои годы...» и сделала заказ.
Вино оказалось густым и чуть терпковатым на языке. Марина сделала глоток и откинулась на спинку стула. Странное ощущение расползалось по телу – легкость там, где много лет давила тяжесть. Она вспомнила, как в детстве боялась получить четверку, потому что мама целую неделю молчала после каждой «позорной» оценки. Как в институте выбрала экономику вместо филологии, потому что «это несерьезно». Как три года встречалась с Димой, которого любила, но рассталась, потому что мама каждый день капала на мозги, что он «без перспектив».
Тарт был нежным и таял во рту. Марина смотрела на тающую карамель и думала, что не помнит, когда последний раз делала что-то просто потому, что хотела. Не ради маминого одобрения, не ради скупого «молодец», а для себя.
Телефон в сумке завибрировал. Потом еще раз. И еще. Марина достала его, посмотрела на экран – семь пропущенных от мамы, три голосовых сообщения – и выключила...
Она допила вино, доела десерт и попросила счет. Оставила щедрые чаевые, потому что так захотелось, и вышла на вечернюю улицу. Дождь уже закончился, и над крышами проступало чистое небо с первыми звездами.
Марина подумала, что первый шаг – самый трудный – она уже сделала. Позволила себе быть важнее чужих ожиданий.
Дорогие мои! Если вы не хотите потерять меня и мои рассказы, переходите и подписывайтесь на мой одноименный канал "Одиночество за монитором" в тг. Там вам предоставляется прекрасная возможность первыми читать мои истории и общаться лично со мной в чате) И по многочисленным просьбам мой одноименный канал в Максе. У кого плохая связь в тг, добро пожаловать!