Людмила узнала, что мать умерла, в шесть утра, по звонку из больницы.
— Людмила Павловна? Ваша мама, Надежда Фёдоровна Горшкова... Сегодня ночью. Сердце.
Людмила сидела на кровати. Телефон в руке. Рядом спал Олег — муж, четырнадцать лет брака.
Она тронула его за плечо.
— Олег. Мама умерла.
Он повернулся. Не открыл глаза.
— Ммм? Какая мама?
— Моя мама. Умерла. Ночью.
— Ааа... Ну... Соболезную. — Зевнул. — Во сколько рыбалка?
Людмила смотрела на него. Три секунды. Пять. Десять.
— Олег. Моя мать умерла.
— Я слышал, Люд. Ну а что я сделаю? Она болела, мы знали. Ты давай... организуй там всё. Деньги на карте. — Он натянул одеяло. — Мне к семи на Волгу, Серёга уже лодку спустил.
Людмила встала. Ушла на кухню. Включила чайник. Чайник закипел. Она не налила. Стояла и смотрела в окно.
Февраль. Ростов-на-Дону. За окном — серый рассвет и голуби на карнизе.
Мама. Надежда Фёдоровна. Шестьдесят восемь лет. Два инфаркта. Последние три года — интернат, потому что Олег сказал: «Или я, или она. В двушке с твоей матерью я жить не буду».
Людмила выбрала Олега. Потому что куда деваться с двумя детьми, ипотекой и зарплатой двадцать шесть тысяч?
Мама не обиделась. Мама никогда не обижалась. Мама сказала: «Люд, ты правильно делаешь. Олег — муж. А я — старуха. Справлюсь». И уехала в интернат «Тёплый дом» на окраине города. Четырнадцать тысяч в месяц из пенсии. Комната на двоих. Соседка — глухая бабушка Зоя, которая кричала по ночам.
Людмила приезжала раз в месяц. Привозила яблоки, журналы, крем для рук. Мама каждый раз говорила: «Люд, не мотайся. У тебя свои дела». И каждый раз, когда Людмила уходила, мама стояла у окна и махала рукой. До тех пор, пока машина не скрывалась за поворотом.
Теперь — некому махать.
---
Похороны назначили на среду.
Людмила организовала всё сама. Морг — восемнадцать тысяч. Гроб — двадцать две. Место на кладбище — бесплатное, спасибо статусу ветерана труда. Поминки — в столовой при церкви, девять тысяч. Всего — под пятьдесят.
Деньги взяла из заначки, которую прятала от Олега на случай «если что». Четырнадцать лет откладывала по тысяче-две с каждой зарплаты. Олег не знал. Олег вообще мало что знал о её жизни — его интересовала рыбалка, футбол и ужин в семь.
В среду утром Людмила одела чёрное платье. Сказала детям — Даше, двенадцать, и Мише, девять:
— Одевайтесь. Едем к бабушке. Попрощаться.
Даша заплакала. Миша спросил: «А бабушка теперь где?»
Олег вышел из ванной. Джинсы, свитер, куртка.
— Олег, ты так?.. Ладно. Поехали.
— Куда?
— На кладбище. Похороны.
— Аааа. Люд, я думал тебе сказать... — Он почесал затылок. — Серёга зовёт на рыбалку. Последний лёд. Через неделю уже растает.
Пауза.
— Олег, у меня похороны матери. Сегодня.
— Я понимаю. Но что я там буду делать? Я же её не знал особо. Она последние три года в интернате...
— Ты её туда отправил.
— Я?! Мы вместе решили!
— Ты сказал: «Или я, или она».
— Ну... ну это нормально. Квартира — сорок два метра, два ребёнка, тёща с давлением... Ладно, Люд, не начинай. Я вечером приеду. Помяну.
Он взял рюкзак — тот самый, в котором удочки — и вышел.
Людмила стояла в коридоре. Даша смотрела на маму из комнаты.
— Мам, а папа не поедет?
— Нет, Даш. Папа занят.
Даша хотела что-то сказать, но промолчала. В двенадцать лет дети понимают больше, чем думают взрослые.
---
На кладбище было семь человек. Людмила, Даша, Миша. Валентина — мамина подруга по интернату. Алла Степановна — соседка по старой квартире, восемьдесят один год, приехала на такси за тысячу двести. Священник. И могильщик.
Семь человек на прощание с женщиной, которая сорок два года проработала на заводе «Ростсельмаш», вырастила двоих детей (Людмила и брат Павел, который живёт в Канаде и прислал перевод — двадцать тысяч — вместо себя), семнадцать лет ухаживала за парализованным мужем и ни разу в жизни не пожаловалась.
Валентина положила на гроб три гвоздики и тихо сказала:
— Надюш, ты была самая светлая в нашем интернате. Прости, что мало сидели вместе.
Алла Степановна перекрестилась и заплакала.
Миша держал маму за руку и не понимал, почему все плачут, но чувствовал, что надо молчать.
Даша стояла отдельно, смотрела на фотографию на кресте и думала: «Бабушка, я помню, как ты учила меня лепить пельмени. Ты говорила: "Главное — защипывать края, чтобы начинка не убежала". Я теперь всегда защипываю».
Олег вечером приехал. Пахло рыбой и пивом. Сказал: «Ну как, нормально прошло?» Людмила ответила: «Нормально». И ушла мыть посуду.
---
Месяц Людмила молчала. Ходила на работу — бухгалтерия оптовой базы. Готовила ужин. Проверяла уроки. Стирала. Гладила. Ложилась в полночь. Вставала в шесть.
И думала.
Она думала о том, что четырнадцать лет её жизни были похожи на мамин интернат. Комната на двоих с человеком, который не слышит. Режим. Еда по расписанию. Тишина без тепла.
Она думала о том, что мама последние три года жила в казённой комнате, а Олег — в квартире, которую Людмила оплачивала наравне с ним. Ипотека — двадцать четыре тысячи. Половина — её.
Она думала о том, что Олег за четырнадцать лет ни разу не сказал: «Люда, спасибо». Ни за еду, ни за стирку, ни за детей, ни за то, что она встаёт в шесть и ложится в полночь.
И она думала о фразе, которую мама сказала ей в последний визит. Людмила привезла яблоки, а мама взяла её за руку, посмотрела в глаза и сказала:
— Люда. Не повторяй. Не терпи ради «семьи». Семья — это когда вместе. А когда одна — это не семья. Это привычка.
Людмила тогда отмахнулась: «Мам, ну ты что». А мама сжала её руку крепче и сказала:
— Обещай.
— Что?
— Что не будешь терпеть. Что однажды — встанешь и уйдёшь. Обещай старой матери.
Людмила пообещала, чтобы мама успокоилась.
Теперь мамы нет. А обещание — есть.
---
Через месяц после похорон Людмила пришла домой раньше обычного. Олег сидел перед телевизором, футбол. Дети — у бабушки (мать Олега, та самая, которая при жизни Надежды Фёдоровны говорила: «Ну правильно, сдали в интернат, нечего молодым жизнь портить»).
Людмила положила на стол три документа.
Олег посмотрел.
— Что это?
— Первый — заявление о разводе. Подала сегодня.
Олег моргнул.
— Что?..
— Второй — выписка из Росреестра. Квартира оформлена на меня. Материнский капитал, моя доля ипотеки, доказательства оплаты. Адвокат сказал — шансов у тебя ноль.
— Люда, ты что...
— Третий — справка от нотариуса. Мама оставила мне наследство. Квартиру в старом доме на Пушкинской. Ту самую, в которой мы выросли. Которую ты хотел продать, но мама переписала на меня пять лет назад. Без твоего ведома. Потому что она знала.
— Что знала?!
— Что ты не придёшь на её похороны.
Олег встал. Сел. Встал снова.
— Люда. Это из-за рыбалки?! Из-за одной рыбалки?!
— Нет, Олег. Это из-за четырнадцати лет. Рыбалка — это просто последняя капля. Которая показала мне, кто ты.
— Я — нормальный мужик! Я работаю, деньги приношу...
— Ты приносишь тридцать пять тысяч и считаешь, что этого достаточно. Из них десять — на рыбалку и снасти. Итого двадцать пять. А я приношу двадцать шесть, плачу половину ипотеки, кормлю, стираю, вожу детей в школу и к врачу. И за четырнадцать лет — ни одного «спасибо».
— Это что — претензии?!
— Это факты. Прочитай документы. Адвокат ждёт твоего звонка.
Людмила повернулась и пошла к двери.
— И куда ты?! — крикнул Олег.
— На Пушкинскую. В мамину квартиру. Там ремонт нужен, но это — мой дом. Мой, Олег. Не наш. Мой.
Дверь закрылась.
---
Развод прошёл через три месяца. Олег пытался «спасти семью» — звонил, писал, приезжал. Один раз — с цветами. Один раз — с мамой, которая говорила: «Люда, ну бабы дуры, все ругаются, но разводиться-то зачем?» Один раз — пьяный, в два ночи.
Людмила не открыла ни разу.
Квартиру на Пушкинской она отремонтировала за три месяца. Деньги — из заначки и мамино наследство. Двушка. Старый дом, высокие потолки, паркет. Даша выбрала комнату с видом на каштан. Миша — с видом на двор, где мальчишки гоняли мяч.
На кухне Людмила повесила мамину фотографию. Ту самую — молодая Надежда Фёдоровна, завод «Ростсельмаш», семьдесят четвёртый год, улыбается в камеру в синем рабочем халате.
Каждое утро Людмила варила кофе, смотрела на фотографию и говорила:
— Мам, я сдержала обещание.
И ей казалось — мама улыбается чуть шире.
А может, просто свет так падал.
---
Бывало ли у вас так, что один поступок (или один НЕ-поступок) близкого человека открывал вам глаза на всё? Что стало вашей «последней каплей»? Расскажите — здесь не осудят.