Жила-была в отдельной квартире, не в коммуналке, слава богу, старушка Анна Петровна. И было у нее двое детей: сынок Костя и дочка Лида.
Сынок Костя – это было, можно сказать, главное произведение Анны Петровны: с младенчества она его боготворила. Он у нее и самый умный, и самый красивый, и будущий академик. Костя вырос, женился на девице с претензией, на Раисе, и поселился в новом районе. Навещал мать по большим праздникам – на Новый год, скажем, и на День рождения свой собственный обязательно заезжал, подарок получить. Звонил, правда, иногда, особенно когда нужно было что-то: копеечку подбросить, старое кресло забрать. Анна Петровна на каждый такой звонок млела, как девушка.
- Костечка мой позвонил, умный он у меня, занятой.
А дочь Лида жила в двух остановках на автобусе от мамы. И была она, что называется, всегда под рукой: то картошку привезет, то в поликлинику сводит, то шторы постирает. Каждый день, как на службу. И слушала при этом бесконечный материнский репертуар:
- А Костя вчера звонил… Вот Костя бы так не смог, у него работа мозговая… Квартиру ему, квартиру обязательно оставлю, мужчине в жизни опора нужна, а ты, Лидуся, замужем, у тебя муж есть.
Лида сначала молчала. Потом стала вздыхать. Потом – огрызаться.
– Мам, да он тебе раз в полгода звонит, а я тут каждый день.
– Ну что ты, – обижалась Анна Петровна. – Он мужчина, у него семья, карьера. Ему тяжелее.
Однажды, после того как Анна Петровна в десятый раз за обедом завела песню про квартиру для Кости, Лида взяла и поставила на стол чашку с такой силой, что ложка подпрыгнула.
– Знаешь, что, мама? Я больше не могу. Или ты пишешь завещание на нас обоих, пополам, как положено нормальным людям. Или… Или пусть твой сыночек, свет очей твоих, теперь тебе компот варит и белье на пятой этаж таскает, а я – в отпуск на месяц. Устала.
Анна Петровна аж поперхнулась киселем.
– Как ты можешь! Да я тебя… Да как ты смеешь условия ставить? Я же мать. Костик мой…
– Твой Костик, – холодно сказала Лида, уже надевая пальто, – даже номер твой, по-моему, не знает наизусть. Он его из записной книжки набирает. Решай.
И ушла: не на день, не на два, на целый месяц.
Анна Петровна была в панике: холодильник пуст, лекарства не куплены, пол немытый. Она стала звонить Косте. Тот поднял трубку, бодро сказал:
- Алло, мама, как дела?
Выслушал жалобы на Лиду, крякнул и сказал:
- Ну, она всегда была с характером, ты не волнуйся. У нас тут с Раей свои проблемы, плитка на кухне отклеилась. Позвони как-нибудь в следующий раз, ладно? Целую.
Щелчок, больше он трубку не брал и сам не звонил, видимо, номер из записной книжки потерял или что.
Прошла вторая неделя. Анна Петровна, полуголодная, в пыльной квартире, сидела и смотрела на портрет Кости в выпускном альбоме. Умный, красивый. И какой-то он… картонный. А вспоминалось почему-то, как Лида, уже взрослая, после работы мыла ей спину, когда та сломала руку. И как ворчала, но варила ее любимый перловый суп.
На третьей неделе появился страх остаться одной, в беспорядке, в тишине, где звонок телефона – событие.
Тут дверь открылась. Вошла Лида, с сумками продуктов, хмурая, как туча.
– Ну что, – спросила она, не глядя на мать, – решила?
Анна Петровна заплакала:
– Решила, – прошептала она. – Сделаю завещание на двоих, пополам. Только не бросай меня, дочка.
Лида молча вздохнула, поставила сумки на кухне и пошла за тряпкой. Мыть полы.
– Завещание, – бросила она через плечо, – напишем завтра. Я к нотариусу тебя записала.
И вот что интересно. После того как бумага была подписана, жизнь как будто выправилась. Костя, узнав (видимо, от кого-то другого), что сестра «вынудила» мать разделить квартиру, завещать пополам, возмущался по телефону целых пятнадцать минут.
Шли годы, Анна Петровна старела, а завещание, по которому всё было поровну, лежало себе тихонечко, никому не мешая. Лида продолжала свой ежедневный труд: борщи, уколы, походы в поликлинику. Казалось бы, всё устоялось.
Но нет, граждане, тишина в нашей истории – штука обманчивая. Как гром среди ясного неба новость прилетела, Лида узнала от одной сердобольной соседки, что её братец Костик участил телефонные и личные визиты в Лидочкино отсутствие. Не просто «как дела, мам?», а вёл долгие, душевные беседы, а потом та же соседка, позвонила:
- Анна Петровна-то мне вчера сказала, что, пожалуй, квартиру надо на Костю оформить, ему, кормильцу, важнее. А ты, говорит, Лида, и так справишься.
Лиду, можно сказать, как обухом по голове стукнули. Всю жизнь, как ломовая лошадь, а финал-то предсказуем: «Костику надо». Сердце в ней окаменело от обиды. И тут, надо сказать, в ней проснулась холодная, расчётливая решимость.
- Нет уж, брат, — подумала она, глядя в стену, будто сквозь неё видя довольную физиономию Костика, — теперь я тебя опережу.
Выждав момент, когда Анна Петровна была в особенно благодушном настроении после компота из сухофруктов, Лида и говорит:
— Мама, а давай мы с тобой всё по-честному сделаем. Чтобы потом Костя никаких претензий не имел. Вот есть такая штука — дарственная. Оформим сейчас, и всё будет у всех справедливо, на двоих, как ты и хотела, а то завещание… Кто его знает, что потом будет.
Анна Петровна, помня былой урок, немного засомневалась:
— А на двоих точно?
— Конечно, на двоих, — твёрдо сказала Лида, глядя матери в глаза. — Как ты и хочешь.
И вот настал день икс. Лида, деятельная и собранная, свозила мать в МФЦ, в окошко «Одно окно».
Анна Петровна, в свои девяносто с лишним, плохо видя и плохо соображая в бумагах, лишь кивала. Специалист, девушка уставшая, тыкая пальцем:
- Здесь, бабушка, распишитесь. Вы понимаете, что право собственности переходит?
- Переходит, переходит, — кивала Анна Петровна, — детям же, всё правильно.
Ей показали, где ставить автограф. Очки её лежали в сумочке. Лида ловко подхватывала все бумаги, копии, ни одной матери в руки не дала.
- Я, мамуля, всё сохраню.
И сохранила. Только в графе «одаряемый» в договоре дарения стояло одно-единственное имя: Лида. Вся квартира, целиком, была подарена ей.
Прозрение наступило, как водится, с опозданием и от сынка. Буквально через неделю, будто почуяв неладное, в гости пожаловал сам Костик: не с пустыми руками — с коробкой дорогих конфет. Цель визита была благородна: помочь маме «узаконить её добрую волю» и переписать квартиру на него, настоящего наследника.
Каково же было его изумление, когда в ходе душевной беседы и рассмотрения документов выяснилось, что квартира-то уже не мамина, она принадлежит Лиде по дарственной.
В доме поднялся крик, каких стены не слыхали. Анна Петровна заломила руки:
- Да как же так, Лидка, я же на двоих хотела, а ты меня обманула.
Костик метал громы и молнии, называя сестру мошенницей, захватчицей и негодяйкой в юбке. Лида молчала и смотрела на них: на мать, которая снова поверила сыночку, и на брата, который примчался не к старухе-матери, а к квадратным метрам.
И что вы думаете? Не простили они Лиду, не стали разбираться. Анна Петровна, ведомая любимым Костечкой, отправилась прямиком в городскую прокуратуру. Шли, держась под руки, как бойцы за правду.
- Защитите, — плакала Анна Петровна, — дочь-воровка старую мать обокрала, ввела в заблуждение! Хотела подарить на двоих, а она всё себе.
Прокурор, человек обязательный, вник. И подал иск в суд, требуя признать тот договор дарения недействительным. Мол, старушка была введена в заблуждение коварной дочерью.
Суд первой инстанции, выслушав всё, глянув на видео из МФЦ, где Анна Петровна слепо ставит крестики, а Лида деловито руководит процессом, возмутился.
- Да тут прямое нарушение, - решили судьи. - Старушкой воспользовались.
И отменили дарение целиком. Квартира вернулась Анне Петровне. Лида же ещё и госпошлину заплатила. Казалось бы, торжество справедливости и сыновней любви.
Но тут включился суд апелляционный, куда Лида жалобу отнесла. Судьи там, видать, дотошные сидели, в бумаги вникли поглубже и увидели интересную штуку: да, Лида поступила некрасиво, да, мать не читала, но было ли у Анны Петровны желание подарить квартиру сыну? Было! Она же завещание на двоих писала. Она в суде сама сказала: «Хотела детям, поровну». Значит, воля дарить была. А вот воля дарить всё только дочери - её не было. Она под влиянием заблуждения действовала.
И постановил апелляционный суд мудрое, соломоново решение. Не отменять всё, а признать недействительным договор только в части, где Лида получила лишнюю половину — ту, что предназначалась Костику, так что в итоге вышло: одна половина квартиры (как бы доля Костика) вернулась матери. А вторая половина так и осталась у Лиды. Потому что дарение этой половины не оспаривалось, да и, в сущности, было заслуженной платой за десятилетия ухода, хоть и оформленной не по совести, а по холодному расчёту.
Кассация эту мудрость подтвердила. Жалобу Анны Петровны (а по сути — Костика, который стоял за её спиной) не удовлетворили.
Так и осталась Анна Петровна в своей квартире, но уже не полновластной хозяйкой, а совладелицей. Вторую половину держала та самая дочь, «мошенница»
Пока суды тянулись, для Анны Петровны неожиданным благом стало внимание сына. Костик появлялся не каждый день, но часто. Приезжал, садился в кресло, обсуждал с матерью перспективы процесса, распалялся, как негодяйка-сестра обманула, и уверял, что адвокат у него - «зверь», всё вывернет. Анна Петровна слушала, пила его слова, как целебный бальзам, и радовалась. Сын рядом! Заботится! О деле её, о будущем.
Вот только от этих визитов, граждане, еда в холодильнике сама собой не прибавлялась, а пыль на комоде не исчезала. Костик, поговорив о высоком — о квадратных метрах и судебных перспективах, удалялся, оставляя после себя лишь окурки и пустую чашку от чая, который он, впрочем, заваривал себе сам.
Он бился, как лев, но не за здоровье матери, а за отмену дарения целиком. Мечтал увидеть в собственниках на квартиру одну-единственную фамилию — свою. Но, как мы знаем, не вышло. Вышло половинчато.
А жизнь-то, между тем, требовала ухода за старушкой. Соцработник, которого приставили после первого скандала, ходил, конечно. Но сравниться с Лидой? Та и готовила на раз-два, и уколы ставила, и в поликлинику вела. Внучка, Лидина дочь, два раза в неделю прибегала: полы мыла, окна протирала, стирала. А соцработник — раза два в неделю заскочит, протрёт по верхам, да и ладно. И не в обиду ей, сил-то у неё, у молодой девушки, на десять таких старушек хватит, но и график у неё, и зарплата... Одним словом, формальность.
Анна Петровна после окончательной кассации поплакала в тишине. Поплакала от обиды на дочь, от краха сыновних надежд и от вдруг нахлынувшей, страшной ясности: квартира теперь в странном подвешенном состоянии (половина её, половина — Лиды), сын снова пропал в тумане «важных дел», а лежать-то старой и болеть одной всё так же страшно.
И тут, представьте, Лида снова стала забегать. Не как прежде — каждый день, с сумками и заботами, а пару раз в неделю. Принесёт продуктов, сготовит на два дня, уберёт. Деловито, молча, без прежних разговоров, как специалист по жизнеобеспечению.
И однажды, когда Анна Петровна попыталась ворчливо спросить, почему та не зашла вчера, когда давление скакало, Лида поставила кастрюлю на стол и сказала чётко, холодно, глядя в окно:
— Мама, чаще не могу, у меня своя жизнь. Если тебе нужен ежедневный уход и готовка — звони Косте. Ты же ему квартиру обещала, или полквартиры, как там теперь... Пусть он и проявляет заботу, а то, как квартиру — ему, а как ухаживать за тобой - я? Нет, так не пойдёт. Справедливость, она на то и справедливость, чтобы всем поровну. И хлопоты в том числе.
Сказала и ушла, оставив Анну Петровну одну в тишине и тоске по тому времени, когда дочь приходила каждый день, когда внучка забегала, а теперь и носа не показывает, а про правнуков вообще можно забыть. А сын... сын был далёкой, светлой, но совершенно бесполезной мечтой.
*имена взяты произвольно, совпадения случайны. Юридическая часть взята из:
Определение Первого кассационного суда общей юрисдикции от 01.03.2023 N 88-5133